Глава 79
Ребекка
Винчесто довёл меня до кровати. Медленно, почти осторожно, будто всё ещё не до конца был уверен, что я удержусь на ногах. Его руки задержались на моей талии чуть дольше, чем требовалось, прежде чем он отступил. После этого он взял пакеты с подоконника и протянул мне.
— Без Элизы действительно сложно. Я не знал, что тебе нужно. Поэтому если чего-то не хватает — скажи, я докуплю.
Я провела ладонями по пакетам, ощущая шорох плотной бумаги под пальцами, и начала доставать вещи. Одну за другой. Медленно. Почти машинально, будто руки делали это сами, пока мысли отказывались складываться во что-то внятное.
В одной лежали пижамы. Две. Я вынула их и бросила на кровать, даже не вглядываясь толком. Брюки, рубашки — одинаковые, аккуратно сложенные, как и всё остальное.
Я покачала головой.
Внутри всё трещало.
После его слов я не могла вернуться к прежнему состоянию. Не было ни привычного равновесия, ни холодной ясности, за которую я всегда держалась. Всё перемешалось — любовь, злость, обида, и это глухое, тянущее чувство проигрыша, от которого невозможно избавиться.
Я продолжила разбирать пакеты, уже резче, почти с раздражением. Тапочки. Расчёска. Косметика. Несколько комплектов белья. Всё подобрано точно, будто он действительно думал обо мне, представлял, что может понадобиться.
Одежда на выход. Кроссовки, джинсы, куртку, топы, рубашки.
Я перебирала вещи, и с каждой новой деталью внутри что-то болезненно сжималось. Он не забыл ничего. Ни одной мелочи.
Глаза защипало, слёзы снова подступили, упрямо, почти раздражающе.
— Подойдёт? Ничего не забыл? — мягко поинтересовался он.
— Ты даже тапочки взял... — я усмехнулась сквозь слёзы. — И ещё белую кожаную куртку.
Пальцы сами провели по плотной ткани. Он знал. Помнил. Выбрал именно то, что я бы выбрала сама.
Сердце болезненно сжалось.
Зачем он делает это, если для него всё кончено?
Я подняла на него глаза, и на мгновение мне показалось, что в его лице мелькнула печаль. Но он тут же отвёл взгляд, словно не позволил себе задержаться в этом. Винчесто размял шею и отвернулся, направляясь к подоконнику. Там лежали его вещи, отдельно от моих, аккуратно сложенные, как будто между нами уже провели чёткую границу.
Он достал чёрную футболку.
И, стоя спиной ко мне, снял промокшую рубашку, быстро натянув её на себя. Я замерла, наблюдая за этим. Он не просто отвернулся, а сделал это намеренно. Будто не хотел, чтобы я смотрела. Или сам не мог позволить себе посмотреть на меня в этот момент. И от этого внутри стало ещё тяжелее.
Что изменилось? Когда он начал отворачиваться от меня?
Я смотрела на его спину, на напряжение в плечах, на то, как быстро он справился с одеждой, и не могла понять — это попытка сохранить дистанцию или бегство?
— Тебе помочь переодеться? — спросил он обернувшись.
Но в голосе уже не было прежней мягкости. Это звучало как формальность. Как последняя вежливость перед тем, как уйти. Я не сразу ответила. Слова застряли где-то внутри, смешиваясь с тем, что я на самом деле хотела сказать.
— Я справлюсь.
Тихо. Ровно. Почти чужим голосом.
На этот раз он не стал возражать. Даже не задержался. Он развернулся и за несколько быстрых шагов вышел из комнаты.
Оставив меня одну.
В тот же момент меня накрыло. Одним резким движением я смела пакеты с кровати. Они упали на пол с глухим звуком, вещи рассыпались, перемешались, как и всё внутри меня. Грудь сжало так, что стало трудно дышать.
Он ушёл. Просто ушёл.
