Глава 83
Винчесто
Я сидел в кресле у окна, пытаясь вникнуть в смысл слов, написанных на листе передо мной. Комната, в которой раньше я с лёгкостью мог сосредоточиться, сейчас совсем не помогала. Я просматривал учебные материалы, но взгляд снова и снова соскальзывал к конверту, который я получил несколько дней назад. В углу алела наша фамильная печать — именно поэтому я изначально решил его игнорировать. В лучшем случае стоило бы сжечь, но любопытство взяло верх. Даже зная, что написанное, скорее всего, меня заденет, я всё равно хотел убедиться.
С тех пор, как письмо оказалось у меня, я не находил себе места. Днём ходил на занятия, брал дополнительные у Геральда, потому что сильно отставал. Но по вечерам, возвращаясь в комнату, снова натыкался на этот конверт — и он давил, раздражал, не давал покоя. Сегодня был выходной. И завтра тоже. И я больше не мог делать вид, что его не существует.
Руки тянулись к нему, но я каждый раз одёргивал себя. В конце концов, отбросив материалы, в которых так и не понял ни слова, я откинулся в кресле и прикрыл глаза. О семье я почти не вспоминал с тех пор, как отец покинул школу. Даже по-детски надеялся, что он оставит меня в покое. Очевидно, это было временно.
Наконец решившись, я выдохнул и потянулся к конверту. Сдерживая резкость, разорвал его и достал письмо. Сразу же начал читать.
Писал не отец. А мать.
Винчесто, ты же знаешь, я ненавижу писать письма, но в этот раз ты меня вынудил. Мы с твоим отцом разочарованы в тебе. Когда несколько месяцев назад он решил, что ты не такой уж идиот, я была счастлива. Я надеялась, что наша семья снова воссоединится. Но, увы, этого не произошло. И причиной стала твоя очередная выходка и бессмысленная гордость.
Впрочем, я затягиваю. Перейду к сути. Я хочу ввести тебя в курс дела, так как твой отец категорически не собирается тебе писать. Мы отказываемся от тебя. Больше не будем вмешиваться в твою жизнь. Делай, что считаешь нужным. Но мой совет — лучше не появляйся перед своим отцом. А ещё лучше — вообще держись подальше от нас. Хватит позорить наше имя.
Не знаю, что ты думаешь о своём будущем. Но, полагаю, остаться учителем в той школе — не самый худший вариант. Ну... хотя бы что-то.
Прощай. Твоя матушка.
Дочитав до конца, я перечитал письмо ещё раз. Потом снова. И снова. Медленно разочарование сменилось чистой, холодной яростью. Я сжал кулак, сминая лист, но так и не сжёг его. Сглотнув, аккуратно расправил бумагу и положил на стол, впиваясь взглядом в каждую строчку.
Они отказались от меня.
— Замечательно, — вслух произнёс я.
На самом деле я этого и ожидал. Даже хотел. Чтобы они сами оставили меня в покое, не вынуждая меня рвать и сжигать их письма. Потерянная ими надежда должна была стать моим билетом на свободу. И да, я должен был почувствовать облегчение.
Но внутри всё кипело.
И дело было даже не в том, что они вычеркнули меня из своей жизни. Задело другое, последние слова матери. То, как легко она обесценила всё, ради чего я вообще оказался в этой школе.
Остаться школьным учителем — «хотя бы что-то».
От этой фразы внутри неприятно стянуло. Я всегда хотел доказать им, что способен на большее, что смогу подняться выше — без их помощи, без их имени. Но за всё время в школе я не получил ни одного приглашения, ни одного шанса. Ничего.
Даже Ребекка, ещё будучи непризнанной, уже держала в руках приглашение в Цитадель.
А я?
Я тратил время на её проблемы. Бегал за ней, спасал, помогал, разбирался со своими чувствами и постепенно терял себя. И ради чего? Ради той, которая даже не задумывалась о том, что происходит у меня внутри. Если бы не это письмо, я бы и дальше не остановился. Не задал бы себе главный вопрос — что будет со мной?
Ребекка знала ответ. Она была уверена в каждом своём шаге. Получит своё и уйдёт, не оглядываясь. Оставит меня здесь — и даже не заметит.
