4 часть
— Она сделала из тебя живого человека, а ты в ответ... сделай её счастливой. — сказал мне Стив на прощание и помахал рукой. — До завтра! — я улыбнулась в ответ и тоже помахала.
Как оказалось, я весьма недооценивала возможности своего помощника ровно до этого разговора. То, как он сумел разжечь во мне те потухающие угольки надежды и дать новую возможность нужным мыслям превратиться в желаемое, если этого только захочу я — уже без каких-либо предлогов за или против, а также постоянных метаний правильно ли поступлю.
Теперь всё будет зависеть только от меня. От моего решения.
Чего же я хотела? И почему не могла этого сказать прямо в лицо — даже несмотря на готовность к самым неожиданным откровениям? Возможно, я горела желанием, чтобы она убедила меня, что со мной всё в порядке и я такая же, как любая другая девчонка нашего возраста, что в моих нежных и пылающих любовью чувствах, нет места гадкому позору и присущему тем временам осуждению. Что наши с ней встречи и разлуки вовсе не схожи со встречами и разлуками двух друзей, что наши с ней взгляды и прикосновения говорят о чём-то большем, более глубоком и проникновенном, а самое главное — личном. О том, о чём никто не будет знать и догадываться кроме нас двоих, что останется нашей вечной тайной до конца дней. Возможно, это означало, что на данный период времени, мне всё ещё не хватает смелости. Время ещё не пришло.
Волоча за собой уставшие с работы ноги, я пыталась не запутаться в собственных размышлениях — в голове стали образовываться огромные комы из мыслей. Едва помню, как я вообще тогда добралась до дома, всё как в тумане. Длинный эскалатор будто мгновенно превратился в кровать с усохшим венком из ромашек на её спинке, а фонтан напротив кафе в антикварный туалетный столик, у которого я каждое утро забиваю гвоздём ту самую табличку «даже не смей об этом думать». Ну а привычная белая стойка с кассой в деревянный письменный стол с лампой, на котором лежала жестяная банка недоеденных мятных леденцов. Они будут напоминать мне о ней и о тех днях, ведь уже почти через неделю её здесь не будет — она исчезнет без следа, испарится.
Где найти ту волю и смелость, чтобы наконец сказать, я конечно же, не знала. Я всё ещё сидела на просевшем охровом диване в маленькой комнатушке и пыталась восстановить дыхание от нагрянувших мыслей. Невыносимое напряжение копилось в воздухе, как электричество во время грозы. Я прекрасно осознавала, что со своими отговорками и словами: «у нас ведь ещё так много дней», просто ищу себе оправдания и зачем-то тяну время. Я понимала, что больше не могу этого скрывать, ведь её отъезд уже так близок, что уже через две недели она уедет обратно в Сакраменто и нашим бесконечным прогулкам в сквере или у озера придёт конец. Гораздо лучше сорваться прямо сейчас, чем прожить ещё один день, жонглируя наивными отговорками «у нас ведь ещё так много дней». Я загорелась этой идеей настолько, что страх и радость смешались в одну непонятную эмоцию, которая заставила мои колени и руки слегка дрожать. Непреодолимое желание и намерение что-то начать предпринимать, а не сидеть сложа руки и ждать не пойми чего, заставило меня пулей вылететь из квартиры и побежать к дому Мэйфилдов, за несколько кварталов от моей съёмной комнаты.
