когда синий и желтый встретятся на западе

Я не знала, каково это, — когда разбивают сердце. Но в тот день я узнала. Всё просто оборвалось, не закончилось, а именно оборвалось.

Хоть я и всегда подозревала о грядущей потере и даже была полностью к ней готова, однако именно сейчас не могла найти в себе силы попытаться справиться с пустотой внутри собственного тела. Все попытки не думать о ней обрушивались в прах, точно неосуществимые мечты, о которых ты пытаешься забыть, ранят также сильно.

Кричащая женщина, которая кидает на пол фарфоровые тарелки — это не истерика. Истерика — это когда ты забываешь о том, что когда-то, в далёком детстве научился говорить, когда ты не можешь издать и звука, когда беспрерывно начинают течь слезы, а руки медленно опускаться. Я почувствовала себя неодушевлённым предметом, тело которого только что покинула сущность, которая давала ему глоток свежего воздуха каждое утро. Слёзы продолжали стекать, но я была настолько обессилена, что уже не контролировала их поток. Мокрые ресницы дрожали вместе с губами, а внутренний голос наконец-таки умолк. Хоть снаружи я и молчала, но внутри истерично рыдала. Мир вокруг остановился, будто только одна я поняла, что только что произошло. Вскоре, череда банальных и простых диалогов опять возобновилась:
— Куда сейчас пойдёшь? На работу?
— Нет, я взяла отгул. Вернусь домой.

— Не хочешь присоединиться к нашей компании на выходных? Мы поедем в парк аттракционов.
— В следующий раз.

— Ты приходи к нам на ужин завтра. Мама приготовит жюльен.
— Хорошо, я подумаю.

Эти ответы давались мне настолько тяжело, что я проговаривала их буквально на автомате. Мне хотелось молчать и не произносить ни слова, но окружающие вынуждали. В итоге, попрощавшись со всеми и отказавшись от второго завтрака с семьёй Мэйфилд-Харгроув, я отправилась пешком по дороге в сторону дома. По дороге, вдоль которой сейчас всё ещё едет желтый автомобиль и везёт её в аэропорт.

— Ты точно сама дойдёшь? Может, тебя проводить? — послышалось сзади меня, а в ответ на вопрос я лишь повернула голову, улыбнулась и показала палец вверх, мол, всё более чем в порядке и переживать за меня не стоит.

Ха, очередная ложь. Уже даже неудивительно.

На лице застыла издевательская улыбка, будто тем самым, я глумилась сама над собой. Делала себе ещё больнее обычным движением нескольких сотен лицевых мышц. Вскоре, улыбка переросла в ненормальный и до ужаса пугающий смех, который я не в силах была остановить. Эмоция была настолько заразительна и обманчива для всего организма, что всего на секунду мне показалось, что она действительно искренняя. Я понимала, что это ощущение не продлится долго, ведь любой человек, который страдает от зависимости, прекрасно знает: нет ничего проще, чем насмехаться над ней сразу после новой дозы. На какой-то промежуток времени, этот смех стал ширмой, прикрывающей готовность утопиться в глубокой истерике. Но не прошло и пяти минут, как всё это закончилось также неожиданно, как и началось.

Через полчаса я всё же дошла до финишной черты — ввалилась в коридор своей съемной квартиры с невероятной усталостью в ногах и полумертвым взглядом. Я смотрела на все окружающие предметы с ненавистью и злобой. Почти забытое желание разбить все хрупкие вещи стало возобновляться и я старалась подавлять его. Но пройдя в комнату и увидя на комоде пустую тарелку из-под завтрака, я стала медленно к ней приближаться.

«Может, мне станет легче, если я разобью всего одну?»

Я поднесла к ней ладонь и со спокойным выражением лица столкнула на пол. Звонкий грохот. Осколки разлетелись в разные стороны. Легче не стало. В душе всё ещё пустота и ноющая боль. Придётся идти за веником и подметать весь бардак.

