Глава 7
Луна, огромная и холодная, висела в бездонном бархате ночи, проливая на море призрачное серебро. Даниэль стояла на самом краю мокрого песка, где волны, словно усталые вздохи, лизали ее босые ноги, оставляя ледяные кружева пены. Вода перед ней была не просто темной – она была чернильной, живой тканью, на которой совершенно, неестественно четко отражалась лунная дорожка. Она казалась не отражением, а вторым светилом, утонувшим в бездне, зовущим и опасным.
Она не просто смотрела на эту лунную дорожку. А впивалась в нее взглядом, как в экран проектора, на котором снова и снова прокручивался один и тот же кошмарный сценарий. План спасения Минхо. Каждый шаг, каждое "если", каждое "но". Они изгрызли его до мельчайших деталей за эти полгода, повторяя до тошноты, пока он не въелся в кости, не стал частью ее дыхания.
— А ведь прошло 6 месяцев, — прошептала Даниэль. — Завтра все решится.
Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Холодный ветер с моря трепал ее длинные волнистые волосы. Она вдохнула полной грудью, чувствуя что в её жилах снова начала течь черная кровь. Тот заряд, которым выстрелил в неё Дженсон оказался замедляющим силу шиза. Долгое время девушка ничего не чувствовала, никого не ощущала.
— Приятно снова почувствовать эту дрянную силу, — усмехнулась она, облизывая пересохшие губы.
Тишину ночи внезапно разрезал голос, прозвучавший прямо за ее спиной.
— Так и знал, что ты здесь, — Томас вышел из тени прибрежных камней, его шаги глухо отдавались по влажному песку.
Она резко обернулась, песок скрипел под ее босыми ногами. В холодном свете луны она увидела его лицо – усталое, напряженное. Он медленно приближался.
— Тоже не спится? – спросила она, и в ее голосе сквозило не столько удивление, сколько общее для них обоих беспокойство.
— Да, – признался он, остановившись рядом и устремив взгляд в ту же черную бездну моря. — Волнительно до чертиков. Столько месяцев... Целых полгода готовились к спасению Минхо, а сейчас... Страшно, что все пойдет не по плану, — его голос выдавал редкую, почти детскую уязвимость.
— Не зря мы готовились, Томми, – сказала она, стараясь звучать тверже, чем чувствовала. Ее рука легла ему на плечо – жест поддержки, отягощенный грузом ответственности. Пальцы слегка впились в ткань его рубашки. — Не переживай. Вызволим его.
Томас слабо улыбнулся в ответ, его взгляд на мгновение задержался на ее лице, ища уверенности, а затем снова уплыл к лунной дорожке. Тишину заполнил лишь шум прибоя.
— А ты как себя чувствуешь? – спросил он неожиданно, поворачиваясь к ней. В глазах читалась забота, смешанная с тревогой за завтрашний день. Она была их главной силой.
— Сила снова во мне, – ответила Даниэль, и на ее губах мелькнула дерзкая, чуть горькая усмешка. — Так что прикрою ваши задницы, не сомневайся, — рука соскользнула с его плеча, принимая более отстраненную, боевую позу.
— Я знаю, что сейчас это... чертовски неуместно, – начал Томас, запинаясь и полностью разворачиваясь к ней. Его лицо стало серьезным, напряженным. — Но все же... Почему ты спасла нас в тот день? В день нашего прибытия на базу?"
Даниэль резко поджала губы. Ее взгляд отпрянул от него, устремившись в темноту за морем. Она глубоко, с усилием вдохнула соленый воздух, словно собираясь с духом.
— Это все... из-за Ньюта, – начала она тихо, голос слегка дрожал. — Рассказывал он тебе или нет... но до того, как ему стерли память... мы были вместе. Любили друг друга, — пауза. — И в тот день, когда вас доставили... я увидела вас. И... Ньют. Он показался мне жутко знакомым. Что-то здесь, – она прижала кулак к груди. — Кричало, велело помочь ему. Я... просто шла на поводу у этих чувств. Помогла вам сбежать, потому что знала... знала, как вы ему дороги, — она медленно повернула голову, ее глаза, блестящие от влаги в темноте, встретились с его. — А он... дорог мне.