Никогда ещё я не бежала настолько быстро. Я бежала так же стремительно, как с неимоверной скоростью летят серые потрёпанные мотыльки или крошечные ночные бабочки на свет только что зажжённого уличного фонаря. Казалось, что я убегаю от настигающего стихийного бедствия, торнадо или цунами, но нет — я убегала от своего гнусного прошлого, в котором не было её и которое тянуло меня на самое дно болота. Я убегала от тех серых и гадких дней, когда на меня поднимал руку член моей семьи, а после, я сидела на лестничной клетке этажом выше и от жуткой обиды и несправедливости скуривала целую пачку за раз. Я убегала от тех похотливых парней, которые ходили со мной гулять только, чтобы поставить очередную галочку в своём личном дневнике. Я бежала так, будто пути назад уже нет, позади всё пылает в адском огне, который уничтожает и впитывает в себя весь кислород в окрестностях, и задержись я ещё на пару минут — задохнусь в густых облаках чёрного дыма и рухну без сил на прожжённую насквозь землю, которая уже давным давно превратилась в золу. Я бежала навстречу своему прекрасному будущему, ведь только что осознала, ни разу не сомневаясь, что она чувствует ко мне то же самое. Всё стало таким простым и элементарным, что все сомнения улетели прочь, а силуэт нужного дома приближался ко мне всё быстрее и быстрее. Уже через несколько секунд я примчалась к ступенькам, ведущим к главному входу, и стала трезвонить в большую тёмную дверь. Чувство ожидания настолько воодушевило меня и поглотило, что улыбка не сходила с лица, а глаза горели ярче любого праздничного фейерверка. Мне открыла Макс:
— Оу, Робин, привет, тебе как раз сейчас Беверли звон.. — я не стала дослушивать дружелюбную речь Мэйфилд и слегка отодвинув её за плечо, быстро прошла в дом. — У тебя что-то случилось? — продолжила та и с ужасом глянула на меня.
— Эм, нет, привет и.. прости, а... где твоя кузина? — я повернула голову в сторону кухни и увидела Беверли, стоящую у зелёного телефона и судорожно пытающуюся в который раз набрать чей-то номер, но переведя свой обеспокоенный взгляд на меня, она опустила трубку в самый низ и с грохотом бросила её. Ещё секунда и мы оказались в крепких объятиях друг друга, она подбежала ко мне так стремительно, а затем обняла и не отпускала, пока я сама не ослабила хватку. — Боже правый, Беверли, что произошло? — я смотрела в её влажные зелёные глаза и держала ту за плечи, пытаясь понять в чём же дело.
— Я.. я... — она сильно зажмурила глаза и выдавила из себя жалостный всхлип. — Я з-звонила тебе.. чтобы... — каждое слово она выговаривала с новых вздохом, будто её легкие не позволяли ей черпать больше кислорода. — Звонила тебе несколько.. раз... — я всё ещё не могла понять что в конце концов происходит. — Ох, Робин! — девушка снова повисла у меня на шее, а Макс всё ещё стояла в проёме двери между холлом и гостиной, и наблюдала за всеми попытками Беверли мне о чём-то сказать.
— Спокойнее.. я стою напротив тебя и никуда не денусь. — я посадила девушку на полосатый оранжевый диван в центре комнаты и взяла её руки в свои, уместившись рядом в кресле. Я начала догадываться, к чему она клонит и больше всего на свете желала, чтобы она сказала это как можно быстрее.
— Я.. — она тянула паузу столько, сколько смогла, пока сама не выдержала. — Я хочу тебе сказать.. сказать, что... — напоследок, перед главными и решающими словами, она подняла глаза на меня. — Что мой отъезд обратно домой переносится.
Я с полной грудью выдохнула и наклонила голову вниз, прислоняя вспотевшие ладони ко лбу и взъерошивая волосы по бокам. Опасность миновала. Мои мысли в голове перемешались и я была готова признаться прямо сейчас, ответив радостным признанием на радостную новость. Взгляд переместился на неё. Вот он, мой шанс. Я могла прямо сейчас воспользоваться моментом или упустить его, но при любом исходе, последствия останутся в нашей памяти навсегда, поэтому, я не стала медлить:
— Господи, Бев, как же я рада, чт..
— На завтра.
Ровно до того момента, мне никогда не приходило в голову, что если одна её фраза способна принести мне столько счастья, то другая сможет с лёгкостью уничтожить и растерзать.
Это и была та самая фраза, которая смогла с легкостью уничтожить меня и растерзать на куски буквально за пару секунду. Ей хватило всего лишь пары секунд. Моё дыхание замерло, словно лёгкие устроили кричащий протест, а тело бросило в жар и я почувствовала, как мои ладони вспотели. Потом к голове резко прильнула сильная волна паники, казалось, ещё пара секунд и у меня случится первая в жизни паническая атака. Сердцебиение участилось до невообразимой скорости, в груди стала ощущаться боль и сдавливание, будто меня очень сильно покалечили, а пот на ладонях похолодел. Я едва заметила испуганные глаза Беверли, которая тут же окликнула Макс принести стакан воды, в то время как сама начала что-то повторять, будто не замолкая:
— Я рядом, я с тобой. Дыши, просто дыши. — и я стала дышать. Я стала дышать не потому что так надо было для моего собственного организма, а потому что она так сказала. Я не хотела её расстраивать, а уж тем более заставлять нервничать ещё больше, поэтому молча облокотилась на спинку дивана и стала вдыхать свежий воздух из находящегося неподалёку открытого настежь окна.
