Глава 90
Винчесто
Я стоял напротив своего шкафа уже довольно долго, пытаясь заставить себя собраться. Сегодня был день посвящения непризнанных, тот самый обряд инициации, к которому Ребекка так долго шла и ради которого прошла через столько испытаний. День, который я всё это время молился, чтобы наступил как можно позже.
Последние несколько дней мои руки постоянно подрагивали, а сердце каждый раз болезненно сжималось от одной мысли о том, что сегодня всё изменится. С того момента, как Ребекка вернулась с проверки сознания, я не смог нормально спать ни одной ночи. Меня терзали мысли, сомнения и страхи, которые я не мог остановить, сколько бы ни пытался убедить себя, что всё хорошо.
Я знал, что она вернулась с победой. С настоящим триумфом. Это было видно в каждом её взгляде, в том, как она держалась, как уверенно проходила по коридорам школы, когда я незаметно наблюдал за ней издалека. Ребекка наконец получила то, ради чего боролась всё это время.
Но я не был глупым.
Я прекрасно понимал, что наш обман не настолько идеален, чтобы Эрагон ничего не заметил. Мне казалось, что она это знала. Может быть, всегда знала. И именно поэтому каждый раз, когда я видел её или случайно сталкивался с ней в школе, страх услышать то, чего я не хотел слышать, заставлял меня снова отступать.
Мне хотелось подойти. Хотелось спросить, как она. Хотелось поддержать её, если ей тяжело. Но после того, как по школе начали ходить слухи о приглашении в Цитадель от самого Верховного серафима, из головы больше не выходила одна мысль: чем она пожертвовала взамен?
Снова и снова я прокручивал это в голове, и каждый раз мои мысли становились только хуже. Я корил себя за недоверие к ней, за то, что снова позволял страху управлять мной, но когда дело касалось Ребекки, я не мог быть уверен даже в собственных чувствах.
Все эти дни я прожил словно на пороховой бочке. Да, я был трусом. И прекрасно это понимал.
Но разве меня нельзя было понять?
Каждый раз, когда я позволял себе надеяться, мне приходилось восстанавливаться после нового удара. Каждый раз, когда я думал, что всё наконец становится лучше, судьба словно напоминала мне, что я ошибаюсь. А сегодня настал день, когда она окончательно уйдёт от меня.
Если раньше расстояние между нами существовало только в наших мыслях, страхах и недосказанных словах, то теперь оно станет настоящим. Между нами будут не просто обиды или ошибки.
Между нами будут целые миры.
Небеса и Ад.
Мои пальцы скользнули по белой ткани, висевшей на самом краю шкафа. Та самая рубашка, которую когда-то носила Ребекка. Я снял её с вешалки и медленно поднёс к лицу, позволяя запаху, который всё ещё сохранился в ткани, заполнить лёгкие. На несколько секунд я просто замер, вспоминая моменты, когда она была рядом. Когда я мог видеть её не издалека, не прячась, не боясь каждого взгляда.
Но потом я нехотя повесил её обратно. Мой выбор пал на противоположность. Чёрная рубашка. И тёмный костюм. Одежда, которая подходила человеку, каким я себя ощущал сейчас — человеку, стоящему на краю собственной бездны.
Несколько дней назад, когда стало известно, что Ребекка получила приглашение в Цитадель, я принял предложение Азазеля и заручился его поддержкой. Сегодня я официально получил приглашение на одну из начальных должностей в Аду.
Взяв галстук с полки, я накинул его на шею, но письмо так и осталось лежать нетронутым. Я должен был передать его Геральду или Кроули. Прежний Винчесто был бы счастлив. Он бы считал это победой. Ведь он добился того, чего хотел. Но сейчас даже эта мысль не приносила удовлетворения.
Победа казалась пустой. Бессмысленной. Просто необходимостью. Потому что после того, как я потеряю Ребекку, у меня больше ничего не останется, кроме титула.
Я встал перед зеркалом и начал медленно завязывать галстук, словно намеренно оттягивая момент выхода из комнаты. На кровати позади меня лежал большой букет белых обеликсов, который я приготовил заранее.