Тем же вечером, около часа моё тело находилось в тёплой воде с мыльной пеной. Абсолютно пустой и безжизненный взгляд был направлен на тонкую струю воды из-под крана, находящийся над моими упирающимися об ванну ногами. Когда температура стала максимально комфортной для кожи, я обхватила руками оголенные плечи и стала прислушиваться к привычным звукам нашей маленькой улочки — жизнерадостный смех детей, непринужденный и короткий разговор соседей снизу, щебет крошечных птиц на дереве и приглушённый гулом мотора лай собаки. Я могу вынести любой звук, грохот, но ни что не уничтожает больше, чем тишина. Когда в таком безмолвии ты слышишь шум в ушах, который создаёт ток крови. Когда ты не слышишь чей-то голос, шёпот или смех — это самое худшее из наказаний. И в один момент, где-то в середине груди зашевелилась привычная боль, о существовании которой я позабыла всего на несколько минут, когда задумалась о чём-то бессмысленном. Она подкатила к горлу как гадкая тошнота, которую невозможно никак контролировать и удерживать в себе. В ответ на тревожный сигнал от организма, я решила наконец дать ему отпор и как следует проучить, поэтому набрала полные щёки воздуха и опустилась под мыльную воду.

Это продлилось недолго. Я вынырнула спустя тридцать секунд и зажмурила мокрые от переизбытка влаги глаза. Через некоторое время к ней прибавились и мои собственные слёзы.

Боль из груди исчезла — я дала ей отпор. Но теперь на её месте было так холодно, как никогда прежде.

Выйдя из ванной комнаты и направившись к постели, я решила, что уже завтра — ближе к вечеру, приготовлю себе макароны с кетчупом и съем всю кастрюлю разом. Будущие проблемы с пищеварением не сделают меня более несчастной, чем кем я являюсь сейчас. Никогда в жизни я не была так счастлива провалиться в сон и позабыть о случившемся хоть на какой-то промежуток времени. Вырваться из реальности в мир своего подсознания и раствориться в его пространстве. В мир, где ты не так остро чувствуешь всю боль, грусть и обиду. В мир, где ты словно находишься в камере депривации: твои движения становятся более расслабленными и медленными, а мысли туманнее и рассеяннее. Ты ощущаешь себя в полуобморочном состоянии, граничащем с осознанием полного спокойствия.

***

С наступлением осени легче не стало. Быть может, острая боль и притупилась, но не исчезла целиком. Мои оставшиеся жизненные силы были исчерпаны до самого нуля, а недели превратились в вязкую рутину. Я просыпалась, завтракала, шла на работу, раздавала мороженое, уходила домой, ужинала, ложилась спать. И так на бесконечном повторе. Иногда после работы Стив приглашал меня отужинать в одном из кафе торгового центра, где готовили мои любимые вафли и хот-доги. Несмотря на моё депрессивное состояние, он всё равно проявлял интерес к моей жизни и всегда старался поднимать настроение. Пусть почти всегда и неудачно, но старался. И в один сентябрьский день, он смог добиться большего, чем за все месяцы вместе взятые:

— Как ты сейчас? — парень отпил горячий кофе из высокой белой чашки. Я заметила, что он обжог себе губы, так как немного вздрогнул, когда прислонил её ко рту.

— Нормально. — я вытащила из головы давно заготовленный ответ, которым отделываюсь каждый раз, когда кто-то интересуется моим настроением или самочувствием, произнеся его слишком быстро и резко.

— А теперь без вранья. — его никак не обведёшь вокруг пальца. По крайней мере мне этого не удавалось никогда. — Робин?

— Плохо.

— Хочешь, чтобы сейчас я снова вообразил себя психологом года, надел те нелепые очки и выслушал тебя?

— Нет.

— А если я хочу тебе помочь?

— Всё равно нет.

— Может, хотя бы попробуешь? — он заглянул мне прямо в глаза, видимо до последнего надеясь, что сможет разговорить. Я решила рискнуть. Нечего скрывать, когда всё и так понятно. Я немного помолчала, будто взвешивая все за и против — стоит ли всё это впервые рассказывать живому человеку, а не своему собственному отражению в зеркале?

— Я вымотана, ты даже представляешь насколько. Но больше всего от обиды.. на саму себя. Её слишком много и я не знаю куда её девать. — ненадолго повисло молчание. Я набиралась сил говорить дальше. — Я подхожу каждый вечер к зеркалу и... начинаю плакать. Не потому, что мне грустно, а для того, чтобы справиться со всем этим. Но что-то мне подсказывает, что слёзы не помогут. Они изнашивают моё последнее терпение и окончательно добивают. — к горлу стал подступать горький ком, обычно появляющийся у меня перед очередной истерикой. — Мне кажется... что в одно прекрасное утро я просто не найду сил, чтобы подняться с кровати. — я держалась из последних сил, чтобы не разрыдаться на глазах у друга. Это будет слишком жалкая и ничтожная картина.

— Робин...