Столько дней я говорила ему не уходить. И он оставался. Всегда. Даже когда не должен был. А сегодня... даже если бы я сказала, это бы ничего не изменило. Его слова снова и снова звучали в голове, не давая тишины. «Между нами всё кончено». Сердце упрямо отказывалось это принимать. Как это — кончено? Как можно было пройти через всё это... и просто отпустить?
Я не верила.
Не хотела верить.
Ноги подкосились, и я опустилась на колени, вцепившись в край кровати, словно это могло удержать меня на месте.
— Ненавижу тебя... — прошептала я.
И даже сейчас, произнося это, я ясно понимала, что прячется за этими словами. Не ненависть. Любовь, от которой уже невозможно отказаться.
Винчесто
Я сидел в одном из глухих переулков Цитадели, там, куда почти никто не заходил. Спрятался. Сбежал, как последний трус, лишь бы не видеть её, не чувствовать это снова. Передо мной горел костёр — я сам его развёл, просто чтобы занять руки, чтобы не сойти с ума от собственных мыслей.
Сегодня я прошёл через настоящий ад. Иначе назвать то, что происходило внутри, было невозможно. Это была не просто боль — это была пытка, затяжная, изматывающая, давящая до тех пор, пока я не выбежал из палаты Ребекки. Прочь от неё. Как можно дальше.
Больше всего меня злило собственное бессилие. Моя неисправимость. После всего, что произошло, стоило мне снова столкнуться с её глазами — нежными, живыми, полными этой чёртовой искренности — и я был готов перечеркнуть всё. Снова. Без раздумий. Лишь бы она не плакала. Лишь бы не страдала.
Сколько раз я уже предавал самого себя ради неё? Сколько раз ломал собственные принципы, лишь бы остаться рядом? Я потерял себя, любя её. Полностью. Без остатка. И сколько бы Элиза ни пыталась меня остановить — это не имело значения. Самое горькое было в том, что я это понимал... и всё равно продолжал идти тем же путём.
Но сегодня... сегодня меня сорвало окончательно. Впервые за долгое время я не смог удержать контроль. Даже не попытался.
Её просьба прозвучала для меня как испытание, которое я заранее проиграл. Я понимал это с самого начала, но всё равно не смог отказать. Потому что это была она. Потому что для неё я всегда находил причины остаться, даже когда должен был уйти. И в глубине души я знал, чем это закончится. Знал — и всё равно пошёл на это.
Я массировал шею, пытаясь вдохнуть глубже, но воздуха всё равно не хватало. Казалось, его просто не существует. Руки дрожали — не переставая. Я подносил их к лицу, проверяя, надеясь, что это пройдёт. Но нет. Дрожь только усиливалась. А перед глазами всё равно была она.
Ребекка.
Чёртовски красивая. До боли. До одержимости. Она переживала из-за своих шрамов. Думала, что стала хуже. Что больше не идеальна. Но это было ложью. Она была... совершенна. Даже сейчас. Особенно сейчас. В ней не было ничего, что хотелось бы исправить.
Когда она попросила помочь ей, я решил, что справлюсь. Сказал себе, что это просто необходимость, задача, которую нужно выполнить. Я пытался смотреть на неё как врач — отстранённо, без эмоций, или как художник, который видит форму, линии, но не чувствует. И какое-то время у меня действительно получалось держать дистанцию.
Её голос. Её дыхание. Её взгляд — тёплый, живой, провоцирующий. Всё это медленно, но уверенно выбивало почву из-под ног. Кровь в венах начинала кипеть, мысли путались, становились грязными, опасными.
Шепфа свидетель, сколько всего пронеслось у меня в голове в тот момент. За одни только эти образы меня бы сожгли без суда. Без раздумий отправили в самую глубину ада.
Но я не мог остановиться.
Не мог не смотреть.
Не мог не хотеть.
Ребекка стала моим искушением. Моей самой болезненной слабостью. Я желал её. Безумно. Жадно. До потери контроля. И всё это время пытался подавить в себе это. Сдержать. Закопать глубже. Потому что знал — стоит мне дать слабину, и я наврежу ей.
Но чёрт...
