Часть 5
— — Ваше Высочество, пожалуйста, просто сядь.
И Се Лянь сел, слегка приоткрыв рот, так и не закончив свою быструю и возбуждённую речь. Му Цин наконец выдохнул сквозь зубы и снова принялся расчесывать его волосы. Густые шелковистые, они тяжёлой волной опускались по его спине. Фэн Синь, стоящий напротив, тоже расслабился.
— Действительно, Ваше Высочество, тебе нужно успокоится.
— И правда, — Се Лянь неловко улыбнулся.
На следующее утро, ещё до восхода солнца, он уйдёт в странствие. Советник сказал, что он уже готов. Именно поэтому принц был так возбуждён, с самого вечера принявшись собираться и едва не переворошив всю комнату. У Му Цина просто сдало терпение.
Когда все приготовления ко сну были закончены, вещи проверены и оставлены на сундуке, Му Цин и Фэн Синь покинули покои принца. Они шли в тишине, пока не пришлось разминуться на повороте.
— Ты не беспокоишься за Его Высочество? — спросил всё же Фэн Синь. Его это волновало ещё с того момента, как стало известно, что Се Лянь уходит в странствие один. Оно было и логично, но, очевидно, Фэн Синя это беспокоило.
— Я верю в него, — спокойно ответил Му Цин.
***
— Я вернулся! — оповестил Му Цин, закрыв за собою дверь. Внутри дома послышались быстрые шаги.
— Цин-гэ!! — с визгом бросился Хун-Хун-эр на него и повис обезьянкой. Му Цин во время успел его подхватить, прежде, чем он упал, и поднял его на руки.
— Ты такой тяжёлый стал, — хмыкнул он, отчего Хун-Хун показал ему язык. Из-за угла кухни выглянула мама.
— А-Цин, милый, мы очень рады тебя видеть.
Му Цин приподнял уголки губ в нежной улыбке. Кажется, всё это начинало входить в привычку.
Прошёл уже месяц с тех пор, как Хун-Хун-эр поселился в их доме. Просто так вышло. Все его раны зажили, но ни Му Цин, ни Му Лянь, не нашли в себе сил выпроводить ребёнка на улицу. Хун-Хун-эр быстро прижился, помогал по дому, ходил с Му Лянь за едой на рынок, даже пару раз пробирался за Му Цином на гору, желая посмотреть на "тренировки Цин-гэ", но стоило ли говорить, что уходил он обычно с красным ухом, но довольной мордашкой и карманами, полными вишней.
Традицией стало встречать Му Цина у порога. Тот жаловался, что Хун-Хун это делает только из-за ягод. Хун-Хун не отрицал. Вот и сейчас протянул ладошку в ожидании.
— Я только явился, а ты уже клянчишь сладости? — насупил брови Му Цин, и Хун-Хун серьёзно кивнул. Юноша, впрочем, закатив глаза, полез рукой за отворот ханьфу, откуда достал свёрток, — Держи свои персики.
— Цин-гэ лучший! — провозгласил мальчишка, тут же развернув тёмную ткань, за которой скрывались мягкие бока оранжевых персиков. Му Цин опустил ребёнка на пол и, положив руку на спину, направил к кухне.
— Сначала вымой руки. И персики тоже.
Словно ему назло, ребёнок уже вгрызся в фрукт, смотря на него одним большущим глазом. Му Цин фыркнул, мальчик разулыбался. У него недавно выпал один клычок, и улыбка была немного скошенной, но по-прежнему яркой. Му Цин всё равно отправил его на кухню, чтобы лично проследить за его гигиеной.
Там уже была мама. Она расставляла на стол рис и овощи. Заметив, что ребёнок радостно уплетал фрукты, она качнула головой, но не остановила. В конце концов, растущему организму нужно хорошо питаться. За последний месяц Хун-Хун заметно поправился, уже не выглядел, как кожа да кости, здоровый румянец покрывал округлившиеся щёки. Когда Му Цин всё-таки умудрился помыть ребёнку руки и усадить его за стол, то Хун-Хун положил один из персиков напротив Му Лянь и аккуратно подтолкнул его в её сторону. Женщина ловко ухватила фрукт.