Хотя где-то внутри я уже понимал — возможно, мне не хватит смелости его отдать. Но всё равно, взяв его в руки, я вышел. Каждый шаг отдавался внутри слишком громко. И единственный вопрос, который не давал мне покоя, звучал снова и снова. Будет ли сегодня последний день, когда я увижу тебя?
На заднем дворе уже возвели большую сцену. Стараясь не попадаться никому на глаза, я обошёл её и остановился за старым деревом, чьи корни уходили глубоко в землю. Это место было достаточно отдалённым, чтобы меня никто не заметил, но при этом позволяло хорошо видеть всё происходящее. Мне не нужно было быть рядом с ней физически. Сейчас мне было достаточно просто видеть её.
Толпа постепенно становилась всё больше, голоса смешивались между собой, кто-то переговаривался, кто-то смеялся, кто-то с интересом ожидал начала обряда. А я продолжал стоять неподвижно, опираясь плечом о твёрдый ствол дерева, словно оно было единственным, что удерживало меня на месте. В какой-то момент мне даже показалось, что если я оттолкнусь от него и сделаю шаг вперёд, ноги просто не выдержат. Я пропускал происходящее мимо себя, пока наконец не увидел её.
Ребекку вывели на сцену. И в тот момент всё вокруг перестало иметь значение. Я сразу заметил, как её взгляд начал скользить по толпе. Она искала кого-то. Сначала я пытался убедить себя, что ошибаюсь, что она просто смотрит на присутствующих, но я слишком хорошо её знал.
Она искала нас.
А когда увидела Мамона и Элизу, на её лице мелькнуло едва заметное облегчение. Но даже тогда её взгляд не перестал двигаться дальше. Она всё ещё надеялась увидеть меня. И от этого внутри стало только больнее.
Каждый раз, когда её глаза приближались к тому месту, где я стоял, я инстинктивно отступал глубже за дерево. Я не хотел, чтобы она заметила меня. Не потому что не хотел быть рядом, а потому что боялся того момента, когда наши взгляды встретятся.
Боялся увидеть в её глазах вопрос. Боялся, что она поймёт, почему я снова спрятался. Хотя на самом деле мне хотелось сделать совершенно противоположное.
Мне хотелось выйти.
Подойти к ней. Встать рядом перед всеми и сказать, что я горжусь ею. Но я оставался в тени. И пока она не видела меня, пока её внимание было занято происходящим, я позволял себе смотреть.
Запоминать. Каждую деталь. Как и всегда, она была идеальной. Ребекка выглядела так, будто действительно родилась ангелом. Не так, словно просто получила этот статус, а словно всё это время именно к этому и шла сама её сущность. В ней была эта невозможная грация. Это спокойное величие. Даже в том, как она стояла, как держала спину, как смотрела на окружающих, было что-то, что невозможно было подделать.
Золотые украшения мягко подчёркивали её плечи, вплетаясь в белоснежное платье. Волосы спадали на спину и плечи, а несколько непослушных прядей выбились и упали на лицо. Ей, конечно, было всё равно. Она никогда не переживала о таких мелочах. А мне хотелось подойти и убрать их.
Хотелось коснуться её щеки, провести пальцами по волосам и тихо сказать, что я всё видел. Что я знаю, сколько ей пришлось пройти. Что я горжусь ей больше, чем кто-либо здесь. Я должен был быть среди остальных. Должен был стоять впереди и аплодировать ей. Но вместо этого прятался за деревом, словно последний трус.
И всё же, как бы сильно это ни причиняло боль, я не мог отвести взгляд. Потому что видеть её такой было одновременно самым прекрасным и самым мучительным ощущением, которое я когда-либо испытывал. Я видел, как изменилось её лицо, когда пожилой ангел объявил, что она стала ангелом. В её взгляде появилось что-то новое. То, чего я раньше почти никогда не видел. Спокойствие. Настоящее счастье. Будто впервые за долгое время она позволила себе просто принять победу, не ожидая следующего удара.