— Можешь ничего не отвечать, я понимаю, что это сложно переварить. — нагло перебив, я обозначила предполагаемые границы его возможностей.

— Есть такое, ну и что? Молчать я точно не собираюсь. — брюнет убрал свой стул и сел на диван напротив меня, чтобы никакая преграда вроде стола не мешала его желанию мне помочь.

— Я совсем забыла, что ты из тех, кто любит поболтать! — немного саркастично ответила я и закатила глаза.

— Может где-то и да, но... тут совсем другое. Я правда хочу тебе помочь. — он произнёс это с самым серьёзным выражением лица.

— Я сама себе не в состоянии помочь.. а ты...

— Давай начнём с того, что сейчас ты берёшь.. — теперь его очередь меня перебивать? — Да! Не смотри на меня так! — Харрингтон, а ты наглец. — Берешь и всё мне рассказываешь, договорились?

— С тобой просто невозможно спорить. — я развернула корпус по направлению к нему и начала повествование с самого первого дня. Дня, когда начался весь этот кошмар.

Стрелки настенных красных часов сместились на тридцать минут вокруг своей оси, а я на последнем дыхании пыталась закончить предложение, не захлебнувшись при этом в слезах. Не выдержав сильных эмоций, я кинулась в объятия молодому человеку, чтобы хоть как-то успокоиться.

— Робин, эй. Посмотри на меня, я здесь. — он слегка отодвинул меня и крепко взял за плечи обеими руками. — С тобой ничего больше плохого не случится. Я помогу тебе справиться со всем. — парень словно знал, что говорит, ибо очень уверенно произносил каждую реплику.

— Я так больше не могу. — жалобно выдавила из себя я и сжала губы, опустив голову как можно ниже. Казалось, уже никакие слова не помогут.

( Можете включить песню Benjamin Wallfisch — I Swear, Bill , но только до 0:55 ⭐️ )

Он пытался меня утешать как мог, но я всё равно закрывалась и уходила в себя. Моё сознание будто отказывалось слушать то, что он пытался мне донести. Я отвергала всяческие предложения о помощи. Спустя целых десять минут подобных попыток, когда я уже заканчивала собирать вещи, чтобы уйти, он произнес те слова, которые, пожалуй, я запомню на всю оставшуюся жизнь:

— Подожди. — он схватил меня за рукав кофты. — Присядь. — брюнет указал взглядом на диван, с которого я только что встала. — Я знаю, сейчас ты не хочешь ничего чувствовать и всё ещё ощущаешь... — Стив замялся, пытаясь подобрать правильные слова. — Ту боль, но.. не борись с ней. Вспомни про радость и любовь, что испытывала и пойми, насколько тот период был драгоценным для вас. Порадуйся за прошлую себя и найди в том времени силы идти дальше. — парень посмотрел на меня сочувствующим взглядом и сильнее сжал мою руку. Я снова отвела глаза вниз, не зная что дать в ответ на такие правильные и точные слова.

— Пожалуй, ты прав. — снова затяжная пауза. — Ведь я действительно была счастлива... — словно утопая в воспоминаниях произнесла я и безумно жалея лишь о том, что осознала это не в те дни. — Спасибо, — я подняла глаза и широко улыбнулась. — Мамочка Стив.

Затем долгие объятия с этим прекрасным человеком и покачивания из стороны в сторону. Я ощутила поддержку, которую мне так не хватало. Я не хотела это прекращать, ведь впервые за долгие месяцы стала пропускать через себя легкость и свободу. Боль, которая сковывала все мои мысли и движения, вдруг стала ослабевать. Я уткнулась сопливым носом ему в плечо и дышала ртом, тем самым согревая его руку.

— Значит, я помог тебе? Я психолог года? — гордо, но очень трогательно поставил вопрос Харрингтон, а я с широченной улыбкой на лице стала не прекращая кивать в ответ. По рассказам остальных, я конечно могла представить, что разговоры способны вытащить человека со дна, но чтобы это произошло именно со мной — никогда.

Со слегка приподнятым и реанимированным настроением, мы двинулись в сторону наших домов, которые находились в одном районе, но по разным концам улицы. Попрощавшись у входа на лестничную клетку со своим новоиспеченным психологом, я помахала ему через окно в квартире и ещё долго наблюдала за тем, как силуэт парня исчезает вдалеке длинной дороги. Я ненадолго прикрыла глаза, глубоко вздохнула и мысленно поблагодарила за сегодняшний разговор. Затем, переведя взгляд на неубранную комнату, я заметила валяющуюся одежду на спинке стула:

— Пора уже и стирку загрузить. — указала я самой себе вслух, лениво подходя к скомканным вещам. Среди них я нашла старую зеленую домашнюю футболку, полосатый топик, чёрные шорты, джинсовые бриджи и красную бандану.