— Счастливая случайность оказаться нам рядом с Ньютом, – с облегчением, легко засмеялся Томас, напряжение в его плечах немного спало.
— Да, – усмехнулась в ответ Даниэль, но в ее глазах была тень. — Если бы вы не были ему так близки... боюсь, помогать не стала бы, — она помолчала, глядя на свои руки. — Ну и... в добавок... – голос стал тише, нежнее. — Ты... напомнил мне моего брата.
— А... не подскажешь, как его зовут? – спросил Томас, любопытство перевесило осторожность.
— Чак, – ответила Даниэль, и теплая, ностальгическая улыбка тронула ее губы при воспоминании.
Словно невидимый удар обрушился на Томаса. Весь воздух вышел из его легких. Он остолбенел. Лицо побледнело до мертвенной белизны, глаза расширились в немом ужасе и потрясении. Мальчик. Тот самый мальчик, о котором она говорила с такой болью... Он был с ними в Лабиринте. И он погиб, спасая Томаса. Имена не складывались в голове – Чак, зараженный... и Чак, самоотверженный мальчуган из лабиринта.
— Погоди... – голос Томаса сорвался, стал хриплым. — Он ведь... он был заражен? Ты так говорила... – он отчаянно искал лазейку, надежду на ошибку.
— Мне так сказали, – пожала плечами Даниэль, ее улыбка сменилась нарастающим недоумением от его странной реакции.
— Стоп... – Томас сделал шаг к ней, его глаза впились в нее с мучительной интенсивностью. — То есть... ты его не видела? После... заражения?
— Нет, – ответила она, недоумение перерастало в тревогу. — Да что с тобой, Томас? Ты белый как полотно.
— Понимаешь... – Томас сглотнул ком в горле, его руки сжались в кулаки. Говорить это было невыносимо. — Твой брат... Чак... Он был с нами. В Лабиринте, — он увидел, как вся кровь отхлынула от ее лица. — Он выбрался с нами... но... Его не стало. Он... он защитил меня, — голос Томаса дрожал, предательски срываясь. — От пули. Ее пустил Гали.
— Мой брат... – полушепотом, как эхо, сорвалось с ее губ. Она застыла, словно превратилась в каменную статую. Нижняя губа предательски задрожала. — Они... врали? Все это время... врали мне? – с каждым словом ее глаза наполнялись все большей, невыносимой болью. Слезы не капали, а заливали их, делая огромными и пустыми. — А я думала... А он... оказывается... – голос срывался, слова терялись в комке горла. — Боже... Чак... – глухой стон вырвался наружу.
Руки взметнулись ко рту, зажимая рыдающий крик, который рвался из груди. Ноги подкосились, не выдержав тяжести новости, и она рухнула на колени в холодный, мокрый песок. Волна – нет, цунами – боли, отчаяния, глубочайшего предательства и осознания утраты накрыла ее с головой. Все тело содрогнулось в немом рыдании. Перед глазами пронеслись, как обжигающие молнии, воспоминания: пухленькие щеки, озорной смех, маленькие теплые руки Чака – ее любимого младшего брата. Все это было украдено. Ложью. Томас осторожно опустился рядом на песок, не решаясь прикоснуться, видя, как ее физически корчит от невыносимого горя.
Дрожащей рукой он полез в карман. Достал деревянную фигурку — памятный знак от мальчика, который верил в обещание.
— Это... – прошептал Томас, протягивая ее. Голос был полон вины и сострадания. — Он... Чак... хотел, чтобы я передал это... его семье. Я обещал ему... что выведу его... и найду... близких ему людей.
Даниэль медленно, будто сквозь толщу воды, подняла руку. Пальцы судорожно сжали маленькую, грубую фигурку. Она прижала ее к сердцу так крепко, что костяшки пальцев побелели, словно пытаясь вдавить в грудь частичку того, что было навсегда потеряно.
— Чак... – едва слышный, разбитый шепот сорвался с ее губ.