Медленные глотки прохладной воды помогли мне прийти в себя ещё быстрее. А дальше снова как в тумане. Я и не заметила, как завела короткий, но очень непростой разговор с Беверли, а после чего, она мне объяснила причину своего внезапного отъезда:
— Из Роттердама приехала моя.. родная бабушка, которую я видела последний раз ещё до того, как научилась говорить.. а уезжает она через неделю, как раз тогда... когда я и должна была вернуться домой. Мне сообщила об этом час назад тётушка Сьюзан (миссис Мэйфилд). Родители настаивают, чтобы я приехала как можно раньше, а так как сегодня рейсов уже нет — я полечу первым же рано утром. Ведь, я приехала просто чтобы отдохнуть, а значит.. меня тут ничто не держит и нет никаких веских причин оставаться ещё на пару дней. — последнее предложение она явно процитировала одним из её родителей, так как сама бы такого никогда не сказала.
Я старалась держаться, поэтому сжимала стакан в руках изо всех сил, чтобы направить всё напряжение в кулак. Желание швырнуть стекло в стену почти взяло верх, но я просто спокойно поставила его на журнальный столик.
— Поэтому и звонила мне? — будто злобясь на неё, спросила я сквозь зубы. Во мне появилось чувство, немного схожее с ревностью, будто меня предали и променяли на что-то другое, на то, что гораздо важнее для неё, нежели я. И да, с моей стороны такие мысли действительно считались эгоистичными, но в то же время, я прекрасно осознавала, что подобным выбором она поступит правильно. Правильно по отношению к своей любимой семье и я не имею никакого права её в этом останавливать, а уж тем более — винить.
Она несколько раз покачала головой, будто понимая, что если сейчас произнесёт ещё хоть слово, то зальётся горькими слезами. Я отчетливо прочла множество сожалений на её лице.
И почувствовала, что ей плохо не меньше. Ей намного хуже.
Поэтому без лишних и ненужных вопросов, я просто пододвинулась ближе и обняла её, а она воткнула своё лицо мне в плечо. Мы просидели так ещё очень долго, действительно долго, пока руки не стали затекать, а на улице не стало медленно темнеть. Я погостила в их доме ещё примерно четыре или пять часов: помогла упаковать в чемодан нужные вещи, присоединилась к макаронному ужину с семьёй Мэйфилд-Харгроув и оставшееся время проболтала со своей подругой, даже не поглядывая на стрелки часов.
О позднем часе меня оповестила миссис Мэйфилд и уже через несколько минут я стояла на ступеньках их крыльца, прощаясь со всеми обитателями дома. Беверли упёрлась плечом о дверь и невероятно грустным взглядом смотрела мне вслед, пока я натянуто улыбалась этим чудесным и гостеприимным людям. Я старалась сохранять спокойствие хотя-бы на территории их дома, поэтому в мой план вошла блестящая идея закричать во всё горло либо когда приду домой, либо в одном из глухих переулков.
Идя вдоль тёмной и длинной дороги, на меня обрушилась очередная волна мыслей, но на этот раз не только депрессивная и угнетающая, но и ностальгическая. Я вспоминала буквально всё без разбора — всё, что с нами происходило. Все те мгновения, проведённые с ней наедине или в компании ещё нескольких ребят, словно принадлежали к параллельной вселенной, будто они произошли в жизни какой-то другой меня. Та ушедшая жизнь не так уж сильно и отличалась от моей нынешней, наступившей сегодня вечером, но она была уже достаточно отдалена. Настолько, что события, произошедшие за последние два с лишним месяца, казались самым глубоким и туманным прошлым.
Их с настоящим разделяли не просто часы и минуты, а целые световые года или десятилетия.