Я заметил, как она подняла глаза к небу, а затем несколько капель слёз скользнули по её щекам. И я знал. Знал, о ком она подумала. Знал, чьё обещание она наконец выполнила. В тот момент мне хотелось подойти к ней ещё сильнее.
Потому что я видел не просто девушку, которая получила признание. Я видел Ребекку, которая прошла через всё, что пыталось её уничтожить, и всё равно осталась вопреки всему.
Непризнанные аплодировали ей. Бессмертные смотрели с восхищением. Кто-то впервые смотрел на неё с уважением. Но никто из них не мог гордиться ею так, как я. Потому что они видели только этот момент.
А я видел весь путь. Я видел её тогда, когда она была потеряна. Когда ненавидела этот мир. Когда сама не верила, что сможет подняться.
И сейчас, глядя на неё, я окончательно понял — Ребекка должна была стать ангелом. Я не мог представить её иначе. Даже во всей её вспыльчивости, в её резкости, в её способности ранить словами не было настоящей тьмы. Была боль. Была защита. Была женщина, которая слишком долго сражалась одна.
Я улыбался, хотя где-то внутри всё болело так сильно, что хотелось закрыть глаза и больше никогда не открывать.
Когда её взгляд снова начал искать меня, я резко отвернулся, прижимая руку к груди. К сердцу. Которое билось так сильно, словно действительно хотело вырваться наружу.
И, возможно, где-то внутри была часть меня, которая хотела перестать бояться. Та часть, которая хотела просто выйти из-за дерева, подняться на сцену, взять её за руку и больше никогда не отпускать.
Но я остался на месте.
Потому что иногда любить — это не удерживать. Иногда любить — это позволить человеку получить то, ради чего он прошёл через весь ад. Даже если после этого тебе самому придётся остаться в темноте.
И когда Ребекка начала говорить, я понял, что сердце больше не выдерживает. Оно окончательно предало меня.
— Я благодарю Шепфа за то, что среди всего этого кошмара появились вы. Вы убедили меня, что даже среди самых паршивых людей будут те, кто сможет искренне любить и верить в тебя. Несмотря на всё. Наперекор обидам, ошибкам и недостаткам. Полюбить вопреки и безусловно,– она сделала пауза. — Не корите себя за то, что не смогли исцелить мою душу. Просто моя душа не заслуживала вас.
Нет. Это я не заслуживал её. Не она меня.
Я любил Ребекку без условий, без требований, без желания изменить её под себя. Любил даже тогда, когда она злилась, когда отталкивала меня, когда сама не верила, что в ней ещё осталось что-то светлое.
Но почему-то даже такая любовь не смогла подарить нам счастья. Иногда мне действительно хотелось быть непризнанным. Не рождённым с заранее определённой судьбой, не связанным законами и происхождением. Просто человеком, который мог бы выбрать сам.
Может быть, тогда всё было бы иначе. Может быть, тогда я стал бы ангелом. И мы были бы счастливы.
Если бы на месте Эрагона или Фенцио был я... Если бы у меня была такая же власть, такое же положение, если бы я мог бросить к её ногам всё Небо, заставить весь этот мир признать её такой, какой видел её я.
Если бы я был тем, рядом с кем она могла бы стоять с высоко поднятой головой. С гордостью сказать всем, что я её. Не тайной, которую нужно скрывать. Не слабостью, которую можно использовать против неё.
А её силой.
Я больше не выдержал. Выйдя из своего укрытия, я встретился с её взглядом. В её глазах мгновенно смешались удивление и счастье. Будто она до последнего не верила, что я действительно здесь. Сжимая букет в руках, я лишь слегка улыбнулся.
Я здесь.
И всегда буду рядом, моя невыносимая. Но радость на её лице быстро сменилась другой эмоцией. Виной. Она смотрела на меня так, будто само моё присутствие причиняло ей боль. Будто видеть меня здесь было для неё очередным напоминанием о том, что она оставляет позади.
Я мягко посмотрел на неё и одними губами произнёс:
— Не вини себя.
Я сделал небольшую паузу, позволяя ей понять.
— Лучше, сияй.