В те моменты, когда и она теряла контроль, когда я видел, как в её глазах вспыхивает то же самое, что и во мне... Это сводило с ума окончательно.
Единственной мыслью становилось — сделать её своей. Полностью. Не только в словах, не только в чувствах — а так, чтобы она больше не смогла уйти. Чтобы я остался в ней навсегда. Я чувствовал, как с каждой секундой подхожу к грани, за которой уже не смогу остановиться. Ещё немного — и я бы сорвался.
Но она опередила меня. Сама того не понимая. Она потянулась ко мне. Впервые — сама. Без игры. Без расчёта. Просто потому что хочет.
И я отказал.
Я видел, как это отразилось в её глазах. Сначала — полное отсутствие всего вокруг. Только я. Только это мгновение. Та же страсть, что и во мне.
Потом — безумие. А затем — разочарование. Резкое, болезненное, обжигающее. В ней было столько обиды. Столько злости — не только на меня, но и на себя. За эту слабость. За этот шаг. И клянусь... я не делал этого специально.
Это должно было стать нашим моментом. Тем редким мгновением, когда всё остальное перестаёт иметь значение. Но стоило мне подумать о поцелуе...
Меня накрыло.
Болью. Настоящей. Глубокой. И дело было не в том, что она целовалась с другим. Это было бы слишком просто. Моя рана лежала глубже.
Этот поцелуй напомнил мне о другом — о том, как легко она способна отодвинуть чувства, когда перед ней стоит цель. Как быстро она может забыть, перечеркнуть, сделать вид, что ничего не было.
И в этот момент я вдруг ясно понял, чем всё закончится. Сегодня она бы выбрала меня. Поддалась бы чувствам, страсти, этому мгновению. Позволила бы себе забыть обо всём.
Но завтра... Завтра всё было бы иначе.
Стоило бы Эрагону протянуть ей руку, открыть перед ней двери Цитадели — и она бы пошла. Без сомнений. Без оглядки. И всё, что было между нами... Стерлось бы. Превратилось бы в ошибку.
В слабость. Чем-то, что можно стереть одним решением. А я... Я останусь там же, где и всегда.
Брошенный на полпути. С тем, что не смог отпустить. С тем, что оказалось для меня настоящим, но для неё — нет. С разбитым сердцем.
Снова.
Я уже проходил это. Должен был понять раньше. Фенцио был достаточным предупреждением, доказательством того, на что она способна ради цели. Но я проигнорировал это, потому что хотел верить в другое. Тогда я оправдывал себя тем, что она нуждается во мне. Что она ранена, что ей нужна помощь. Что если не я — то никто.
Я верил в это. Хотел верить.
Но сегодня я больше не мог прятаться за этим. Если бы я поцеловал её — у меня бы не осталось ни одного оправдания.
Это была бы моя слабость. И признание того, что я снова поставил её выше себя.
Я просидел у огня до глубокой ночи, не отрывая взгляда от пляшущего пламени, пока мысли не начали постепенно выгорать одна за другой. Сидел так долго, что её образ перед глазами хоть немного поблёк, перестал быть таким болезненно чётким. Мне нужно было это — это притупление, эта иллюзия контроля. Хотел, чтобы дыхание наконец стало ровным, чтобы грудь перестала сжиматься от каждого воспоминания, чтобы огонь внутри хотя бы немного угас.
И только под утро, когда во мне появилась слабая, почти хрупкая уверенность, что я смогу смотреть ей в глаза и не сорваться, я вернулся. Полетел обратно в главное здание Цитадели. К ней.
Дверь отворилась беззвучно, и я шагнул в комнату, освещённую лишь одной свечой на прикроватной тумбе и холодным лунным светом. Тени лежали неровно, вытягивались по стенам, делая пространство чужим, почти нереальным. И стоило мне снова оказаться здесь, в этой проклятой комнате, всё то хрупкое спокойствие, которого я добивался часами, тут же рассыпалось. Оно просто исчезло, будто его и не было.