И в один момент я просто остановилась и задрала голову как можно выше. Почти чёрная пелена была усыпана сотнями искрящихся точек. Они словно наблюдали за всеми нашими шагами, действиями и поступками с высока. На секунду показалось, что одни из них глубоко сочувствуют мне, а остальные нагло насмехаются. Я решила не ждать прихода домой, поэтому закричала в ту же секунду:
— Пусть лето никогда не закончится! Пусть она не уедет никогда! Я ведь прошу совсем о малом — и, клянусь, больше не попрошу ни о чём! — мой голос сразу же растворился в бесконечном космическом пространстве. Забавно, что я была настолько глупа, раз искренне верила в то, что это желание исполнится. Но безумное желание завалиться в прохладную постель и отдаться сну, позабыв обо всём хотя бы на пару часов, взяло надо мной верх и я, волоча ватными ногами по асфальту, двинулась дальше в сторону дома.
Сон никак не мог прийти, будто и вовсе забыл меня навестить очередной ночью, тем самым подарив мне сразу несколько тревожных мыслей о грядущем тяжёлом дне, с которым мне придётся справиться самой — в полном и безотказном одиночестве. Я понимала, что мне не поможет никто, как не мои собственные убеждения о том, что так будет лучше. Для нас. Но правда ли это? Или я снова взяла в привычку заниматься самообманом? Не знаю. Ночью я так и не смогла сомкнуть веки, пролежав глядя в белый потолок до самого рассвета, наблюдая за тем, как нежные солнечные лучи проскальзывают в мою комнату, на мои голые ноги, а затем и в коридор.
Моя утренняя рутина тем днём ничем не сильно отличалась от будничной: чистка зубов, овсяная каша, застилание кровати и выбор подходящей одежды на день. Но одно действие всё же отличало его от обычного утра — я постоянно проверяла время на настенных часах. Узнав вчера от её кузины, что проводы начнутся в десять часов утра, я начала собираться раньше положенного времени и уже к девяти была полностью готова, если не раньше. Я решила надеть на последнюю встречу чёрные шорты, которые купила вместе с Беверли в каком-то из магазинов торгового центра, чтобы сделать этот предмет одежды ещё более символичным.
Быстрее скоротать оставшиеся часы мне помогли отвлекающие от события мысли. Я стала представлять, какой была бы моя жизнь, если бы этим летом к нам в город приехала другая родственница Макс или какая-нибудь другая незнакомая девчонка. Я скорее всего не поехала бы на концерт любимой группы. Но возможно, отправилась бы куда-нибудь ещё. Я бы так и не узнала о потрясающем вкусе холодного лимонного сорбета. Но, может быть, попробовала бы что-нибудь другое. Я бы не изменилась настолько сильно и не стала бы той, кем являюсь теперь, превратилась бы в другого человека. Даже интересно, как эта девушка поживает сейчас? Насколько её жизнь отличается от моей? Счастливее ли она меня? Стала ли она от отчаяния встречаться с очередным или закрутила роман со случайной знакомой с дискотеки?
Остаётся только догадываться.
Но как мне быть в теперешней жизни, если то жуткое чувство потери, которого я так боюсь придёт и больше не отпустит, а придёт навсегда? И изведёт меня так, как ночами изводила тоска по ней, когда казалось, что в моей жизни не хватает чего-то невероятно важного, словно я потеряла часть своего собственного тела.
Придет ли это чувство сразу же после её отъезда или же тогда, когда я меньше всего буду этого ожидать? Настигнет ли оно меня, когда я буду возвращаться домой после очередной смены в кафе или когда буду принимать тёплую ванну в воскресенье вечером?
В любом случае, легко мне точно не отделаться.
Когда времени до выхода оставалось всё меньше, я поймала себя на мысли, что ни за что бы на свете не пошла добровольно смотреть на то, как из этого города уезжает возможно самый лучший человек в моей жизни. Мне бы просто не хватило духа и смелости до последнего наблюдать за тем, как она садится в машину, в заднем стекле оглядывается на собравшихся друзей и родственников, а затем желтый силуэт отдаляется всё дальше и дальше вдоль длинных улиц Хоукинса, в сторону ближайшего аэропорта штата Иллинойс. И сердце разрывается на части, а осознание, что прекрасное время, проведённое в компании этой потрясающей девушки, безвозвратно исчезло несколько минут назад, подступает тяжелым комом к горлу, который я не в состоянии проглотить и забыть. Но я взяла себя в руки, переступила порог квартиры и закрыв входную дверь ключом на шнурке, сунула его под коврик, а затем размеренным шагом двинулась в сторону лестницы.