Слезы текли непрерывным потоком по ее щекам, оставляя блестящие дорожки в лунном свете. Она не пыталась их смахнуть, не стыдилась этой всепоглощающей слабости. Но сквозь пелену горя и слез разгорался адский огонь. Боль сжимала сердце ледяной рукой, а затем переплавлялась в ярость. Отчаяние кристаллизовалось в леденящую, всесокрушающую ненависть. Она ненавидела "Порок" – за чудовищную ложь, за украденные годы, за пытку неведения, за смерть брата. Ненавидела каждого врача, каждого солдата, каждого причастного к этой машине лжи и смерти. Ненавидела мир, допустивший такое. Эта ненависть пылала в ее глазах ярче любой луны, жгла изнутри, выжигая слезы и оставляя лишь одно требование – мести. Она сидела на коленях на краю бескрайнего, равнодушного моря, сжимая в руке последнюю, жалкую память о невинности, растоптанной системой. Боль была всепоглощающей, неописуемой, и только всепожирающая ненависть давала силы не рассыпаться в прах прямо здесь и сейчас.
Даниэль смотрела на эту фигурку, не зная что и сказать. Томас поглаживая её по спине, стараясь успокоить, унять боль. Но она была сильнее. Намного.
— Все это время...
— Мне жаль, что так вышло. Извини, что не смог защитить его, — шептал Томас, чувствуя вину, которая не должна быть в нем.
— Нет, ты не виноват и кто этот Галли? Какого хрена он пустил пулю в ребенка? — рыкнула девушка и взглянула на Томаса.
— Тоже был с нами в лабиринте. Его заразили и... — резко замолчал он. — Не переживай. Он тоже мертв.
— Слава богу, иначе лично расправилась бы с этой тушей мяса, — рыкнула Даниэль и выпрямилась, смотря на луну. — Скажи... он был счастлив? — она снова поджала губы. — Хотя бы немного.
— Чак был славным малым. Искренним, резвым. Он был счастлив. Ему не было больно, — сказал Томас.
— Тогда славно, — с улыбкой кивнула девушка. — Так и не встретилась с ним. Может и к лучшему. Не хотелось бы, чтобы он увидел какой я монстр.
— Ньют до сих пор не вправил тебе мозги? — возмутился Томас.
— Ты о чем, Томми? — прищурившись спросила Даниэль.
— Когда уже поймешь, что ты не монстр. Нет твоей вины в том, что сделал с тобой «Порок». Просто воспользуйся этой силой против них, а дальше вдруг найдем лекарство и ты снова заживешь как захочешь, — пытался поддержать её Томас.
— Спасибо, Томми, — через боль улыбнулась девушка. — Я рада, что больше не одинока. И обещаю, сделаю все, чтобы вызволить Минхо. Он не должен испытать то, с чем столкнулась я.
***
Машина, потрепанный внедорожник с хрипящим двигателем, мчалась по разбитой дороге, едва не цепляя колесами насыпь. Впереди, как гигантская стальная гусеница, извивался товарный состав. Его грохот заполнял ночь – лязг колес, рев дизеля, вибрация, передававшаяся по земле прямо в кости. Томас, вцепившись в ручку двери, не отрывал глаз от темного силуэта задней платформы последнего вагона. Его цель.
— Ближе, Винс! Еще ближе! — закричал он, перекрывая шум. Голос сорвался от напряжения.
Ладони скользили по холодной ручке, сердце колотилось где-то в горле, смешивая страх с адреналиновой дрожью.
Винс, стиснув челюсти так, что выступили желваки, впился взглядом в узкую полосу железной дороги. Его пальцы побелели, сжимая руль. Резкий рывок влево – колеса взвыли, засыпая щебнем подножку поезда.
— Стараюсь, черт побери! — прохрипел он в ответ, вдавливая педаль газа в пол. Мотор взревел, машина рванула, подбросив Томаса на сиденье. Он едва удержался.
Томас распахнул дверь. Ворвавшийся ветер ударил в лицо, рвал волосы, пытаясь вырвать его наружу. Он выбрался на подножку, цепляясь за стойку крыши мертвой хваткой. Потом, переведя дух и собрав волю, осторожно поставил ногу на капот. Металл под ботинком дрожал от вибраций двигателя и тряски. Капот был скользким от ночной сырости и дорожной пыли. Каждое движение требовало баланса акробата над пропастью. Он присел, уменьшая сопротивление ветру, одной рукой вцепившись в край капота, другой вытягивая из-за спины толстую, тяжелую пеньковую веревку. На ее конце болтался массивный железный крюк, холодный и неуклюжий.