Челюсть сжалась, дыхание стало тяжёлым. Я поднял голову и на мгновение прикрыл глаза, словно надеясь исчезнуть из этого момента, из этих мыслей. Почему я не понял этого раньше?
Я откинулся на спинку кресла, уставившись в потолок, и с горькой усмешкой выдохнул:
— А я останусь здесь. Никому не нужный. Брошенный.
Как и тогда, когда Эрагон сбил меня с ног — Ребекка не дрогнула. И сейчас не дрогнет. Оставит — и не моргнёт.
А если я ничего не добьюсь, они оба скажут одно и то же: что я слаб, что ни на что не способен. Они всегда винили меня — даже тогда, когда предавали сами.
Сердце билось глухо и тяжело, словно не выдерживая накопившегося напряжения. Я устал. Устал быть тем, кого ломают и топчут. Устал терпеть и молча принимать удары. Впервые за долгое время мне захотелось не выносить боль, а причинять её.
Может, Элиза и Геральд ошибались. Может, следовать сердцу и есть моя главная ошибка. Отец, Ребекка... я снова и снова тянулся к этой чёрной бездне, сам разрушая свою жизнь.
Так, может, стоит перестать сопротивляться?
Стать этой бездной — и больше ни от кого не зависеть. Не нуждаться, не ждать, не надеяться. Потому что быть добрым — значит позволять себя ломать. А если стать жёстким, холодным, безжалостным — тогда уже жизнь будет подстраиваться под меня.
Внутри что-то окончательно сдвинулось. Это произошло не сейчас, а гораздо раньше. Тогда, когда Ребекка предала меня поцеловав Фенцио. Когда отец наказал после. Я просто не хотел этого признавать, цеплялся за прежнего себя, думал, что так правильно.
Но оказалось, что нет.
Отныне я не буду связываться с Ребеккой. Я займусь тем, что действительно имеет значение. Не позволю больше использовать себя, не стану помогать.
Мысли начали выстраиваться в чёткую линию. Нужен план. Нужен шанс. Нужен кто-то влиятельный. Я перебрал возможные варианты, вспоминая даже методы Ребекки.
— Ну конечно, вступать в схватку с Сатаной — не вариант, — усмехнулся я. — Он просто решит, что я выскочка, мелкая букашка, и убьёт ради развлечения.
Я тихо усмехнулся, но уже в следующий момент резко выпрямился, когда в голове вспыхнула по-настоящему стоящая идея.
— О да... показательные бои. Нет ничего лучше. Вся верхушка Ада на это слетается.
Я начал ходить по комнате, медленно, сосредоточенно, проводя пальцами по подбородку. Мысли цеплялись одна за другую, выстраиваясь в план. Здесь нельзя ошибаться — в таких местах не дают второго шанса. Бои шли до смерти, ставки были высоки, а зрители — ещё выше по статусу. Риск оправдан только в одном случае: если за тобой действительно наблюдают те, кто может дать тебе будущее.
Я остановился у окна, машинально глядя на задний двор школы, но на самом деле ничего не видел.
— Я обвинял Ребекку в безрассудстве... — тихо усмехнулся я, опираясь ладонями о раму. — А сам, похоже, вижу только один выход.
Мысль оборвал резкий, настойчивый стук в дверь. Я даже не стал проверять, кто это. И так было понятно. Сжав губы, я упрямо уставился в окно, решив, что не открою. Ни за что. Но стук не прекращался — наоборот, становился громче, раздражающим, навязчивым, словно вбивался прямо в голову.
Ребекка.
Она уже не стучала — долбилась.
— Я знаю, что ты там! — донёсся её голос.
Я резко развернулся. Взмах крыльев — и через мгновение я уже стоял у двери. Рывком распахнул её, впившись в неё холодным, тяжёлым взглядом. Ребекка на секунду опешила, но быстро собралась и невозмутимо улыбнулась:
— Привет.
— Прощай.
Я захлопнул дверь прямо перед её лицом, но не успел сделать и шага, как она снова начала стучать. С силой распахнув дверь во второй раз, я резко бросил:
— Что?