Взгляд сам нашёл её — Ребекка крепко спала. Её лицо было таким умиротворённым, таким мягким, беззащитным, будто в этом сне не было ни боли, ни страха, ни той силы, к которой она так отчаянно цеплялась наяву. Она была... совершенна. Тонкая кисть покоилась на подушке рядом с головой, пальцы чуть согнуты, грудь медленно и ровно вздымалась в такт дыханию. И этого оказалось достаточно.
Кровь снова закипела, наплевав на все запреты, которые я так старательно выстраивал в своей голове. Мысли вернулись мгновенно и мне вдруг захотелось наклониться ближе, коснуться, провести дорожку поцелуев по её открытой шее, почувствовать под губами её кожу, убедиться, что она здесь, рядом, настоящая.
Я резко дёрнул головой, будто мог физически выбить это из себя, заставить остановиться. Бесполезно. За несколько быстрых, но тихих шагов я оказался рядом с ней, цепляясь хотя бы за простые действия, чтобы не дать себе перейти черту. Одеяло валялось в стороне, сбитое, забытое. Я поднял его и аккуратно укрыл её до подбородка, стараясь не касаться лишнего, не задерживаться.
— Зачем тебе одеяло, если ты им не пользуешься? — процедил я едва слышно. — Или ты, как всегда, сделала всё намеренно?..
С губ сорвался беззвучный, тяжёлый выдох. Я опустился на колени рядом с кроватью и уткнулся лбом в её плечо, закрывая глаза, будто это могло остановить поток мыслей. Неужели всё кончено? Это ощущение было слишком отчётливым, почти осязаемым — как последние аккорды мелодии, которая вот-вот оборвётся. Мы были двумя половинами, которые не могли существовать вместе: одна — в Аду, другая — на Небесах. И сколько бы ни пытались, это не сходилось. В конце концов у всего есть предел, есть завершение. И наше... тоже медленно подходило к нему.
— Я не жалею, Ребекка... спасибо тебе... за это короткое, но настоящее мгновение, — прошептал я почти беззвучно.
Глаза наполнились слезами, горячими, тяжёлыми, но я сжал челюсть и не позволил им пролиться. Медленно поднялся, словно отрывая себя от неё, и вернулся к креслу. Опустился в него, откинулся назад и только тогда позволил себе закрыть глаза. Сон накрыл резко, без предупреждения, словно тело просто не выдержало.
***
Проснулся я так же резко. Глаза распахнулись, дыхание сбилось, и в ту же секунду до меня донёсся звук — сдержанный, приглушённый, но всё равно слишком громкий. Крик. Я резко выпрямился в кресле, растерянно оглядывая комнату, не сразу понимая, где нахожусь. Мысли путались, но одно било в голове с пугающей ясностью: Ребекка. Где она?
Взгляд метался по комнате — кровать пуста. Пустая. Сердце сорвалось с ритма, ударило где-то в горле. Я вскочил, сбрасывая с себя одеяло, уже собираясь выбежать, но в последний момент обернулся к ванной. Дверь была плотно закрыта.
Я подлетел к ней, не чувствуя под собой пола, и резко нажал на ручку — она поддалась сразу, без сопротивления. Не заперта. На долю секунды внутри кольнуло странное, почти абсурдное разочарование — значит, её там нет. Но я всё равно толкнул дверь. И в следующий момент, стоило опустить взгляд, я увидел её. Ребекка лежала на полу.
И в этот миг внутри что-то сорвалось окончательно. Мне захотелось завыть — от бессилия, от злости, от этого бесконечного, изматывающего безумия, в которое я снова и снова проваливался из-за неё.
Она стояла на четвереньках, словно вросла в пол, будто сама земля удерживала её, не давая рухнуть окончательно. Пальцы были вжаты в холодную поверхность так сильно, что побелели, а спина... спина выгнулась неестественно, болезненно. И именно там, за её плечами, распахнулись крылья. Белые.
Слишком резкие, слишком живые для её истощённого тела. Они будто прорвались наружу силой, разрывая её изнутри. И почти сразу начали темнеть — по перьям медленно расползалась кровь, окрашивая их в глубокий, тревожный красный.