— Тётушка, это тебе!
— Спасибо, дорогой, — улыбнулась она и отложила персик в сторону, — А сейчас пора обедать.
***
Хун-Хун быстро привык к Му Цину. К его бледному лицу, на котором всегда были безразличность и холод, к его язвительным комментариям и грубым рукам, которыми он мог и за ухо оттаскать. Он быстро привык, потому что так же быстро понял, что всё это напускное.
Му Цин расслаблялся дома. Опускал плечи, переставал хмурить брови и вскидывать руки, чтобы сложить на груди. Он мягко улыбался краешком губ, когда разговаривал с мамой, рассказывал разные истории Хун-Хун-эру и даже, если оставался на подольше, сказку на ночь. Он умело управлялся с делами по дому, умел шить и готовить, учил этому и Хун-Хун-эра, ведь “мне нахлебники в доме не нужны”. Он был добрым, на самом деле, когда переставал играть злюку.
В самом деле, когда они впервые встретились, то Хун-Хун испугался. Очень испугался. Потому что он хотел умереть, но оказался к этому совершенно не готов. И когда падение прекратилось и он встретился глазами с чёрными обсидианами под маской демона, то подумал, что вот она смерть. Но потом демон обхватил его очень бережно, почти баюкая в своих руках, и вот они уже были на платформе, их прожигала глазами ликующая толпа и Хун-Хун смотрел то на Воина, радующего Богов, то на Демона, чьи руки дрожали, но продолжали крепко удерживать в руках его тощее тело.
Бледное лицо юноши под страшной маской тоже сначало показалось страшным, покрытое испариной, с поджатыми губами. Но затем он улыбнулся краешком губ, в глазах мягко трепетал тёплый уголёк, и рука нежно каснулась его волос, и Хун-Хун совсем не мог оторвать от него взгляда.
На следующий день он искал юношу в толпе и действительно его нашёл. Проследил до самого дома, но не решился подходить, особенно когда из переулка выбежали дети. Он следил на расстоянии, но его всё равно заметили. И не прогнали, а протянули руку.
И потом эта же рука скрыла этот уродливый глаз, но взгляд напротив оставался по-прежнему тёплым. Словно ему неважно было, есть этот глаз или нет. А может, и действительно неважно.
Му Цин не спрашивал про глаз. Словно игнорировал его уродство вовсе. Просто помогал с бинтами, каждый раз рукою прикрывая половину лица. Хун-Хун этого не понимал. Разве ему не мерзко вот так к нему прикасаться?
— Почему мне должно быть мерзко? — вопросом на вопрос ответил он, когда Хун-Хун-эр всё-таки отважился у него спросить.
— Я же уродец, — как-будто говоря общеизвестную истину пояснил мальчик. Му Цин хмыкнул, рассчёсывая его волосы. Они высохли после ванной и теперь вились и путались, и сам Хун-Хун с ними бы не управился.
— Какая мне разница, уродец ты или нет?
— Большая! — упрямо продолжал Хун-Хун, начиная немного злиться. Му Цин порою не воспринимал его всерьёз, считая его вопросы по-детски глупыми, но сейчас он спрашивал очень серьёзно! Он хлопнул ладошкой по матрацу и поднял небольшое облочко пыли, отчётливо виднеющиеся в лучах света от окна, — Никому не нравятся уродцы!
— Значит, ты не уродец, — спокойно продолжил Му Цин. Когда Хун-Хун уже хотел было развернуться, чтобы яростно ударить глупого Цин-ге в грудь, совсем забыв про отсутствие бинтов на лице, то большие ладони его удержали и вернули в прежнее положение, — Не вертись. Ты не уродец, потому что ты нам нравишься.
— Нам? — совсем опешил мальчик и замер, пытаясь осмыслить услышанное. За спиной послышался вздох.
— Мне и маме. Стали бы мы пригревать тебя дома, если бы ты нам не нравился?
Хун-Хун замолк. До сих пор не мог взять в толк, что имелось ввиду. Му Цин, осознавая его трудность, не торопил и не давил, продолжая заплетать косичку. Волосы мальчика опускались ниже плеч и с ними мало, что можно было сделать, но если не заплести, то они быстро путались в колтуны.