Поезд был так близко, что Томас чувствовал на лице тепло выхлопных газов, слышал скрежет каждой сцепки, видел грубые сварные швы на стальной платформе. Его мишень – массивная буферная кругляшка, торчащая сзади вагона.
— БЛИЖЕ, ВИНС! ДАВАЙ ЖЕ! — проревел он из последних сил, выпрямляясь во весь рост на капоте.
Ветер яростно толкал его в грудь. Он размахнулся, раскачивая крюк на веревке. Машина снова дернулась вперед, подведя его почти вплотную к несущейся стене металла. Щебень из-под колес поезда застучал по днищу внедорожника.
Первый бросок — крюк со звоном ударился о борт вагона и отскочил. Сердце Томаса упало. Второй замах, отчаянный бросок — Крюк чиркнул по кругляшке и зацепился. Глухой лязг, веревка мгновенно натянулась, как тетива лука, завывая от напряжения.
— ЕСТЬ! — дикий, ликующий вопль вырвался из его глотки.
Мысли отключились. Он резко дернул веревку на себя, проверяя зацеп, и в тот же миг, оттолкнувшись от капота изо всех сил, прыгнул вперед, к мчащемуся чудовищу. На мгновение он повис в пустоте над мелькающими в темноте шпалами. Потом его руки с силой вцепились в холодные, шершавые от ржавчины перила задней платформы. Удар о металл отдался болью в предплечьях, но он удержался. Дикое облегчение и безумная радость захлестнули его. Он был на поезде.
Переводя дух, Томас развернулся, прижавшись спиной к шатким перилам. Машина Винса, сбросившая скорость после его прыжка, снова набирала ход, стараясь подтянуться. За рулем Винс был бледен, но сосредоточен. Томас отчаянно замахал ему рукой, лицо все еще светилось от возбуждения, но в глазах уже горела новая тревога.
— ДАВАЙ, ВИНС! ПРЫГАЙ СКОРЕЕ! — заорал он, перекрывая грохот, указывая на натянутую струной веревку – их единственный мост. — ХВАТАЙСЯ ЗА ВЕРЕВКУ И ПРЫГАЙ! БЫСТРО, ПОКА НЕ СОРВАЛО! — его голос был полон азарта и страха – страха, что друг не успеет, что все рухнет в последнюю секунду.
Лицо Винса под светом приборной панели было маской предельной концентрации. Он видел, как Томас машет рукой, его крик «ПРЫГАЙ СКОРЕЕ!» терялся в грохоте, но отчаяние в глазах друга говорило яснее слов. Винс резко дернул руль, подводя машину еще ближе к несущейся стальной стене. Колеса внедорожника уже чиркали по щебню насыпи, машину бросало на ухабах, но он удерживал курс.
Винс резко распахнул дверь водителя. Поток ветра и грохот ворвались в салон, оглушая. Он увидел натянутую, как струна, пеньковую веревку, болтающуюся и прыгающую всего в полуметре от капота – хлипкий мост над мелькающей бездной шпал. Левой рукой Винс крепко ухватился за верх дверного проема, правой – резко выбросился вперед, пальцы впились в толстые, грубые волокна веревки. Веревка дернулась в его руке с такой силой, что чуть не вырвалась. Он успел обмотать ее вокруг запястья дважды, чувствуя, как волокна впиваются в кожу. Собрав все силы, Винс оттолкнулся от порога машины. Он не прыгал вперед – он прыгал вверх и в сторону, используя инерцию машины и натяжение веревки как катапульту. На мгновение он повис в воздухе, между машиной и поездом, над черной бездной, мелькающей внизу. Ветер свистел в ушах, рвал одежду, пытаясь сорвать. Ноги бессильно болтались в пустоте. Все зависело от хлипкого железного крюка там, впереди, и от силы его хвата.
Удар. С глухим стуком и скрежетом подошвы его тяжелых ботинок ударились о металлический пол задней платформы. Импульс от прыжка чуть не швырнул его вперед, под колеса. Он грубо рухнул на колени, больно ударившись, но его правая рука, все еще мертвой хваткой вцепившаяся в веревку, а левая – отчаянно впившаяся в неровный, ржавый пол, удержали его.