Мне не нужны были объяснения. Она поняла. Увидела в моих глазах всё, что я не мог сказать вслух. Любовь. Гордость. И отсутствие злости. Потому что как бы сильно ни было больно, я не мог ненавидеть её за то, что она наконец получила то, к чему так долго стремилась.
Я чувствовал, что ей тоже тяжело. Ребекка стояла на сцене, физически находясь там, но мыслями была далеко. Возможно, в воспоминаниях. Возможно, в нашем прошлом. В любом случае сейчас это уже не имело значения. Потому что на её плечо завязывали синюю ленту. Ленту, которая означала, что она стала ангелом.
Теперь между нами была не просто разница сторон. Не просто запрет. Наша любовь стала чем-то невозможным. Табу. Хуже любого преступления.
Неужели это конец нашей истории?
Я сжал кулаки, чувствуя, как глаза наполняются горькими слезами. Сегодня был день, который запомнится навсегда. День, когда она получила всё, о чём мечтала. И день, когда мы оба поняли, что вместе можем потерять единственный шанс быть счастливыми. Я не смог подойти к ней. Даже если бы подошёл — что бы я сказал? «Останься»? Когда вся её жизнь наконец открылась перед ней? Когда она заслужила этот момент?
Нет. Не мог.
Поэтому, опустившись на колени перед деревом, я оставил букет у его основания и поднялся. А затем ушёл.
Я не знал, сколько времени шёл. Ноги сами несли меня вперёд, пока вокруг сменялись дорожки, деревья и знакомые здания школы. Всё происходило будто сквозь плотный туман. Голоса бессмертных остались где-то далеко позади, аплодисменты давно стихли, а я всё продолжал идти, не разбирая дороги, пока наконец не оказался в самом ненавистном для себя месте во всей школе.
В саду Адама и Евы.
Когда-то я любил приходить сюда. Когда-то именно здесь мне казалось, что Шепфа слышит меня. Я медленно опустился на скамью напротив статуи и поднял взгляд. Каменные лица смотрели куда-то вдаль, застывшие навечно в своей безмолвной истории. Смотря на них, я невольно усмехнулся.
Забавно.
Я смотрел на статую, но видел совсем другое. Перед глазами проносились воспоминания. Первые встречи с Ребеккой. Наши разговоры. Её злость. Её смех. Её упрямство. Её привычка смотреть на меня так, будто весь мир должен был оправдываться перед ней за собственное существование.
Я закрыл глаза.
Слишком больно. Слишком много её было в моей жизни. И слишком мало осталось.
— Почему ты не услышал мои молитвы? — голос прозвучал хрипло и непривычно тихо. — Разве не здесь я сидел, представляя день её инициации? Разве не здесь просил тебя о нашем счастливом будущем?
Ответа не было. Только шелест листьев над головой. Я горько усмехнулся. Конечно. Как и всегда. Подняв взгляд к небу, я почувствовал, как внутри поднимается старая обида, копившаяся годами.
— Зачем нужен этот закон? — спросил я уже громче. — С какой стати мы должны страдать из-за ошибок тех, кого даже не знали?
Мой голос дрогнул.
— Почему за историю Мальбонте должны расплачиваться другие?
Сколько судеб было сломано этим законом? Сколько жизней перечёркнуто? Сколько раз ангелы и демоны были вынуждены отворачиваться друг от друга только потому, что кто-то однажды решил, что любовь опаснее ненависти?
Я ударил ладонями по скамье и крепко вцепился пальцами в её край, словно только это удерживало меня на месте.
— Как ты можешь не слышать своих детей, Шепфа? — в груди всё болезненно сжалось. — Как можешь смотреть на это и ничего не делать?
Слова вырвались сами. Без привычного уважения. Без осторожности. Впервые за многие годы я говорил не как демон перед своим создателем. Я говорил как мужчина, который устал терять.
— Как можешь позволять невиновным детям гнить под землёй? Как можешь смотреть на чужую боль и молчать?
Смех сорвался с губ неожиданно. Надрывный. Пустой. Я провёл ладонью по лицу и покачал головой. Всегда было одинаково. С самого детства. Я приходил к нему со своими страхами, сомнениями, надеждами. Просил. Молился. Ждал. А в ответ получал только тишину.