Она прочистила горло и, не дожидаясь разрешения, толкнула меня плечом и прошла внутрь. Только после этого обернулась:
— Мне нужна твоя помощь.
— Да? — я изобразил нарочито наивное удивление. — Прекрасно. А теперь вышла вон.
Она прищурилась.
— Сначала помоги.
— Мне не до тебя. Разбирайся сама.
— С чего вдруг? — раздражённо бросила она, скрестив руки на груди.
Это движение стало последней каплей.
— Я сказал — выйди! — голос сорвался на жёсткость, и я с силой захлопнул дверь за её спиной.
Она уставилась на меня с откровенным раздражением, а я едва сдержался, чтобы не сорваться окончательно. Всё внутри уже было на пределе. Почему именно сейчас? Почему именно она? Я и так чувствовал себя так, будто сижу на пороховой бочке.
— Винчесто, послушай, это важно, — её голос стал серьёзнее. — Мне нужно пройти проверку сознания перед тем, как Эрагон даст мне должность в Цитадели. Но у меня слишком много нарушений. Если он увидит... то, что было между нами... меня никуда не возьмут. А может, и вовсе отчислят.
Я медленно приподнял бровь.
— А что было между нами? — с холодной насмешкой спросил я.
Она поджала губы, её взгляд потемнел.
— Ты прекрасно знаешь.
Я усмехнулся. И в этот момент внутри что-то щёлкнуло. Резко. Жёстко. Появилось желание, простое и опасное — поиграть с ней. Надавить. Заставить почувствовать. Причинить боль так же, как она делала это со мной — спокойно, без усилий.
В другое время я бы остановился. Но не сейчас, она сама пришла. Сама не ушла, когда я просил. Я сделал несколько шагов вперёд и остановился совсем близко. Слишком близко. Наклонив голову, я с ленивой, почти хищной улыбкой провёл большим пальцем по её скуле:
— Можно подробнее?
— Иди на-х-рен, — прошипела она по слогам.
— Ну ладно, — я пожал плечами, но даже в этом жесте скользнула злость. — Если больше помощь не нужна, иди. Ты знаешь, где дверь.
Она истерично рассмеялась, сжимая кулаки и с силой расправляя плечи.
— Нет. Мне нужна помощь.
— И что? — безразлично произнёс я. — Мне тоже была нужна твоя помощь, когда я лежал раненый перед Цитаделью. Но ты предпочла поболтать с Эрагоном, вместо того чтобы помочь мне.
— Ты серьёзно обижаешься из-за этой глупости? — вспылила Ребекка. — Он один раз ударил тебя! Не убивал же! А ты тут такую драму разыгрываешь, словно я пытала тебя, объединившись с ним!
— У меня нет времени, которое я могу тратить впустую, возясь с тобой. Поэтому на мою помощь можешь не надеяться.
Она глубоко вдохнула, сжимая пальцы в воздухе, а затем провела ими по лицу, убирая выбившиеся из причёски волосы.
— Винчесто, — вздохнула она, а после с усилием выдавила: — Пожалуйста. Ты моя единственная надежда. Я перепробовала всё, прочитала всю литературу в библиотеке. Но не могу ничего найти. Нет ничего, что помогло бы мне скрыть от него своё сознание.
— Найди другого, кто поможет.
— Винчесто, умоляю, не поступай так со мной.
Я не сводил с неё глаз, с трудом сдерживая раздражение. Когда ей нужно, она с лёгкостью включала нежную и хрупкую девушку. Могла пустить слезу, молить и любить. А после, как только получала своё, сразу сбрасывала этот образ, возвращаясь к привычной ледяной.
— Закончила? — нетерпеливо шикнул я.
Она промолчала, но на лице вспыхнула досада.
— Отлично, — кивнул я.
Схватив её за локоть, я потащил её к выходу. Ребекка яростно сопротивлялась, но моя хватка стала только жёстче. Задыхаясь и борясь изо всех сил, она всё-таки резко дёрнула рукой, останавливая меня.
— Я сделаю всё, что ты пожелаешь! Согласна на все твои условия, только помоги! — запыхавшись, произнесла она, не сводя с меня глаз. — Умоляю.