Поезд дернул, Винса швырнуло к краю платформы. Он дико замахал свободной рукой, цепляясь за любую неровность, пока его не прижало к низким перилам. Сердце колотилось как бешеное, дыхание перехватило. Только убедившись, что он не упадет, Винс дрожащими пальцами размотал веревку с запястья. На коже остались ярко-красные, болезненные борозды. Он швырнул конец веревки прочь – мост был больше не нужен. Крюк, болтаясь где-то впереди, звонко ударился о вагон. Винс поднял голову. Томас уже был рядом, протягивая руку, чтобы помочь ему подняться. Лицо Томаса выражало дикое облегчение и остатки адреналинового восторга.
— Ты... Ты справился! — прохрипел Томас, перекрывая шум, его хватка была крепкой, помогая Винсу встать на дрожащие ноги.
Винс, опираясь на друга, кивнул. Он не мог говорить – не хватало воздуха. Он лишь обернулся, чтобы взглянуть на удаляющийся внедорожник. Машина, потеряв управление, медленно съезжала с дороги и остановилась в клубах пыли на обочине. Они были на поезде. Оба. Первая часть плана удалась.
Справа от несущегося стального гиганта, по параллельной грунтовке, рванул вперед джип Бренды. Пыль висела за ним густым шлейфом. Хорхе, высунувшись по пояс из пассажирского окна, вцепился в раму, его лицо было искажено адреналиновой гримасой концентрации и риска.
Их цель – сравняться с локомотивом, привлечь внимание машинистов любым способом: криками, жестами, даже выстрелами в воздух если придется. Каждый рывок машины, каждый прыжок на ухабах был балансированием на грани – слишком близко к поезду, и их может затянуть под колеса или снести выступающими частями; слишком далеко – их не заметят. Грохот колес поезда и рев их собственного двигателя сливались в оглушительный гул. Они должны были отвлечь внимание, пока Томас и Винс делали свое дело сзади.
Впереди поезда, на достаточном, казалось бы, безопасном расстоянии, но все еще в зоне видимости и слышимости грохота, стояла машина Ньюта. Парень с девушкой сидели в напряженном ожидании. В салоне пахло бензином и пылью.
— Если что... — Ньют не сводил глаз с дороги, его пальцы нервно барабанили по рулю. — Сможешь ведь использовать свою силу? В крайнем случае? — В его голосе звучала не столько неуверенность в ее способностях, сколько тревога за общий план и друзей.
Даниэль сидела рядом, спокойная внешне, но в ее позе чувствовалась готовая к действию пружина. Она повернула голову к нему, и на ее губах появилась та самая дерзкая, чуть горькая усмешка, которая стала ее визитной карточкой за эти полгода.
— Я же говорила: в любом случае прикрою ваши задницы, если потребуется, — ее голос был ровным, уверенным. Но взгляд был серьезен. — Главное, чтобы Томми и Винс рассчитали расстояние и смогли остановиться здесь. — Она ткнула пальцем в лобовое стекло, указывая на участок путей перед ними. — Иначе нам придется пуститься вдогонку на этом ведре с гайками, и это будет... не идеально.
Ньют на мгновение отвел взгляд от дороги, чтобы встретиться с ее глазами. Его собственная улыбка была напряженной, но искренней.
— Успеть вытащить Минхо. Остальное... не важно. Вагоны, поезд, "Порок"... Главное – он.
— Верно, — просто кивнула Даниэль, ее взгляд снова устремился вдаль, высматривая поезд, который потихоньку приближался.
Тишина в машине, нарушаемая лишь отдаленным грохотом, стала тягостной. Ньют колебался, но вопрос горел на языке.
— Скажи... — он начал осторожно, глядя прямо на дорогу, будто разговор был о погоде. — О чем вы вчера разговаривали с Томасом? И... — он рискнул украдкой взглянуть на нее. — Почему ты плакала? Я видел... у тебя были красные глаза.