Люди думают, что после смерти становятся ближе к своему богу. Если бы они знали, насколько сильно ошибаются.
Я откинулся на спинку скамьи и прикрыл глаза, подставляя лицо тёплым солнечным лучам.
Солнце грело кожу. Ветер шевелил волосы. Где-то неподалёку пели птицы. Мир продолжал жить так, словно ничего не произошло. Словно сегодня я не потерял самое дорогое, что когда-либо находил.
Мне хотелось хотя бы ненадолго забыться. Отодвинуть все мысли подальше. Отгородиться от боли. Потому что какой бы невыносимой она ни была, от любви ещё никто не умирал.
Значит, переживу и я. Придётся пережить.
Минуты текли одна за другой. Или часы. Я давно потерял счёт времени. Растворился в тишине сада, позволив ей заполнить все пустоты внутри.
Поэтому, когда тонкие женские руки внезапно обвились вокруг моих плеч со спины, я даже не вздрогнул. Только медленно вдохнул знакомый запах.
И впервые за весь день почувствовал, как уголки губ едва заметно дрогнули в улыбке. Я не спешил открывать глаза, позволяя этому короткому мгновению просто существовать. Не хотелось снова возвращаться в реальность, где всё было слишком сложным, где каждое решение имело последствия, а каждое чувство причиняло боль.
Тогда она положила подбородок мне на плечо и с лёгкой, привычной для неё насмешкой прошептала:
— Не скучно тебе одному, красавчик?
На моих губах появилась слабая улыбка. Только Элиза могла появиться именно в такой момент и сделать вид, будто ничего страшного не происходит. Я приоткрыл глаза и повернул голову, чтобы посмотреть на неё.
— Я предполагаю, что тебе скучно, раз ты вышла искать новых жертв, Элиза.
На её губах появилась знакомая улыбка, но впервые за долгое время она не освещала её лицо так, как раньше. Я сразу это заметил. Под привычной уверенностью, под её дерзостью и игривостью скрывалась усталость.
И грусть.
Элиза всегда умела скрывать свои настоящие чувства, но не от тех, кто действительно её знал. Она поцеловала меня в щёку, будто намеренно избегая ответа. Хотя в этот раз, кажется, ей просто не пришла в голову подходящая шутка.
Поднявшись, она обошла скамью и села рядом со мной, уставившись куда-то перед собой. Некоторое время мы просто молчали. И удивительно, но это молчание не казалось неловким. Иногда не нужны были слова. Иногда достаточно было просто знать, что кто-то рядом.
— Что тебя беспокоит, Эл? — спросил я, осторожно взяв её ладонь в свою.
Она посмотрела на наши руки и только горько усмехнулась.
— То же, что и тебя,— её голос стал тише. — Так грустно.
Я сжал её пальцы немного сильнее.
— Мне тоже, Эл.
Я не стал делать вид, что всё нормально. Не стал говорить, что всё пройдёт. Потому что иногда такие слова только раздражали.
Она тяжело вздохнула и опустила голову мне на плечо. Я обнял её в ответ, медленно проводя рукой по её волосам. Мы оба потеряли что-то сегодня. Она — подругу, которая уходила в другой мир. Я — человека, которого любил. И, возможно, именно поэтому мы понимали друг друга без объяснений.
Через несколько минут Элиза неожиданно спросила:
— Вик, в конечном итоге принцу удалось растопить сердце снежной королевы?
Я замер на секунду, а потом тихо улыбнулся. Это были слова Мамона. Но я знал, что с ней он наверняка поделился этой историей.
— Удалось.
Я ответил сразу. Твёрдо. Без единого сомнения. Элиза подняла взгляд.
— Правда?
В её голосе появилась надежда. Я кивнул.
— Да.
Потому что даже если путь был сложным, даже если они оба сделали ошибки, даже если иногда казалось, что между ними уже ничего не осталось... Я всё равно смог.
Элиза улыбнулась чуть заметнее.
— Может тогда... это ещё не конец истории?