( Можете включить песню Sufjan Stevens — Visions of Gideon ⭐️ )
Около получаса мы мялись на одном месте во дворе, ожидая ненавистное желтое такси. Некоторые попытки разрядить напряженную атмосферу обвенчались успехом, но совсем ненадолго — после них всегда наступала мертвая тишина, за которой следовали пустые взгляды в горизонт или серое небо. Происходили и приступы бессмысленных коротких диалогов:
— А когда у тебя самолёт?
— Уже скоро.
— Родителям уже звонила утром?
— Да, почти сразу как проснулась.
— Что будешь делать после моего отъезда?
— Буду ждать звонка от Макс, что ты приземлилась.
Вру. Только наполовину. Я запрусь в своей комнате и изуродую всё, что попадётся мне на глаза. Я разобью каждый стеклянный или фарфоровый сосуд на кухне. Я буду кричать до сильной боли в горле. Ну, а в конце дня буду ждать звонка от Макс, что ты приземлилась.
Я уточню в подробностях у твоей кузины как ты себя чувствуешь после перелёта, чем тебя кормили на высоте десяти тысяч метров, когда ляжешь спать и чем планируешь заняться на следующий день. Я буду иногда смотреть на потертый билет прошедшего концерта и представлять, что ты только что дала мне его в руки. Почему иногда? Я не хочу делать себе больно постоянно. У меня ещё будет время превратить это в образ жизни.
Вернувшись из размышлений обратно к реальности, я оглянулась по сторонам — возможно, такси уже подъехало, но нет. Дорога была пуста. Спустя несколько секунд я решила, что наконец перестану сопротивляться той боли, которую ощущала повсюду. Перестану сдерживать слёзы и грустные взгляды в её сторону. Будь что будет — я живой человек и так больше не могу. Уж слишком большой промежуток времени я потратила на притупление и смягчение определённых чувств. Так пусть они льются через край хотя бы сегодня.
Пусть это увидят все, пусть это заметит она.
Когда глава семейства Мэйфилд-Харгроув уже было начал в сотый раз вглядываться в расположение стрелок наручных часов, то в противоположной стороне дороги, к моему глубокому несчастью, замаячил силуэт автомобиля. Он сбавил скорость до положенного минимума и остановился напротив синего почтового ящика.
— Ну вот и всё. — произнесла Беверли и вздохнула. Но тон её был не столько грустный, сколько уставший. Словно девушка одним резким движением оторвала пластырь с небольшой раны, оставив страх и боль уже позади.
«Ну вот и всё» — вся наша радость и счастливо проведённые недели подошли к концу. Пора с этим в конце концов свыкнуться и не пытаться тянуть до последнего. Тянуть то, что натянуто уже до максимального предела.
— Давай помогу. — предложил рыжеволосой Билли и с лёгкостью поднял тяжёлый чемодан, доверху наполненный нужными вещами. Девушка медленно пошла за ним, что и сделали все мы по цепной реакции.
Когда небольшой коричневый чемодан оказался в багажнике водителя, она вновь обернулась на стоящих неподалёку от машины меня, Макс, её родителей и старшего брата. Это выглядело как прощание с одной из дочерей или сестёр семьи Мэйфилд, которая по вынужденным обстоятельствам уезжает на другой конец страны, оставляя свою прежнюю и дорогую сердцу жизнь за порогом. Закрывает дверь перед светлыми лицами своих друзей и с твёрдым комом в горле навсегда прощается с ними, оставляя за собой лишь воспоминания, которые со временем начнут рассеиваться и стираться, превращаясь в крошечные песчинки. Она подошла к каждому из нас, обняла и покачиваясь из стороны в сторону крепко зафиксировала руки на шее родственников. Я стояла совсем рядом и не знала куда себя деть, ведь одна только мысль, что уже через минуту этот жёлтый автомобиль скроется за горизонтом, заставлял моё сердце обливаться кровью снова и снова. Она отстранилась от собравшихся близких и повернула голову в мою сторону. Я почувствовала на себе её пронзительный и сжигающий насквозь взгляд, что тут же подняла глаза, доверху наполненные слезами. От неё послышались всхлипы и уже через секунду мы обе оказались в крепких объятиях друг друга. Я уткнулась лицом в плечо Беверли и сжимала руками её тело что есть мочи.