Я остановился, но не отпустил её. Медленно скользнул по ней взглядом — намеренно, неторопливо, тщательно.
— Ты ещё прошлые долги не отплатила. Разве осилишь столько условий?
В её глазах промелькнула неуверенность. Лёгкое стеснение, замешательство — всё это было так заметно. Я мог поклясться, ей стало не по себе.
Она открыла рот, чтобы, как и всегда, возразить:
— О каком долге ещё речь?!
Ненавижу её игры. И это глупое притворство. Может, ей и удавалось дурачить других, но пытаться провести меня так нелепо. Настоящая глупость.
— Если хочешь, могу напомнить, — я кивнул в сторону ванной.
Она посмотрела на меня так, будто мысленно уже проклинала моё существование. В её глазах бушевала целая буря — страх, раздражение, предвкушение... и, конечно, холодный расчёт.
— Ладно, — медленно произнесла она. — Что от меня требуется?
— У меня будут два условия. Выполнишь их — и я помогу.
— Какого чёрта два условия?
— Одно за прошлый долг, и второе — за помощь с сознанием! Лучше тебе согласиться, пока я не повысил до трёх — за моральный ущерб.
Она едва дышала от злости, но всё же сдалась. Скрипя зубами, произнесла:
— Хорошо. Два условия.
— Первое — ты извинишься перед Элизой. Не знаю, что ты ей наговорила, поэтому попросишь прощения за всё. Скажешь, что очень сожалеешь, что так подло обошлась с нами.
Лицо Ребекки покрылось румянцем, но уже не от смущения — скорее от ярости. Она выглядела так, будто вот-вот взорвётся. И от этого зрелища моя улыбка стала ещё шире.
— А ещё признаешь, что ты настоящая сука. И да, условие будет считаться выполненным только тогда, когда она скажет, что простила тебя. Если понадобится — умоляй, — я пожал плечами.
— Нет уж! Пусть она передо мной извиняется! Я ни за что не буду унижаться перед ней, ты понял меня? — закричала Ребекка. — Пусть хоть мир сгорит, я этого не сделаю!
Мой взгляд стал твёрже, наглее и увереннее. Все сначала упрямятся, но когда сильно нужно — соглашаются и на худшее. Особенно Ребекка, которая привыкла добиваться своего любыми методами.
— Сделаешь, — спокойно поправил её я. — У тебя нет другого выбора. Но, конечно, если думаешь, что получится найти другой вариант до встречи с Эрагоном — можешь попытать удачу. Я буду ждать.
Ухмыльнулся я и прошёл мимо неё, намеренно давая понять, что разговор окончен.
Но не успел сделать и шага, как она вскрикнула и вцепилась в мою руку, словно желая вонзить ногти в меня до конца. Её глаза горели возмущением и безысходностью.
А я вдруг поймал себя на мысли, что мне стоит почаще ставить её в такие положения. Хотя бы для того, чтобы выпускать пар и не позволять вседозволенности кружить ей голову.
— Сделаю.
— Так бы и сразу, — игриво произнёс я, зная, что это собьёт её равновесие.
А затем я вырвал руку и прошёл дальше, к кровати. Опустившись на неё, закинул руки назад и опёрся на них. Немного склонив голову набок, начал разглядывать её с ног до головы ещё более открыто, почти откровенно.
Она выглядела шикарно, и я был уверен — это было сделано специально для меня. Короткая мини-юбка и шёлковая рубашка с расстёгнутыми верхними пуговицами. Весь образ был в тёмно-синем цвете, вплоть до шпилек на ногах, делая её глаза ещё ярче на этом фоне. На шее можно было заметить цепочку — журавль был скрыт, но я был уверен, что на ней была подаренная мной подвеска. И намеревался в скором времени в этом убедиться.
Ребекка заёрзала под моим взглядом, чуть подтягивая задравшуюся юбку вниз. А мне это чертовски нравилось — хоть немного дарило облегчение, успокаивая нервы.
Её глаза забегали. Она резко подняла руку, отбрасывая волосы назад — её привычный жест, выдающий чрезмерную нервозность. Снова взглянув на меня, она резко произнесла:
— А второе? — она сглотнула. — Какое второе условие?