Девушка резко вздохнула, словно воздух стал густым. Она поджала губы, смотря в окно на мелькающие кусты. Вчерашний разговор с Томасом пробил броню ее холодного рассудка, оставив трещину, в которую хлынула боль. Сейчас ей отчаянно хотелось не этого адреналина и опасности, а простого покоя: сидеть на теплом песке, смотреть, как солнце тонет в море, и знать, что где-то рядом смеется ее младший брат. Но вместо этого... вечность оплакивания и ярости.
— Помнишь, я говорила о своем младшем брате? — ее голос был тише, лишенный прежней уверенности. Она медленно повернулась к Ньюту, ее глаза были темными, глубокими.
— Да, — кивнул Ньют, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Он помнил ее редкие, скупые упоминания о потерянном брате, всегда окутанные печалью и гневом.
— Я никогда не называла его имени, — она грустно улыбнулась, уголки губ дрогнули. — Его звали Чак.
— Ч... — имя ударило Ньюта как ток.
Воздух перехватило. Парень смог выговорить только первую букву, звук застрял в горле. Он замолк, повернувшись к ней полностью, его глаза широко раскрылись, наполненные ужасом и тревогой. Чак — мальчик из Лабиринта. Мальчик, который...
— Все это время... — Даниэль прошептала, ее взгляд снова уплыл вдаль, избегая его глаз. Голос был плоским, но в этой плоскости таилась бездна боли. — Я думала, что он жив. Где-то там зараженный, но жив. А оказывается... — она сжала кулаки на коленях, — Он погиб. Как только вышел из лабиринта. И... — голос сорвался, — Мне солгали. Нагло, цинично солгали, что он был заражен.
Ньют сглотнул. Сухость во рту. Он знал правду. Весь ужас ситуации обрушился на него.
— Его просто хотели... запихнуть туда, — сказал он тихо, с глубоким сожалением. В Лабиринт. На смерть. Как всех.
— Верно, — вздохнула она, и в этом вздохе была вся тяжесть мира. Потом ее голос зазвенел ледяной, нечеловеческой ненавистью. — И ведь... если бы не чертов Галли, мой брат был бы сейчас жив.
— Томми сказал? — уточнил Ньют, уже зная ответ.
— Да, — ответила Даниэль коротко. Потом ее губы искривились в оскале, лишенном всякой теплоты. — Слава богу, этот ублюдок сдох. Если бы выжил... — она повернула голову, и ее глаза впились в Ньюта, полные первобытной ярости. — Я бы сама нашла его и набила ему морду так, что родная мать не узнала бы.
Ньют почувствовал холодок по коже от силы ее ненависти. Он попытался разрядить адскую атмосферу, натянув слабую, но искреннюю улыбку.
— Я в этом... и не сомневаюсь, — сказал он, пытаясь добавить в голос немного тепла.
Его слова повисли в воздухе, но ответа не последовало. Вместо этого оба вздрогнули, услышав новый, нарастающий гул. Он перекрыл даже грохот поезда. Из-за горизонта, низко над землей, вынырнул огромный, угрожающего вида бронированный вертолет с опознавательными знаками "Порока" – "Берг". Он несся как ястреб, явно целясь в джип Бренды и Хорхе.
Даниэль резко выпрямилась, вся ее скорбь и ярость мгновенно сменились гипер-концентрацией оперативника. Ее взгляд стал острым, как бритва, просчитывающим траектории, расстояния, намерения.
— Смотри, — прошептала она, но в шепоте была стальная уверенность. — Они ведут его. Как и планировали. Ложный маневр.
Она следила, как джип Бренды, казалось, уворачиваясь от огня, но на самом деле умело направлял "Берг" в сторону заранее подготовленной ловушки. На ее лице промелькнуло мгновенное удовлетворение – план работал. Но напряжение не спало. Самое сложное было еще впереди. И для тех, кто в джипе, и для тех, кто на поезде, и для них самих, сидящих в этой машине, ожидающих сигнала и готовых ринуться в бой.
Машина стояла, как затаившийся хищник, пыль оседала на капоте. Грохот поезда был теперь гулким эхом, смешанным с тревожной тишиной внутри салона. Даниэль не отрывала взгляда от стального монстра, ее пальцы бессознательно сжимали и разжимались на коленях – ритм сдерживаемой энергии. Внешне – ледяная статуя. Внутри – бурлящий вулкан ярости и нетерпения.