Я не понял, как оказался рядом. Не помнил ни шага, ни движения — только то, что уже держал её, крепко прижимая к себе, будто мог этим удержать ее в реальности, не дать развалиться на части. Ребекка тяжело дышала, рвано, с хрипом, словно каждый вдох давался через боль. Из её голубых глаз текли слёзы, бесконтрольно, не останавливаясь.
— Ненормальная... — прошептал я.
Это должно было звучать как упрёк. Должно было. Но в голосе было слишком много другого — боли, страха, бессилия. Она задрожала сильнее, будто услышала не слово, а всё, что за ним стояло, и вцепилась в мою рубашку. Сквозь ткань её ногти впились в кожу, оставляя болезненные следы. Я даже не попытался её остановить. Пусть. Если это хоть как-то удерживает её здесь — пусть. Я чувствовал, как её рвёт изнутри, как ломает, как тело не справляется с тем, что сама же она на себя обрушила. И прекрасно понимал: ей в разы больнее.
Ребекка уткнулась мне в шею, дыхание сбилось окончательно. Она дышала в меня, будто пыталась найти там опору, зацепиться, спрятаться от этой боли. Я невольно прижал её крепче, поцеловал в висок, почти невесомо, и провёл рукой по волосам, стараясь сделать это медленно, ровно, чтобы задать ей ритм.
— Тшш... невыносимая, скоро пройдёт, — тихо, почти шёпотом сказал я, продолжая гладить её. — У тебя долго не было крыльев. А сейчас ты просто... сорвалась и потратила всё сразу. Организм не справляется, не может удержать боль.
Я знал, что она это понимает. Знал, что ей не нужны мои объяснения. Она сама пошла на это, всё просчитав, всё приняв. Но я все равно говорил. Потому что молчание было бы хуже. Потому что мне нужно было, чтобы она слышала мой голос, держалась за него, а не за эту боль, разрывающую её изнутри. Хотел хоть немного сменить фокус её внимания.
— Немного времени, Ребекка... ты восстановишься. Слышишь? Только не отключайся. Не сейчас.
Она едва заметно кивнула, и несколько горячих слёз скатились по моей коже на шею.
— Чёрт... — выдохнул я сквозь зубы, сжимая челюсть. — Если бы у меня была исцеляющая энергия, от меня было бы хоть немного больше толка...
Она вдруг тихо усмехнулась, почти незаметно, сквозь боль:
— Ты ведь говорил... что твои руки действуют на девушек лучше любых лекарств...
Я невольно улыбнулся. Воспоминание вспыхнуло резко, ярко. Тогда, когда она впервые действительно меня напугала. Когда чуть не разбилась — специально, назло, только потому что мой комплимент не оказался таким, каким она хотела его услышать.
— Тогда... — тихо усмехнулся я, качнув головой. — Я был слишком самоуверен.
Ребекка тихо рассмеялась, и этот смех, рваный, срывающийся, всё равно прозвучал как облегчение. Как маленькая победа над этой болью.
— Винчесто... ты и сейчас такой самоуверенный... — она сбилась, дыхание снова перехватило.
— Давай, продолжай. Я переживу, — хмыкнул я, стараясь удержать этот хрупкий момент.
— Ублюдок... — выдохнула она, слабо, но уже с привычной интонацией.
— А ты невыносимая идиотка, — сразу ответил я, без паузы, почти автоматически. — Какого чёрта тебе пришло в голову вырастить крылья сейчас? Ты ещё не восстановилась. Ты едва на ногах стоишь.
Она зашипела от боли и всё же отстранилась, чтобы посмотреть мне в лицо. Но руки по-прежнему не отпустила — держалась за меня, словно без этого просто упадёт.
— Время, Винчесто... — её голос стал тише, но в нём появилась упрямая, почти холодная решимость. — Оно идёт не в мою пользу. Сегодня, мы покинем это место.