Её голос слегка дрогнул, но она сразу взяла себя в руки, вернув привычный властный и уверенный тон.
Я ухмыльнулся ещё шире.
— Его ты можешь выполнить прямо сейчас, — в моём голосе было столько высокомерия, что по собственной спине пробежали мурашки. — Подойди.
Мне чертовски нравилось это чувство контроля — словно я открыл в себе что-то новое. И крайне захватывающее. Вот, значит, что она чувствует, когда высокопоставленные бессмертные становятся пешками в её играх. Чистый кайф.
Но Ребекка не была моей пешкой — она была королевой. Той фигурой, которую с лёгкостью под контроль не возьмёшь. Ей не сделаешь сумбурных и поспешных ходов, потому что лишиться её — значит проиграть. И от этого каждый ход становился ещё интереснее.
Ребекка прикрыла глаза, но на слове «подойди» они молниеносно распахнулись.
— Зачем? — с вызовом сказала она.
— Узнаешь, — так же с вызовом ответил я.
Её грудь тяжело вздымалась, а в глазах плескалось множество вариантов и путей отступления. И впервые в её взгляде появился страх — боязнь неизвестности. Её лицо буквально кричало: «Что он ещё может выкинуть?»
Тяжело сглотнув, она медленными шагами направилась ко мне. Я сразу понял — она подошла не потому, что хотела. Ей просто не позволяла отказать собственная гордость.
Подбородок вздёрнут, взгляд холодный — она встала прямо передо мной. Чтобы смотреть ей в лицо, мне пришлось слегка откинуть голову назад. Но лишь на мгновение.
Один вдох.
И, резко схватив её за кисть, я дёрнул на себя. Всё произошло именно так, как я и рассчитывал — она потеряла равновесие. Вскрикнула и рухнула в мои объятия, одним коленом опершись о кровать рядом с моим бедром.
Ребекка вспыхнула мгновенно, как спичка. Начала вырываться, резко, яростно, пытаясь подняться. Но я только сильнее прижал её к себе, не давая ни шанса, и наклонился ближе, почти касаясь губами её уха:
— Второе условие — поцелуй.
Я почувствовал, как она замерла.
Секунда — и будто вся сила покинула её тело. Пальцы медленно сжались на моей шее. Не как просьба — как угроза. Как желание сжать сильнее, до конца.
— За что?.. — её голос дрогнул. — Зачем ты так со мной?
— Если сравнивать с тем, что ты сделала со мной — этого даже мало, — ответил я тихо, жёстко, без единого колебания.
Слова вышли холодными, как лёд. И в ту же секунду в голове вспыхнули воспоминания.
— Я не хочу.
— А ты вспомни, что за это получишь.
Она шумно вдохнула. Я чувствовал, как её трясёт — не от слабости. От злости. Ребекка никогда не подчинялась. Она ломала, но не гнулась. Ненавидела, когда ей указывают. И именно поэтому я не испытывал ни капли жалости. Перед глазами отчётливо стоял Фенцио, припавший к её губам.
Если тогда, ради своей выгоды, она смогла перешагнуть через гордость — со мной ей должно быть ещё легче. Ведь со мной она целовалась не раз.
Я не стал говорить это вслух. Но она не была дурой. Если я понимал Ребекку лучше всех, то и она не уступала мне. В моих глазах она прочитала всё, что хотела знать. И, не медля ни секунды, впилась в мои губы поцелуем.
Резко. Без паузы.
Поцелуй был жёстким, почти злым. Без нежности — только давление, только необходимость.
А я... не ответил. Вообще.
Не закрыл глаза. Стоял, как статуя. Не раскрыл губ, не перехватил инициативу, как делал обычно. Полное отторжение. Холодное безразличие. Не сделал ни единого движения навстречу. Как будто её не было. Как будто это ничего не значило. Как будто... она мне не нужна.
Я мстил? Конечно.
И даже не пытался это скрыть. Пусть почувствует. Пусть выгорит. Пусть сорвётся настолько, чтобы в следующий раз даже не подумала играть со мной.