Они просидели в тишине ещё какое-то время, пока Му Цин не закончил. Он скрепил волосы лентой, оставив маленький хвостик. Хун-Хун по-прежнему сидел напряжённо, обдумывая ранее сказанные слова. Му Цин про себя вздохнул. Наверное, не стоило вот так выливать информацию ребёнку, который всю жизнь считал, что его никто не любит, но они с мамой, казалось, уже достаточно сделали, чтобы Хун-Хун мог почувствовать себя чуточку любимее. Му Цин взял чистые хлопковые отрезки ткани и потянулся к голове мальчика, чтобы наложить чистую повязку, как был остановлен его тихим, но уверенным голосом.
— Не надо.
— Не надо? — Му Цин нахмурился, хотя чувствовал только удивление. Хун-Хун кивнул и осторожно повернулся левым боком, чтобы взглянуть на него большим чёрным глазом.
— То есть… — мальчик поджал губы и сжал в руках покрывало. Он заметно нервничал. Затем что-то для себя решил и уже уверенно вскинул голову, поворачиваясь лицом к лицу, — Я хочу чтобы ты увидел!
И Му Цин увидел. Красный, словно зёрнышки граната, глаз, горящий недетской решимостью. В радужке мраморной паутинкой выстроились мосты от зрачка к краю, от ярко-алого, до тёмно-бардового, почти фиолетового. Словно кусочек закотного неба откололся и остался в мальчишеском глазу.
Хун-Хун едва не вздрогнул, когда большой палец мягко коснулся нижнего века и провёл к виску, осторожно, едва ощутимо.
— И вовсе не уродец.
Взгляд напротив был искренним, не выражал презрения или страха. В нём была только прежняя теплота, всё также тлеющая на глубине обсидианновых глаз. Хун-Хун невольно вгляделся. На самом деле, глаза напротив были настолько насыщенно-карими, что казалось, вбирали в себя весь свет, оставляя лишь черноту. Но в тёплом свете вечернего солнца можно было разглядёть тёплый древесный цвет, словно мозаика, обрамляющая зрачок.
У Хун-Хун-эра почему-то запекло в глазах. Он сам не заметил, как начал плакать, а Му Цин едва успел сообразить, что произошло. Он только успел словить бросившегося ему на шею ребёнка, который зарыдал навзрыд, не зная, что теперь делать.
— Хун-Хун, не плачь. Я не знаю, как успокаивать детей… — отчаянно проговорил Му Цин. От этого, казалось, Хун-Хун разрыдался только больше.
Благо на помощь пришла мама. Услышав отчаянный вой, она прибежала с заднего двора, где подметала крыльцо, и, увидев растерянного сына и плачющего Хун-Хун-эра, поспешила на помощь.
В тот вечер, находясь в тёплых объятьях Му Лянь, которая напевала колыбельную, и жуя сладкий персик, который после принёс Му Цин, взяв с него обещание больше не плакать, Хун-Хун решил для себя, что это — самые дорогие его сердцу люди.
***
Большой неожиданностью для всех стало то, что по возвращении из своих странствий Его Высочество наследный принц государства Сяньлэ, Се Лянь, не достигнув и восемнадцати лет, из-за победы над безымянным призраком, вот так просто, под раскаты грома и вспышки молний, вознёсся на Небеса.
И содрогнулись три мира.
***
— Ты уходишь?
Му Цин обернулся. Хун-эр стоял в проходе, укрывшись в тенях, отчего его фигурка казалась ещё меньше. Он сжимал кулачки, комкая рукава одежды, так старательно вышитые самим Му Цином. Взгляд его, открытый, не скрытый за бинтами, был наполнен тоской и страхом. Му Цин вздохнул, оторвавшись от сбора мелочей, опустился на постель, похлапал рядом. Хун-Хун с готовностью прошлёпал к нему и сел, уперев взгляд в коленки. Му Цин опустил ему руку на плечо.
— Его Высочество выбрал меня, как достойного человека, чтобы служить ему на Небесах. У него пока нет верных людей, он совсем недавно вознёсся, ему нужна поддержка.