Она смотрела на меня прямо, спокойно, слишком спокойно — и именно это мне не понравилось больше всего. В её взгляде не осталось ни тени той уязвимости, которую я держал в руках ещё совсем недавно — только вчера. Ни боли, ни тепла, ни той беззащитной честности, которая делала её... настоящей. Сейчас передо мной сидела совсем другая Ребекка. Холодная. Собранная. Отточенная до лезвия. Маска легла на неё так плотно, будто её и не снимали никогда. И это пугало сильнее, чем её крики или слёзы. Меня не было всего одну ночь, но ощущение было таким, будто за это время её заново выковали — выбили всё лишнее, оставив только сталь.
— Ты из ума выжила? — резко бросил я, не сдержавшись. — Ты вчера на ногах стоять не могла! Как ты это себе вообще представляешь?
Я вскочил, раздражение вырвалось наружу быстрее, чем я успел его остановить. Кулак с глухим стуком ударил по столешнице — звук разрезал пространство, но она даже не вздрогнула. Просто сидела. Неподвижно. Крайне уверенно для человека, который ещё недавно едва держался.
— Я буду принимать зелья. Со временем полностью восстановлюсь, — спокойно ответила она, даже не повышая голос. — Но лежать здесь дальше бессмысленно. У меня есть дело.
Это «дело» прозвучало так, будто всё остальное не имело никакого значения. Будто ни я, ни её состояние, ни эта ночь — ничего не весило рядом с этим словом.
— Мне плевать на твоё дело! — резко оборвал я. — Я не позволю тебе уйти отсюда. Даже не думай.
— Винчесто, — её голос стал ледяным, ровным, отрезвляющим. — Я не спрашиваю у тебя разрешения. Сегодня я уйду. И ты пойдёшь со мной.
В груди неприятно сжалось. Она даже не сомневалась. Ни секунды.
— Ты не долетишь до школы в таком состоянии, — отрезал я жёстко, почти грубо.
— Значит разобьюсь по дороге, — так же спокойно ответила она, поднимая на меня взгляд. — Если, конечно, ты не поможешь. Ты же знаешь меня, Винчесто.
Я не выдержал. Из меня вырвался короткий, почти истеричный смех. Без радости. Без облегчения. Только с нарастающим ощущением, что я снова стою перед той же самой пропастью, в которую уже падал.
Я медленно опустился перед ней на колени, почти на автомате, будто так было легче выдержать этот взгляд. Вгляделся в её лицо внимательнее, будто пытался найти там хоть что-то прежнее — трещину в этой холодной оболочке, хоть намёк на вчерашнюю ночь.
— Что я пропустил? — тихо, но жёстко спросил я. — Что случилось за это время? Что снова сделало тебя такой?
Ребекка опустила взгляд на свои руки. Пальцы слегка сжались, но это было единственное, что выдавало хоть какое-то напряжение. Она молчала несколько секунд, и эта пауза тянулась невыносимо долго, давя сильнее любых слов.
— Как ты это делаешь?.. — наконец тихо произнесла она. — Почему ты так легко понимаешь всё?
Я чуть наклонился ближе, не давая ей уйти от ответа.
— Не меняй тему, — ровно сказал я, удерживая её взгляд. — Я жду.
— Прости меня. Я сорвалась на тебе, хотя не должна была этого делать. Просто, Винчесто... всё идёт не по плану. Мне нужно подумать. Подальше от всего этого.
Я тяжело выдохнул, закатив глаза, но это было скорее попыткой скрыть раздражение, чем избавиться от него. Она снова уходила. Ускользала, как только разговор начинал приближаться к сути.
— Не играй со мной, — ровно сказал я, чуть тише, но жёстче. — Ни холод, ни извинения сейчас не сработают. Я всё ещё жду ответ.
Ребекка недовольно сжала губы, между бровями залегла тонкая складка. Я видел, как внутри неё идёт борьба — привычка держать всё под контролем против усталости, которая уже не давала ей нормально сопротивляться. Она отвела взгляд, будто собиралась снова отмахнуться, но затем всё же сдалась.
— Вчера приходил Эрагон.