Она резко отстранилась. Её глаза метали молнии. Уже не только щёки — почти всё лицо покраснело. И в этот раз — явно не только от злости.
— Ты... — она сильнее сжала пальцы на моих плечах. — Даже не...
— Попробуй снова, — спокойно, почти равнодушно ответил я. — Может, получится.
— Ты издеваешься?! — её голос сорвался вверх.
— Ребекка, — резко шикнул я. — Не забывай, это не просьба. Это условие.
Она вскинула голову к потолку, с трудом сдерживая вспышку истерики.
— Ненавижу тебя. Чтоб ты, блять...
Резко — удар кулаком мне в грудь. А потом она уже боролась не со мной, а с собой. С собственным самолюбием. С гордостью. С тем, что не позволяла себе проиграть даже в такой момент.
Сжав мои щеки, она притянула меня к себе и снова поцеловала — резко, с новой силой. В этот раз сама. Без паузы. Без сомнений. С яростью, которая почти обжигала.
Она не оставила мне выбора.
Её губы врезались в мои, язык вторгся мне в рот резко, без разрешения, углубляя поцелуй до предела. В этот раз она не отступала. И именно это сломало внутренний контроль. Поцелуй стал глубже сам собой. Её дыхание сбилось, пальцы впились мне в спину, и вместе с этим внутри меня что-то сорвалось окончательно.
Всё, что я держал под замком. Злость на отца. Разочарование в матери. Усталость, которую я не признавал. Эрагон. Его взгляд. Его власть.
И главное — она.
Её присутствие. Её выборы. Её постоянное «не со мной». Это не было просто раздражение. Это было накопленное до края чувство, которому больше некуда было деваться. Стать как они. Перестать быть тем, кого ломают. И больше всего — заставить её почувствовать то же самое.
Ребекка не была виновата. Но именно на ней мне хотелось сорваться сильнее всего. Я хотел, чтобы она увидела меня. Чтобы почувствовала. Чтобы не смогла больше игнорировать. И я больше не пытался удержать это чувство.
Я резко перехватил инициативу, как будто в голове щёлкнул переключатель. Схватив её за колено, я дёрнул на себя, заставляя оседлать мои бёдра.
Она дернулась инстинктивно, попыталась вырваться — но моя ладонь уже сжала её бедро, фиксирую на месте. Другая легла на затылок, удерживая, не давая отстраниться ни на миллиметр.
Поцелуй стал жёстче. Глубже. Беспощаднее.
Я кусал её губы, не давая передышки, чувствуя, как её дыхание сбивается всё сильнее.
Теперь поцелуй принадлежал мне.
Я вёл его.
Она задыхалась, но я не отпускал. Только усиливал. Пока её вдохи не стали рваными, почти потерянными. Лишь тогда моя рука скользнула с затылка ниже, сжала шею, запуталась в волосах. И я резко оттянул её голову назад, разрывая поцелуй. Только на секунду, чтобы она успела вдохнуть.
Но не дать ей свободы.
Она вдохнула резко, жадно — и в этот же момент я сменил направление, скользнув ниже к её шее. Продолжая дорожку поцелуев от её подбородка до шеи, я резко прикусил её кожу, а после провёл по ней языком. Оставляя следы, доказательства того, что она принадлежит мне. Ребекка вздрогнула, тихо зашипев.
— Только моя, — выдохнул я ей на ухо, теряя последние остатки контроля.
Моя рука скользнула с её шеи ниже, к груди, расстегнула несколько пуговиц и зацепила цепочку.
Журавль.
Я не ошибся. Короткий, удовлетворённый выдох сорвался сам собой. И в следующий момент я снова притянул её к себе, для очередного поцелуя.
Мои руки больше не сдерживались. Они скользили по её телу, очерчивая изгибы талии, груди, сжимая бёдра так, будто я пытался удержать её здесь полностью.
И странно — она не отстранялась.
Ребекка дрожала в моих руках, словно сопротивление в ней окончательно растворилось в чем-то другом. Когда моя ладонь сжала её грудь, она тихо выдохнула, почти потерявшись в этом ощущении.
И в перерыве между поцелуями её голос прозвучал хрипло:
— Почему ты так сильно изменился, Винчесто?