Её слова повисли между нами. А моя рука сама потянулась к груди. Туда, где под одеждой была спрятана татуировка журавля. Символ верности. Символ надежды, которая не должна была умирать. Я провёл пальцами по ткани и тихо произнёс:
— Может и не конец.
Я сам не знал, кому больше пытался это доказать. Ей. Или себе. Элиза уже хотела что-то сказать, но в этот момент в проходе послышались шаги. Через несколько секунд из-за деревьев появился Мамон.
Он остановился, увидев нас, и поднял брови.
— Мне ревновать?
Он перевёл взгляд с меня на Элизу.
— Обнимашки и всякие нежности без меня?
Несмотря на всё, я не смог сдержать лёгкой улыбки. Элиза тут же вернула себе привычное выражение лица.
— Сuatantico, мы как раз говорили о тебе.
Мамон мгновенно подхватил игру.
— Правда?
Он сделал несколько шагов ближе.
— И о чём же?
Элиза даже не моргнула.
— Винчесто спрашивал, как я могла влюбиться в такого засранца.
Мамон привычно ухмыльнулся своей фирменной улыбкой.
— Всё очень просто. Я очаровал её своим прекрасным пением.
Он приложил руку к груди с таким видом, будто говорил что-то невероятно важное.
— Правда же, viviento sili? Каждый раз, стоит мне запеть, и у неё сразу кружится голова.
— О, нет...
Элиза закрыла лицо ладонью, уже понимая, куда это идёт. Я тихо рассмеялся. Впервые за сегодняшний день. Потому что Мамон был Мамоном. Он мог разрушить любую серьёзность одним своим появлением.
— Как сгорает сердце чувством, когда вижу образ тво-о-ой...
Его громкий голос разнёсся по саду.
Высокие ноты в исполнении Мамона были настоящим испытанием, а огромное количество фальши заставило Элизу скривиться так, будто она физически испытывала боль. Но его это совершенно не смутило. Наоборот. Он выглядел абсолютно довольным собой.
В следующую секунду он обнял нас обоих, повиснув на моей шее, а затем поцеловал Элизу в губы. Я даже не успел возмутиться, когда он, словно специально, подмигнул и поцеловал меня в лоб.
Не знаю, какое выражение появилось на моём лице, но оно точно стоило того. Потому что Элиза взорвалась смехом. И этот смех оказался настолько настоящим, что вскоре заразил и нас.
Мамон старался выглядеть беззаботным. Шутил. Улыбался. Делал вид, будто всё происходящее его не касается. Но я понимал, что за этой лёгкостью скрывается такая же боль. Наверняка ему было не легче, чем нам. Но он всё равно пришёл. Всё равно пытался сделать хоть что-то. И да, ему удалось. Он вернул нам хотя бы несколько минут, когда мы могли просто смеяться.
А даже если бы не удалось...
Я всё равно подыграл бы. Ради них. Ради нас.
***
Я сидел в своей комнате в полутьме, пока снаружи всё ещё не прекращалась музыка. Рождённые бессмертные за всё это время решили позволить себе отпраздновать этот день вместе с непризнанными. Вся школа пировала, танцевала, смеялась и ликовала, будто сегодня не существовало различий между теми, кто был рождён с крыльями, и теми, кто только получил право их обрести.
И только у меня внутри всё горело от совершенно других чувств.
Пространство вокруг меня освещало лишь несколько свечей, но даже этот слабый свет казался раздражающим. Он бил по глазам, мешал собраться с мыслями и не давал спрятаться в темноте. Мне хотелось сорваться с места, улететь куда-нибудь как можно дальше, туда, где не было бы ни воспоминаний, ни Небес, ни этой боли, которая будто поселилась внутри навсегда. Но я заставлял себя сидеть и продолжал складывать вещи в сумки, тратя на это в несколько раз больше времени, чем требовалось. Перекладывал одно и то же, задерживал пальцы на знакомых вещах, словно это могло хоть ненадолго отвлечь меня от мыслей.