— Нужно быть наготове, — ее голос прозвучал низко, резко, как щелчок предохранителя.
Она повернула голову, сканируя крыши вагонов острым, как скальпель, взглядом охотника. Каждый нерв был натянут. И тут она увидела их. Не тени, не мираж – четкие, зловещие силуэты в камуфляже «Порока». Четверо солдат бежали по крыше вагонов навстречу движению, прыгая через стыки с пугающей ловкостью, словно стая пауков на гигантской стальной паутине. Солнечные блики слепили от их шлемов, автоматы болтались на ремнях. Цель была очевидна – Томас и Винс на задней платформе.
— Черт! — вырвалось у Ньюта.
Его лицо исказилось от мгновенной паники. Он инстинктивно рванулся к ручке двери, пальцы впились в пластик.
— Не торопись! — Даниэль резко положила руку ему на предплечье, удерживая на месте. Ее хватка была стальной. — Они не первоклассники на экскурсии, Ньют, — её голос был спокоен, но в нем звучал неоспоримый приказ. Глаза, холодные и оценивающие, не отрывались от бегущих солдат. — Справятся.
Секунды растягивались в минуты. Ньют сглотнул ком в горле, его сердце колотилось о ребра. Он чувствовал, как под рукой Даниэль дрожат его собственные мышцы – от бессилия и адреналина. Он видел, как солдаты сокращают дистанцию, как один из них уже снял автомат с предохранителя. Каждый вдох был огнем. Даниэль же сидела неподвижно, лишь ее глаза сузились до щелочек, следя за развивающейся драмой. Единственное движение – легкое подрагивание век. Она вычисляла: время, расстояние, шансы. Ее собственная ярость по поводу Чака была теперь топливом для этой холодной аналитики.
И тогда все произошло. Раздался оглушительный, скрежещущий, металлический вой, от которого содрогнулся воздух. Это был звук рвущихся сцепок, ломающихся тормозных шлангов. Передняя часть поезда – локомотив и несколько вагонов – содрогнулась, но продолжила мчаться вперед по инерции, унося с собой машинистов и угрозу. А задняя часть, та самая, где были Томас и Винс, вздрогнула всем корпусом. Раздался пронзительный визг колес, заклинивших на рельсах. Из-под них вырвались фонтаны искр, ослепительные в сумеречном свете. Вагоны резко клюнули носом, потом подпрыгнули, и наконец, с грохотом и скрежетом, замерли прямо напротив их машины. Пыль столбом поднялась вокруг остановившегося состава, оседая на лобовое стекло.
Тишина после грохота была оглушительной. Она длилась долю секунды.
— Пора, — сказала Даниэль. Одно слово. Спокойное. Твердое. Но в нем – взведенный курок. Она уже открывала дверь, движение резкое, точное.
Они выскочили из машины, как осколки от гранаты. Ньют схватил рюкзак, где уже были необходимые оборудования. Даниэль шла чуть впереди, ее шаги быстрые, бесшумные по пыльной земле, тело – сжатая пружина. Никакой суеты, только целеустремленная ярость, направленная в действие. Они подбежали к задней платформе. Там, среди клубов оседающей пыли, стояли Томас и Винс – запыхавшиеся, с разбитыми костяшками, но живые и с лихорадочным блеском в глазах. Рядом валялись пара автоматов и бесформенный комок камуфляжа – безмолвное свидетельство только что закончившейся схватки на крыше.
Воздух, густой от пыли и запаха страха, внезапно наэлектризовался. Винс метнулся к ним. Его глаза, расширенные адреналином, бегали между друзьями и мрачной громадой остановившегося состава. Напряжение сквозило в каждом мускуле его лица, в каждом нервном движении.
— Давайте скорее! — его голос сорвался, превратившись в сдавленный, почти истеричный шепот, а затем снова вырвался наружу, перекрывая нарастающий гул приближающихся шагов и отрывистых команд. — Там уже бегут! Целая толпа солдат! — Он отчаянно ткнул дрожащим пальцем в сторону хвоста поезда, где в клубах медленно оседающей пыли уже вырисовывались зловещие силуэты в камуфляже, а стволы автоматов ловили тусклый свет. Каждая упущенная секунда капала, как яд, превращая спасение в смертельную ловушку.