— Любовь способна изменить кого угодно, — ответил я, и собственный голос прозвучал чужим, севшим.
— Обычно она меняет в лучшую сторону, а не в худшую, — холодно заметила она.
Но «холод» уже не работал. Маска давно дала трещину. Её губы были опухшими, дыхание сбитым, тело — слишком честным, чтобы прятаться за словами.
— А тебе... такой я нравлюсь меньше? — спросил я тихо.
— Прошлый был лучше.
— Зато этот... — я усмехнулся. — Может дать тебе отпор.
Я поднял её на руки и бросил на кровать.
Ребекка даже не успела среагировать — просто рухнула на бок, растерянная, с выражением чистого шока на лице. На виске блестела капля пота. Дыхание всё ещё было рваным. Я на секунду задержал взгляд на её шее на которой, уже проступали красные следы.
— В целом... — я выдохнул, словно оценивая ситуацию. — Хотя бы пар выпустил. Но всё равно пресновато.
Шепфа. Какая же это наглая ложь.
Я резко поднялся и отошёл к шкафу, будто расстояние могло привести в чувство. Достал огне-глифт, налил стакан и выпил залпом. Жгло. Но это было лучше, чем то, что творилось в голове. Боковым зрением я всё ещё держал её в поле зрения. Она лежала, уткнувшись лицом в постель, не двигаясь. Я налил ещё один стакан и направился обратно.
— Надеюсь, ты не плачешь? — бросил я с привычным сарказмом. — Выпей глифт. Полегчает.
Резко.
Она обернулась, выбила стакан из моих рук и толкнула меня в грудь.
— Пресно, говоришь? — она рассмеялась, но в этом смехе было больше злости, чем веселья. — Ты даже не представляешь, сколько бы отдал Фенцио за такой «пресноватый» поцелуй!
— Могу представить только одно, — холодно усмехнулся я. — Он сделал бы его «пресноватым» для тебя.
Я сделал шаг ближе.
— И, кстати... прежде чем оправдываться, подойди к зеркалу.
Её рука взлетела мгновенно. Но я перехватил её запястье и резко притянул к себе. Сжал сильнее обычного. Она едва заметно поморщилась, но взгляд не отвела.
— Больше ты не поднимешь на меня руку. Уяснила?
Её дыхание сбилось. Губы дрогнули. И впервые за всё время — в ней не было мгновенного ответа. Только напряжённое упрямство, которое держало её на грани срыва.
— Это был наш последний поцелуй. Больше ты ко мне не прикоснёшься.
— Конечно, — я кивнул. — Если ты сама только не попросишь.
Я медленно отпустил её руку и отвернулся к окну, давая ей пространство. Не потому что хотел уйти — скорее потому что понимал: если продолжу давить взглядом, она снова соберётся в комок злости или упрямства, вместо того чтобы просто перевести дыхание.
И всё равно даже спиной я чувствовал её состояние. Грусть у неё была не явной — она всегда прятала её слишком хорошо. Но сейчас это читалось в паузах, в тяжести движений, в том, как она держалась.
— Ребекка, у меня есть дела. Выполни условие с Элизой, чтобы завтра утром мы могли приступить к тренировкам без задержек. Хорошо?
Я обернулся, проверяя её взглядом.
Она уже приводила себя в порядок, но не спешила. Словно собирала себя по кускам. Взгляд постоянно возвращался к стакану, лежащему на полу, будто в нём было что-то, за что можно зацепиться, чтобы не провалиться глубже в мысли.
Маска на лице вернулась — привычная, ровная, почти холодная. Но она сидела неровно: слишком натянутая, слишком чужая для её настоящего состояния.
Движения были скованными, как у человека, который пытается выглядеть нормально, пока внутри всё ещё дрожит.
Она наконец встретилась со мной взглядом и, не отводя глаз, кивнула в сторону шкафов:
— Налей.
Я понял сразу.
Подошёл к шкафу, взял новый стакан и налил ей глифта.
Она появилась рядом почти сразу — слишком быстро, будто не хотела оставлять себе ни секунды на сомнения. Пальцы дрогнули, когда она взяла стакан, и это движение она тут же попыталась скрыть, сжав руку сильнее.