В моём сердце был хаос. Там бушевала настоящая буря, и именно поэтому в такие моменты становилось невозможно найти себе место. Настолько, что хотелось исчезнуть или стереть всё вокруг, лишь бы больше не чувствовать эту тяжесть. Самым ужасным всегда было ожидание. Та самая пустая надежда, которая не имеет никаких гарантий, но почему-то кажется настоящей. Ты веришь в неё до последнего, отталкиваешь всё, что кажется слишком болезненным, убеждаешь себя, что ещё может произойти чудо. А потом именно это ожидание разрывает тебя сильнее всего. Потому что ты действительно верил. Ждал справедливости. Ждал спасения. Ждал того момента, когда всё наконец станет правильно.
И я тоже ждал чуда до последнего. Но в конце пути столкнулся только с горькой правдой. С тем, что должно было случиться в любом случае, независимо от моих желаний, надежд и попыток что-то изменить. Наверное, именно это и называлось падением, когда душа горит от несправедливости, но где-то глубоко внутри ты понимаешь, что виноват только сам. В своих ожиданиях. В своих фантазиях. Или, возможно, в том, что просто недостаточно старался.
В голове снова и снова появлялись одни и те же вопросы: а что если? Может, я недостаточно любил? Недостаточно боролся? Может, лишился её только потому, что сам позволил этому случиться? Я думал, что уже принял правду. Что наконец отпустил. Но в следующий момент сердце снова отозвалось болью, заставляя меня резко повернуть голову к двери.
Я узнал её.
Энергию, которую невозможно было перепутать ни с чьей другой.
Даже среди миллионов.
Ребекка застыла за дверью, и моё сердце будто остановилось. Каждая секунда, пока она оставалась там, казалась вечностью. Мне хотелось сорваться с места, распахнуть дверь, притянуть её к себе и забыть обо всём. О правилах. О расстоянии. О страхе. Просто снова почувствовать, что она рядом.
Но она не постучала.
Не позвала меня.
Лишь аккуратно подсунула белый конверт под дверь.
А потом ушла.
Как и всегда оставив меня одного.
Я смотрел на него, боясь даже прикоснуться. Что там было? Прощальное письмо? Несколько холодных слов о том, что она больше никогда не хочет меня видеть? Или привычное для неё «спасибо за всё», после которого она просто исчезнет из моей жизни?
Я сжал кулаки, пытаясь удержать себя на месте.
Неужели всё?
Эта мысль отозвалась внутри сокрушительным ударом.
И я больше не смог сидеть.
Резко поднявшись, я опустился на колени перед дверью и сжал конверт в руках так, словно держал что-то священное. Словно внутри было не письмо, а последний кусочек Ребекки, который она оставила мне.
Стоило ли мне бежать за ней? Пока мы ещё здесь. Пока у нас оставалось время. Пока существовала возможность хотя бы просто быть рядом.
Тяжело дыша, я начал открывать конверт. Один край, затем второй. Медленно, будто пытался оттянуть момент, когда узнаю правду. Когда наконец пойму, что она решила оставить мне.
Буквы были выведены аккуратно, с особой нежностью и осторожностью. Так, как писала только она. Будто в несколько строк хотела вложить больше, чем они вообще были способны вместить.
И это было так похоже на Ребекку.
Всегда требовать от мира больше, чем он готов был отдать.
Я зажёг маленький огонёк на кончиках пальцев и впился взглядом в текст. Пробегал по буквам медленно, внимательно, боясь пропустить хоть одно слово. И с каждым прочитанным предложением всё сильнее ощущал боль, которой были пропитаны эти строки.
...Винчесто... или, может быть, правильнее будет сказать — любовь моя.
Знаешь, я сижу за столом, а вокруг меня разбросаны десятки листов пергамента. Исписанные, порванные, смятые. Мои пальцы уже устали снова и снова выводить одни и те же слова, но каждый следующий раз получается только хуже. Будто чем больше я пытаюсь объяснить, тем сильнее запутываюсь в собственных чувствах.
Возможно, писать тебе это письмо, самая глупая и безрассудная вещь, которую я могла придумать. Особенно сейчас. Особенно в самом конце пути, когда одно неверное движение может разрушить всё, к чему я так долго шла. Но я больше не могу молчать. Не могу продолжать носить в себе эту правду, делая вид, будто мне не больно.