Я чуть приподнял бровь, не двигаясь.
— И?
Она замялась. Едва заметно. Но этого хватило, чтобы внутри у меня всё неприятно сжалось.
— Это тебя не касается. Пока что.
— Пока что не касается? — я усмехнулся, но в этом не было ни капли веселья. — Ты сейчас серьёзно?
— Всё, хватит, — резко оборвала она. — Я устала от этого разговора.
Она попыталась подняться, но тело предало её быстрее, чем она успела сделать шаг. Я рефлекторно схватил её за талию, удерживая, не давая рухнуть. Это уже стало чем-то привычным — ловить её в тот момент, когда она снова переоценивает себя.
Когда мы выпрямились, она вдруг замерла. Перед зеркалом. Я проследил за её взглядом — и в груди неприятно кольнуло. Крылья. Раскрытые, тяжёлые, пропитанные кровью, которая уже начала подсыхать, оставляя тёмные разводы на белоснежных перьях. Слишком белых.
— Приляг, — тихо сказал я. — Потом ополоснёшься.
Я даже не стал договаривать мысль, которая мелькнула в голове: желательно без меня. Потому что после всего... я не был уверен, что выдержу ещё раз. Но она меня не услышала. Или не захотела услышать.
— Винчесто... какого цвета они были? — тихо спросила она, не отрывая взгляда от отражения. — Ты заметил, когда заходил?
Я замер. Вот что её волновало. Не боль. Не состояние. Не то, что она едва стоит на ногах.
Цвет.
Конечно, я заметил. Это было первое, что бросилось в глаза. Я просто... не хотел об этом думать. Потому что знал, что это значит. Потому что это был приговор, который я не хотел озвучивать.
— Белые, Ребекка, — наконец произнёс я, глухо. — Они были белыми.
Она чуть выдохнула.
— Ты ведь знаешь, что это значит?
Я стиснул челюсть. Не хотел знать. Не хотел признавать.
— Ангельское в тебе окончательно победило.
И в этот момент она улыбнулась. Не той улыбкой, которой она защищалась. Не той, за которой прятала усталость или боль. Настоящей. Чистой. Счастливой. Такой, какой я... почти никогда не видел. И от этого внутри стало хуже, а не легче. Для неё это было достижением. Финальной точкой. Тем, к чему она шла всё это время, ломая себя, переступая через всё и всех. В её глазах это было победой.
А для меня — концом.
Я смотрел на неё и вдруг с болезненной ясностью понял: вот оно. То, к чему всё шло. Та самая граница, после которой мы окончательно окажемся по разные стороны. Иногда я ловил себя на глупой мысли — найти того, кто первым вложил ей в голову идею стать ангелом, и стереть его с Небес к чёрту. Просто потому что, возможно, без этого... всё было бы иначе. Возможно, если бы она выбрала меня раньше. Если бы я оказался рядом до того, как она приняла решение.
Но я всегда возвращался к одному и тому же выводу: это не ошибка. У ангелов больше власти. Больше возможностей. Больше защиты. А Ребекка... она всегда выбирала силу. Всегда выбирала вершину.
И, чёрт возьми, она этого заслуживала.
Я не хотел для неё Ада. Не хотел видеть её внизу, среди тех, кто подчиняется, а не управляет. Если уж выбирать — пусть будет наверху. Пусть будет там, где её никто не сможет сломать. Даже если... там не будет меня.
— Пойдём, — тихо сказал я, осторожно поднимая её на руки.
Она не сопротивлялась. Только на мгновение задержала взгляд на своих крыльях, словно не могла от них оторваться. Я донёс её до кровати и аккуратно уложил, стараясь не задеть раны. И почему-то внутри уже была странная, холодная уверенность: этой ночью мы уйдём отсюда. Она не останется. Она никогда не умела останавливаться на полпути. И, конечно, она снова втянет меня в свой план. Как всегда. Я провёл рукой по лицу, устало усмехнувшись.
Почему именно ты, Ребекка?
Почему из всех... именно ты?
Идиот.