Уже в ванной я принялась проверять карманы в поисках мелочи, листьев или билетов, чтобы не постирать ненужное барахло вместе с одеждой. И дойдя до шорт, которые я не надевала уже несколько недель, меня ждало нечто. Так как карманы в них были довольно глубокие, то я спокойно складывала туда ключи и купюры, но это были вовсе не деньги. Как следует пошарив в одном из них, я заметила твердый бумажный уголок и потянула на себя. У меня на коленях оказался светло жёлтый конверт. На его обратной стороне было написано лишь: «Для тебя, Робин». Не думая и секунды, я принялась сразу же его разворачивать, а после читать.

( Можете включить песню Perfume Genius — Otherside ⭐️ )

***

Дорогая Робин,

Это пишу тебе я — Беверли Марш. Надеюсь, что ты найдёшь это письмо в кармане своих чёрных шорт после моего отъезда из «маленького города» обратно в Сакраменто. Его я пишу в ночь своего отъезда, вместо того, чтобы отсыпаться перед перелётом, как мне посоветовала тётя Сью, потому что внутри много чего накопилось за все эти недели и что я не успела тебе сказать вовремя. Надеюсь, что хотя бы на бумаге это получится красивее.

Знаешь, а ведь найти того самого человека, с которым хочешь разделить самые важные периоды своей жизни, порой становится невероятно трудным испытанием, ведь если ты ошибешься, то она может потерять всякий смысл, и через какое-то время ты этого даже не заметишь, пока однажды не проснёшься и не поймёшь, что давным давно упустил самое главное, что у тебя было. Я хотела бы объяснить свои чувства, когда ловлю твой взгляд на себе и то, как при виде твоей улыбки, учащённо колотится моё сердце, и я ощущаю себя полноценной, когда провожу время с тобой.  Но я не знаю как дать этому явлению хоть какое-то объяснение. Нам обоим знакомо это чувство, Робин, и я уверена, что не одной мне. Такой дружбы как с тобой — у меня никогда прежде не было. Ты сумела превратить мою жизнь в самый потрясающий фейерверк чувств и эмоций. Такого салюта не видели даже жители Хоукинса на праздновании Дня Независимости.

Я помню всё. Я ничего не забыла. Я буду помнить всегда.

Я помню, как я впервые увидела тебя, тогда за белой стойкой кассы в этой чудаковатой панамке.

Я помню, как на праздновании 4 июля ты сказала, что у меня красивые глаза, когда в них отражаются яркие фейерверки, пока сама я тонула в твоих.

Я помню, как каждый раз я становилась такой глупой и наивной, когда тайком или невзначай смотрела на тебя. Рассматривала как ты выглядишь именно сегодня, подмечала, как выгибается твоя спина, когда мы встречаемся очень рано и выходя из дома, ты потягиваешься спросонья и зеваешь, а я не могу удержаться и делаю то же самое в ответ. Вспоминаю каждый твой шаг, улыбку, взгляд, звук твоей походки.

Я помню, когда мы сидели у берега Хоукинского озера, ты смотрела на меня и морщилась от ослепительно яркого солнца, благодаря чему твоё лицо пополнялось новыми и еле заметными веснушками. Ради таких очаровательных мелочей я могла бы наблюдать за тобой целые дни напролёт.

И ведь знаешь, иногда я скучаю по тебе так, что сил никаких нет. Каждый раз, когда мы не могли с тобой увидеться по твоей или моей занятости, я запиралась в своей общей комнате с Макс и задерживала дыхание на несколько секунд, чтобы хоть как-то остановить поступающие слёзы. Нам никогда не хватало времени, чтобы высказать друг другу всё. Всегда оставались недосказанные слова, незаконченные мысли. Они копились, копились внутри, но в итоге так и не были озвучены. Мне хочется верить и надеяться, что у тебя тоже остались такие в самой глубине — слова, которые ты мне однажды скажешь. Обязательно скажешь.

Ты — одна из тех, кто сделала мою жизнь лучше, просто находясь в ней. Ты — мой дом. Когда ты со мной и у нас всё хорошо — мне не нужно больше ничего. Благодаря тебе, Робин, я нравлюсь самой себе. Я никогда не могла представить чего-то подобного этому чувству, которое ощущала тогда и сейчас, но ровно до той секунды, пока я не посмела встретить тебя на своём пути, я поняла, что была глубоко несчастна на протяжении всей своей жизни.