Я не хотела её отпускать — не сейчас и никогда.
— Ты лучшее, что случалось со мной за последнее время. — послышалось шёпотом у правого уха.
— А ты.. за все семнадцать лет. — быть может, это и прозвучало слишком эмоционально, но я произнесла эту фразу как можно искренне. Я хотела, чтобы подруга знала, насколько она важна для меня.
— Я никогда тебя не забуду. — повторила девушка уже громче, что заставило меня сильно зажмуриться от подступающей боли. — Но и ты.. хотя бы иногда меня вспоминай! — она старалась шутить даже в такие тяжёлые минуты, чтобы хоть немного подбодрить всех окружающих, поэтому улыбнулась, видимо надеясь, что я сделаю тоже самое в ответ.
— Куда же я денусь? — её надежды оправдали ожидания — на моём лице всплыла долгожданная улыбка. Но она была не такая счастливая и довольная, какой была раньше. Она была усталой, натянутой и неуверенной.
Такой же неуверенной, как и мои мысли по поводу дальнейшего будущего без неё.
— Ты пиши обязательно! У Макс есть мой почтовый адрес и.. номер домашнего телефона. — она пыталась сгладить углы этого неловкого разговора, чтобы мы обе не чувствовали себя так мучительно и была маленькая лазейка в виде возможности общаться и дальше, хоть и по разным уголкам страны.
— Пока, Робин. — с невероятным сожалением произнесла девушка и кажется, на её щеке что-то заблестело.
— Пока... Беверли. — мой голос дрожал и я не могла больше сдерживать горьких слёз, которые медленно стекали вдоль лица, прямиком на ослабшую шею. И в этот самый момент, в моей груди появилось то самое чувство смелости и решительности, как вчера, когда я со всех ног бежала к её дому. Когда я знала, что если не скажу этого сегодня, то не скажу уже никогда. Это как откладывать важное, но очень трудное в исполнении дело на завтра, а с наступлением этого дня что? Правильно — снова на завтра. И так на протяжении всей жизни. Мне даже не пришлось особо готовиться к произношению этих слов, дар речи больше не пропадал, как это случалось раньше в напряжённых ситуациях. Три простых слова и мне станет легче. — Погоди, Беверли, я хот...
— Мисс Марш, смею напомнить, что мы уже сильно задерживаемся. Пора поспешить! — указал шофёр такси девушке и та медленно отстранилась от меня. Я едва успела вытереть мокрый и покрасневший нос ладонью, как она уже отвернулась в противоположную сторону и сделала пару уверенных шагов вперёд. И тут у меня внутри что-то щелкнуло, будто сломалось, треснуло от напряжения и отдаваясь эхом вдоль всего тела, распространилось по всему пространству. Неужели сердце разбивается именно так? Я ощутила лёгкую покалывающую боль в грудной клетке. Стоило мне в который раз опустить голову вниз и сжать губы, как она вернулась на прежнее место:
— Когда синий и жёлтый встретятся на западе.. — тихим голосом она прошептала мне это на ухо и скрылась в жёлтом автомобиле.
Это было последнее, что я услышала от неё в тот день.
Я крепко прижала ладони к глазам, пытаясь затолкнуть обратно стремительно стекающие по щекам слёзы, но это не помогало. Мой внутренний голос в голове стал осуждающе и невыносимо вопить, будто его плоть живьём подожгли в яростном огне и сильно сомкнув веки, я старалась его хоть как-то успокоить. Ко мне сзади подошла Макс и аккуратно положила руки на плечи, видимо, чтобы поддержать.
Я не знала, каково это, — когда разбивают сердце. Но в тот день я узнала. Всё просто оборвалось, не закончилось, а именно оборвалось.