Любимый... как ты можешь отпустить меня, даже не попрощавшись? Не позволив мне в последний раз почувствовать тепло твоих объятий? Не дав мне хотя бы один момент, где мы просто были бы собой?
Наверное, ты скажешь, что я эгоистка. И, скорее всего, будешь прав. Только я даже не смогу сказать тебе «прости», потому что не знаю, как иначе. За всё время, проведённое здесь... точнее, рядом с тобой... я стала зависима от тебя сильнее, чем когда-либо хотела признавать.
Ты даже представить не можешь, насколько важным стало для меня твоё тепло. Твоя забота. Твоё внимание. Даже твои насмешки и вечные споры, которые раньше заставляли меня злиться.
Теперь это стало частью меня. И самое страшное, что я не могу представить завтрашний день без всего этого.
Без тебя.
Ты тоже так думаешь, Вик? Ты тоже будешь скучать?...
Я остановился, потому что буквы начали расплываться перед глазами. Только потом понял, что слёзы уже давно текли по моим щекам. Я даже не стал их вытирать. Не было смысла. Они всё равно появлялись снова. Капля упала на пергамент, размывая аккуратно выведенные строки.
...Я не знаю, Винчесто.
Не знаю, остались ли у тебя чувства ко мне. Не знаю, не разрушила ли я всё окончательно. Не знаю, не стало ли меня для тебя слишком много. И от этой неизвестности больно сильнее всего. Мне хочется просто оказаться перед тобой и потребовать ответа. Посмотреть в твои глаза и заставить тебя сказать правду. Но я боюсь. Боюсь услышать то, чего больше всего не хочу. Боюсь, что однажды ты скажешь, что больше не любишь меня.
Как мне жить без твоей любви? Такой конец... он ведь совсем не про нас. Разве после всего, что мы пережили, мы не заслужили чего-то другого? После всей боли, всех запретов, потерь и моментов, когда весь мир был против нас?
Пусть даже печального конца. Но вместе. Разве я прошу слишком много? Я всего лишь хочу встретить свой последний рассвет в школе рядом с тобой. А если нет... Если ты действительно решил отпустить меня — я пойму. Как и ты всегда понимал меня. Без лишних слов. Лучше, чем кто-либо другой.
Я столько всего хочу тебе сказать. Столько мыслей застряло внутри, столько чувств я так и не смогла выразить. Но даже это письмо даётся мне тяжело.
Винчесто, помнишь, ты когда-то сказал, что рядом с тобой я могу позволить себе быть слабой?
Так вот...
Прошу тебя. Позволь мне быть слабой ещё один раз. Возьми на себя нашу разлуку. Реши за меня. Как ты всегда делал. Пойми меня лучше, чем я сама. Потому что если я должна сделать этот выбор сама... я боюсь, что не смогу отпустить.
Твоя невыносимая...
Я прикрыл глаза, больше не в силах смотреть на письмо. Слова расплывались перед взглядом, но я всё равно продолжал держать его в руках, будто боялся отпустить последнюю вещь, которая связывала меня с ней. Прижав письмо к груди, я замер, позволяя тишине вокруг поглотить меня. Дрожь постепенно проходила, дыхание становилось ровнее, но боль никуда не исчезала. Она просто оседала глубже, туда, где уже невозможно было достать.
Только спустя время, когда я наконец смог заставить себя открыть глаза, я ещё раз посмотрел на эти строки. В последний раз провёл взглядом по её почерку, словно пытался запомнить каждую неровность, каждую линию, оставленную её рукой.
А затем сжёг.
Я молча наблюдал, как огонь медленно пожирает самое большое и, возможно, единственное настоящее откровение Ребекки. Как буквы исчезают одна за другой, превращаясь в тёмный пепел. Как всё, что она хотела сказать мне, растворяется в воздухе. Пепел осыпался на пол, сгорая в моих руках до конца. Точно так же, как сгорала наша история.
...И я буду скучать, любовь моя...