Сейчас уже никакие слова не застревают у меня в горле, я пишу всё то, что очень хочу сказать. Моя искренность смешивается с тоской, поэтому, я хочу, чтобы ты знала, что у меня есть мечта — однажды создать отдельный ото всех мир, в котором мы всю жизнь проведем только вдвоём. Возможно, звучит безумно глупо, ведь я пишу это под действием сильных эмоций, но разве мечты не могут быть такими? Прямо сейчас я хочу забраться в твои объятия как маленький котёнок и укутавшись мягким одеялом, проспать до самого утра, не расставаясь ни на секунду, пока первые лучи солнца не разбудят нас.

В дальнейшем, смотреть на тебя на том снимке, копия которого к счастью есть и у тебя, где мы позировали у берега озера, и не имея возможности прикоснуться к настоящей тебе — самое худшее из всего, что я могу себе представить, а после прижать к груди это фото — невыносимо жестокая пытка. Я знаю, мы любили друг друга. В этом никто и никогда не сомневался, лишь не озвучивали вслух. Тогда позволь мне озвучить это хотя бы на бумаге.

Когда синий и жёлтый встретятся на западе. Думаю, ты уже догадалась, почему я так повторяю уже во второй раз. Разве нет? А как же твоё предложение попробовать мятно-голубичное мороженое, которое по цвету было... слегка синеватым, в то время как сама на весёлой ярмарке уплетала моё угощение в виде лимонного сорбета с кусочками кислого цитруса сверху, который в свою очередь был... правильно — светло-жёлтым. И так было каждый раз, когда мы встречались с тобой — мы всегда ели только лимонный сорбет и мятно-голубичный десерт, ни разу не изменяя традиции. Всегда облизывали ложки только с синим и жёлтым мороженым. Иногда, ты давала мне пробовать своё, а я, в свою очередь — угощала тебя. Мы были словно детьми, которые обменивались цветочками. Интересно, помнишь ли ты цвет кабинки тем четвёртым июля, на которой мы сделали всего один круг, но этого было более, чем достаточно? Она была зелёной. Зелёной как свежая и мягкая трава, на которой мы лежали вдвоем и так боялись друг к другу прикоснуться. Я чувствовала это — твой страх после моей долгой паузы витал в воздухе, которым мы дышали. Я не хотела тогда молчать, поверь, я хотела признаться во всём, но так боялась, что ты отвергнешь меня, осмеёшь или сделаешь больно. Поэтому я сделала больно сама себе — молчала на протяжении всех долгих недель.

Это лето я навсегда сохраню в своём сердце, но главное место в нём будешь занимать ты.

Когда синий и жёлтый встретятся на западе. Когда мы с тобой встретимся на западе. Когда мы с тобой встретимся в западном городке Калифорнии — Сакраменто.

Я буду ждать тебя там в любое время на Фрогс Лип Корт. Ты сразу же увидишь серый двухэтажный дом с тёмно-коричневой кровлей и двумя белоснежными статуями ангелов у главного входа. Позвони туда и я тебе открою.

В эту самую ночь я поняла ещё кое-что — не важно где будешь ты и что будешь делать, за сколько сотен миль я буду вдалеке от тебя, ведь я всегда, всегда буду любить тебя и ждать. И никакое расстояние не сломит нашу связь. Ты хранишь моё сердце, а я твоё.

Теперь, мне не убежать от осознания того, что я люблю тебя.

Навсегда твоя Беверли, любительница голубичного мороженого, Марш.
***

Слёзы именно та жидкость, которая выливается из глаз почему-то именно тогда, когда выжимают твою душу. Они стали литься ручьём, как кровь из открытой раны и я никак не могла их остановить. Либо же просто не хотела этого делать. Я пыталась прочувствовать жуткую боль и огорчение, которые ощущала в те тяжёлые минуты, чтобы поскорее, раз и навсегда от них избавиться. Как мне и посоветовали сегодня вечером. Не обезболить, а с корнем выдернуть и позабыть.