Она не сразу выпила.
Стояла, глядя в жидкость, будто пыталась заставить себя не думать ни о чём. Потом сделала несколько быстрых глотков — слишком резких, почти отчаянных.
Стакан с глухим звуком опустился на столик. И в этот момент она застыла. Секунда. Две. Я уже хотел спросить, что случилось, но замолк, когда заметил у неё в руках письмо.
То самое.
Ребекка держала его так, будто не сразу поняла, что именно она читает. Её взгляд медленно скользил по строкам, а выражение лица постепенно менялось — от сосредоточенности к чему-то более тяжёлому.
Когда она дочитала, то подняла на меня глаза. И в них уже не было привычной резкости. Только тихая, почти скрытая грусть.
— Так вот почему ты был так зол...
Ребекка не сразу положила письмо. Несколько секунд она просто держала его в руках, будто не до конца решаясь отпустить. Пальцы чуть сжались на краю бумаги, потом разжались — медленно, нехотя.
Когда она всё-таки положила письмо обратно, взгляд у неё уже не был прежним. Голубые глаза оставались направленными на меня, но в них исчезла привычная острота.
Осталась только усталость и какая-то тихая, почти незаметная обида, которую она даже не пыталась скрыть до конца. Плечи чуть напряжены, движения сдержанные, будто любое лишнее движение может выдать больше, чем она хочет показать.
И только после этого она тихо добавила:
— В следующий раз, когда будешь на пределе... просто предупреди меня. Скажи, что у тебя паршивое состояние.
Я коротко выдохнул, не отводя от неё взгляда:
— Я говорил тебе уйти.
Она кивнула сразу. Не споря, не цепляясь так несвойственно спокойно для неё.
— Да. Но в следующий раз я буду относиться к твоим словам серьёзнее. И просто уйду.
Я невольно улыбнулся. Она выглядела сбитой с толку и немного потускневшей, как будто внутри неё что-то ещё не успело встать на место. Стояла прямо, но эта прямота держалась скорее на усилии, чем на уверенности.
Взгляд скользнул в сторону кровати, потом обратно ко мне. И тише, почти неуверенно:
— Полегчало?
Уголки губ сами поднялись выше. Вот же чертовка. А я ведь должен был ей сегодня мстить и оставить с разбитым сердцем. Но как можно остаться равнодушным к такой милоте? Я сделал шаг к ней.
— Если скажу, что только немного... повторим?
Она резко сглотнула. Щёки и так были покрасневшими, но сейчас это стало заметнее — не из-за злости, а скорее из-за смущения, которое она пыталась не показать.
— Нет уж.
Я низко рассмеялся.
И всё-таки не удержался. Подошёл ближе и, уже без прежней жёсткости, просто обнял её за плечи, притянув к себе. Едва ощутимый поцелуй лёг в её волосы — почти случайный, но почему-то уже естественный.
До последнего я собирался держать дистанцию. Быть холоднее. Резче. Напомнить ей всё, что она сделала со мной. Но сейчас она выглядела не как человек, которого стоит добивать. Скорее как тот, кто уже и так устал держаться.
Опять.
Ребекка не сопротивлялась. Наоборот — на секунду замерла, потом чуть расслабилась и уткнулась в моё плечо, тихо хмыкнув. Мы стояли так несколько секунд, не двигаясь. И в этой тишине не было напряжения — только странное, уравновешенное молчание, будто всё лишнее просто перестало существовать. Сердце билось ровно. Спокойно. Так, как бьётся только рядом с ней.
Я первым отступил, просто разомкнул объятие. Когда почувствовал, что моей невыносимой стало легче. Она сделала то же самое, но чуть позже, будто не сразу решилась отпустить. Неловко кивнув мне на прощание. Она быстро заскочила в ванную, чтобы проверить свой внешний вид, а затем ушла.
Собравшись, я вылетел следом через балкон. Намеренно не позволяя себе обернуться, не давая взгляду зацепиться за Ребекку и её уход. С усилием я отрезал эти мысли, переключая себя на другое — на то, что действительно имело значение. На своё будущее.