— Нам с тётушкой тоже нужна поддержка. Но ты выбираешь его, а не нас! — тихо пробубнел Хун-эр, крепче сжав кулачки. Му Цин сдержал порыв закатить глаза. Этот ребёнок был слишком несносным. Он спокойно продолжил:
— Я не выбираю его. Это мой долг. Вам я всё равно буду помогать.
— Но Небожителем ведь нельзя вмешиваться в людские дела? — недоуменно спросил Хун-эр, и Му Цин чертыхнулся. Вот же... Смышлёный негодник. Тогда он зашёл с другой стороны:
— Но если вы будете молится Его Высочеству, то я смогу помогать, выполняя его молитвы. Это же будет моей обязанностью.
Хун-Хун взглянул на его хитрую улыбку поражённо, а затем влажно рассмеялся, обхватывая его руками. Му Цин ласково погладил его по голове, чувствуя, как начинает намокать рубашка в том месте, куда тыкался ребёнок. Чуть погодя, с всё ещё подрагивающими плечами, Хун-Хун поднял красные от слёз глаза.
— А ты хитрый, Цин-гэ.
Му Цин ничего не ответил, доставая платок и вытирая чужое лицо. Хун-Хун недовольно поморщился, но не стал ему препятствовать. Когда мальчишка наконец успокоился, пристроившись к тёплому боку старшего, Му Цин принялся заплетать его волосы, убирая в аккуратную косичку. Маленька голова начала заваливаться на бок, и Му Цин поднял глаза к окну, за которым уже опустилась ночь.
— Хун-Хун-эр, пора спать, — тихо позвал он. Ребёнок только недовольно замычал, не разжимая рук там, где он ухватился за чужую рубашку. Тогда Му Цин ущипнул его за бок, но даже это не помогло, и Хун-эр вцепился в него, как клещ, — Хун-эр.
— Цин-гэ, можно я посплю с тобой? — жалостливо попросил ребёнок.
Му Цин только тяжело вздохнул, не в силах ему отказать. Поэтому, расправив постель, он позволил Хун-Хуну подлезсть под его бок. Тот пригрелся и очень быстро уснул, даже во сне к нему цепляясь. Обычно мальчик спал в его комнате, на кровати, пока сам Му Цин спал в другом углу на циновке, накрытой мягкой соломой и покрывалами. Обычно ему не приходилось задерживаться дома долго, лишь на одну, реже на две ночи, поэтому ребёнок полноценно обосновался в его комнате.
В полумраке, Му Цин осматривал стену, украшенную детскими рисунками углем, прямо так, на древесине. Стоило ему в первый раз увидеть эти художества, как Му Цин едва не оттаскал негодника за уши, но, вглядевшись повнимательнее, приметил, что у мальчика действительно талант и позволил рисовать ему хотя бы над кроватью. Всё равно он надеялся когда-нибудь вытащить матушку, а теперь ещё и Хун-эра, из этой нещиты. У него была надежда на то, что раз он стал на один шаг ближе к Небесам, достигнув низших, то, благодаря упорству, сможет вскоре вознестись. Тогда его матушке и ребёнку не придётся оставаться здесь, когда он будет стоять среди других Небожителей наравне. И никто не станет смотреть на него свысока.
Хун-Хун дёрнулся под боком, вырвав Му Цина из его мыслей. Устроившись удобнее, сколько ему позволяла узкая кровать, он поправил одеяло, подтолкнув его под ребёнка, и тоже забылся сном.
Утром он ушёл, стоило первым лучам солнца выйти из-за горизонта. С небольшими пожитками — Его Высочество приказал брать только самое необходимое и дорогое сердцу, — он вышел из дома, в последний раз обняв матушку. Она провожала его, стоя на пороге, сложив руки на груди, с беспокойством и тревогой в полуслепых глазах.
Хун-Хун всё ещё спал, когда он уходил. Ничего, сказал Му Цин себе. Ребёнку не нужны лишние переживания.
Он не знал, что ему в след из окна глядела пара больших глаз: угольно-чёрного и вишнево-красного цвета.
°
°
°
С наступающим Новым Годом!