Когда ноющие раны вот-вот начинают затягиваться, а поверх них образовываться новый слой жизненных сил и надежд на лучшее, то всегда находится случай, который расковыряет заживающий порез и сделает тебе вдвое больнее. Продолжать жить с разбитым сердцем дальше — всё равно что жить полумёртвым. Ты уже не можешь вернуть погибшие клетки своего тела обратно к жизни, а возможностей реанимировать их слишком мало — поэтому ты просто живёшь дальше и надеешься на скорейшее выздоровление, в виде поддержки близких тебе людей, молясь, чтобы отмершие куски отпадают, а на их месте вырастают живые. Но процесс реабилитации никогда не бывает быстрым, а надежда умирает последней, поэтому, у меня просто не остаётся выбора.

Я сидела на маленьком коврике ванной напротив не загруженной стиралки и горько плакала, потому что у меня разрывалось сердце. Ведь все эти недели я хранила её письмо в своих шортах и даже не подозревала о его существовании.

***

После того мучительного и невыносимого дня с прочтением письма прошло много месяцев. За все эти недели я, а точнее и мой друг, собирали меня по кусочкам заново. Белый календарь, висящий рядом со старым антикварным туалетным столиком, сменил свои числа августа на сентябрь, октябрь, ноябрь, вплоть до середины промозглой зимы. Многое с тех тёплых солнечных дней изменилось. Я больше никогда не прогуливала занятия в колледже, не прожигая время, бродя по длинным улицам и размышляя о смысле бытия и прочем насущном, оставив эту вредную и бессмысленную привычку в последнем классе школы. Перестала курить Camel, да и в принципе перестала завтракать, затягиваясь сигаретами. Перестала ходить по ночам со своими дружками на озеро и купаться до трёх часов ночи, пока родители спят и не видят, чем занимается их дерзкая, по своему нраву, дочурка. Я полностью изменила свой круг общения, заменив новоиспеченных алкоголиков, которые звали и меня на свои пьяные сборища, на ребят, которым действительно есть дело до меня, моей прошлой и новой жизни, моих проблем и целей.

И я всей душой полюбила голубичное мороженое, доверху политое карамелью. Это стало моим любимым десертом.

Я почти полностью изменилась и в этом большая часть её заслуги.

«Сейчас твоей прекрасной юности момент» — постоянно повторялось глухим эхом в моей голове, как только наступала кромешная тьма и небо озарялось несколькими тысячами крошечных звёзд. Однажды, я случайно услышала эту фразу по нашему старенькому серому телевизору, в одном из вечерних развлекательных шоу, и с тех пор всегда её использую, когда в очередной раз пытаюсь дописать строки к своим никчёмным и пустым стихам.

Когда кто-то ускользает из твоей жизни и возможно, ты больше никогда его уже не увидишь, но хотел бы сказать что-то очень важное, что не успел — ты берешь бумагу, карандаш и пишешь. И в один зимний вечер, рука сама потянулась к пустому белому листку и чёрной ручке, а нужные слова стали вырисовываться сами по себе, словно прекрасный и тонкий узор на моём свитере. Чувства лились через край. Они были прозрачными и солёными, стекающими вниз по лицу и щекам. В моей душе была неопределённость и недосказанность, от которой я страдала уже не один месяц после произошедшего, и которую я попыталась изобразить в виде коротких строк, заканчивающихся повторяющейся рифмой. Случалось ли с вами такое, что ты садишься что-нибудь написать и слова просто выскальзывают из тебя без всяких усилий?

И в этот раз у меня это получилось. Мысли были высказаны, а нужные вопросы исчезли, оставшись позади.

***

В тот день, когда моя любовь к тебе проснулась,
Позабыла я еду и сон.
Так нежно сердца ты моего коснулась,
И вмиг сердца забились в унисон.

Казалась жизнь обычной, неприглядной.
Но, повстречав тебя, я обомлела.
Так для меня ты стала ненаглядной,
За счастьем в бой пошла я, как умела.

Люблю тебя. И это безусловно.
Скажи, ответь, что чувствуешь ко мне?
Достойна ли любви твоей бездонной?
Ты мне нужна.
Сильнее, чем другим, нужна ты мне.

***

Я прекрасно знала, что сильная тоска будет преследовать меня теперь всю оставшуюся жизнь, ведь небольшая, но всё равно часть моего сердца просто-напросто умерла. Умерла в надежде на лучший исход событий. Смогу ли я жить без неё дальше? Думаю, да. Люблю ли я до сих пор? Трудно ответить однозначно, поэтому я промолчу.

Я понятия не имела, когда синий и желтый встретятся на западе и встретятся ли вообще, но одно я знала точно — это было последнее стихотворение, которое я написала в своей жизни.