Реакция была молниеносной. Они разбежались вдоль замерших вагонов, как загнанные звери, нашедшие последний шанс. Кулаки, рукоятки ножей, ломы – все обрушилось на неподатливые металлические стены. Глухой, отчаянный стук заполнил пространство, сливаясь в тревожную, хаотичную барабанную дробь. Каждый удар по холодной, бездушной стали отдавался болью в костяшках пальцев, но эта боль была ничтожной по сравнению с леденящим душу страхом опоздать, с гнетущим чувством, что Минхо где-то здесь, за этой преградой, и время уходит.
— Минхо! ОТВЕТЬ! — прокричат Томас, вкладывая в крик всю свою ярость, всю накопившуюся боль, всю немыслимую надежду.
Он бил ладонью по ржавому борту, не чувствуя ничего, кроме ледяного отчаяния и жгучего желания докричаться. Где он? В каком из этих стальных гробов заточен их друг?
— Мы пришли за тобой, — вторил ему Ньют, его голос хрипел от напряжения и вдохнутой пыли. Его удары были чаще, резче, словно он пытался нащупать жизнь сквозь толщу металла пальцами, а не кулаком.
Ответ пришел – но не от Минхо. Из темных, зарешеченных окон и вентиляционных щелей вагонов поднялся жуткий, душераздирающий гул. Он накатывал волной: десятки, сотни голосов, слившихся в один протяжный, полный ужаса и безысходности вопль. "Помогите!", "Выпустите!", "Мы здесь! Ради всего святого!" Этот звук бился о металл, наполняя пространство леденящим кровь хором отчаяния. Он был как стена, оглушающая, мешающая услышать именно тот, единственный голос, который они искали. Сердце сжималось от острого, режущего чувства вины и бессилия – спасти всех было невозможно. Эта мысль обжигала.
Томас вдруг замер, как статуя, прижав ухо к холодной, пропитанной ржавчиной поверхности вагона. Его глаза были закрыты, все существо сосредоточено, все нервы натянуты, чтобы выловить нужный звук из этой какофонии страданий. Пот, смешанный с грязью и пылью, стекал по его вискам. И тогда – сквозь общий вой, словно слабый, но верный сигнал сквозь радиопомехи – он уловил его. Не просто крик о помощи, а узнаваемый, хриплый, сорванный, но полный невероятной, почти безумной надежды голос.
Взрыв действия. Они рванули как один, ноги сами понесли их вдоль состава к самому концу западной цепочки. Никаких сомнений, никаких слов – только инстинкт и яростная надежда.
— Здесь! — выдохнул Томас, уже упираясь руками в массивные запоры и толстые цепи, опутывавшие дверь вагона словно стальные удавы. Его пальцы скользили по холодным, скользким от влаги звеньям, лихорадочно ища слабину, точку приложения силы.
Ньют действовал с выверенной скоростью хирурга на поле боя. Он швырнул на землю тяжелый рюкзак, металлические инструменты внутри звякнули. Молниеносным движением он выхватил компактный, но мощный сварочный инвертор, резко щелкнул тумблером и с характерным чмоканьем зажег дугу, предварительно опустив затемненный щиток на лицо. Его руки, несмотря на тонкую дрожь от пережитого напряжения и адреналина, двигались с потрясающей точностью.
Яростное шипение зажигаемой дуги разрезало воздух. И тут же – ослепительная, бело-голубая вспышка, вспарывающая сумеречный свет. Фонтаны раскаленных искр брызнули во все стороны, как тысячи крошечных, смертоносных метеоров, осыпая землю, одежду и лица горячими брызгами. Воздух мгновенно наполнился едким, удушливым коктейлем запахов: горелой краски, озона и плавящегося металла – запах насильственного освобождения. Ньют водил резаком по толстым крепежам и петлям, его фигура в сварном зареве, окутанная дымом, казалась призрачной и могущественной одновременно. Каждая расплавленная скоба, каждый пережженный замок с громким лязгом падал на землю – это был звук победы, шаг к Минхо. Шаг к спасению, оплаченный огнем и бешеным темпом, которого требовала ситуация, пока из-за угла уже слышались четкие, приближающиеся шаги солдат "Порока".