Глава 78
Ребекка
Проснувшись в очередной раз, я почти сразу почувствовала — в палате пусто. За окном только начинал расцветать день, свет был бледным и холодным, едва касаясь стен. Не успев окончательно прийти в себя, я приподнялась, оглядывая комнату, словно надеялась, что просто не заметила его с первого взгляда.
Винчесто не было.
И это осознание обрушилось резко, почти болезненно. В голове тут же всплыли его слова про месть — холодные, чёткие, сказанные без тени сомнения. А вдруг он не просто говорил? Вдруг он действительно сделал это — ушёл, оставив меня так же, как когда-то я...
Сердце забилось так сильно, что отдавало в висках. Тревога мгновенно заполнила всё внутри, расползаясь по телу, будто отравляя каждую мысль. Я резко покачала головой, стараясь отогнать это, и сделала глубокий вдох — и тут же сжалась от боли. По телу прошёлся резкий разряд, энергия сорвалась, сбилась, отозвалась хаосом. Я тихо выдохнула и откинулась обратно на подушки, пытаясь взять себя в руки.
— Он где-то рядом... обязательно придёт, — прошептала я, больше убеждая себя, чем веря.
Взгляд снова метнулся к двери. Я не могла оторваться от неё, будто если перестану смотреть — он точно не придёт. Я представляла, как она откроется, как он войдёт, как всё снова станет на свои места.
Потому что без него... я бы не выдержала. Эти дни в палате уже начали стирать границы реальности, и если бы не Винчесто, я действительно могла сойти с ума. Он стал единственной ниткой, удерживающей меня, тем, кто вытянул меня тогда, когда я почти сломалась. Он был первым, о ком я подумала перед смертью после Вики. И если дочь я потеряла давно, то он был здесь — единственный, ради кого стоило цепляться за жизнь.
Я не сводила глаз с двери. И, будто сжалившись надо мной, она наконец распахнулась. Винчесто быстрыми шагами вошёл в комнату, в руках — пакеты, взгляд чуть задумчивый, словно он всё ещё был погружён в свои мысли.
Я вдохнула полной грудью. Не ушёл. Здесь.
Он поднял на меня взгляд и удивился, заметив, что я не сплю.
— Ребекка? Ты уже проснулась?
— Доброе утро, — я улыбнулась, уже не в силах сдержать облегчение. — Испугалась, когда увидела, что ты ушёл.
Он кивнул и прошёл к подоконнику, аккуратно складывая пакеты. Затем обернулся, на секунду замялся и сел на подлокотник кресла, почесав затылок.
— Прошёлся по магазинам. Тебе должно быть надоела эта больничная одежда, — сказал он с лёгкой неловкостью. — Если хочешь, могу помочь переодеться.
Я застыла. По телу прошла резкая дрожь, дыхание на секунду сбилось. Мысли в голове закружились, сталкиваясь друг с другом. С одной стороны — простое, очевидное желание согласиться. С другой — неловкость, почти болезненное стеснение от самой мысли, что он будет так близко. Гордость упрямо цеплялась за остатки самостоятельности, заставляя искать любой способ отказаться, сказать, что справлюсь сама.
Но правда была слишком очевидной. Я не могла. Даже простое движение давалось с трудом, и стоило мне напрячься — силы тут же покидали.
Я теребила край одеяла, выдавая своё состояние, и прекрасно понимала, что он это замечает. Винчесто склонил голову, щёлкнув пальцами, пытаясь вернуть меня из мыслей.
— Ребекка? Всё в порядке?
Я подняла на него взгляд, хотя хотелось отвернуться.
— Винчесто... — сглотнула я.
Он чуть выгнул бровь, внимательно наблюдая.
— Да?
Я замялась всего на мгновение, но этого хватило, чтобы внутри окончательно сложилось решение.
— Я бы хотела переодеться, — тихо начала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но...
Я на секунду прикусила щёку изнутри, чувствуя, как снова накатывает неловкость.
— В первую очередь мне нужно помыться.
Слова дались тяжелее, чем я ожидала. Я отвела взгляд, сжимая одеяло чуть сильнее.
— И... сама я вряд ли справлюсь.
Я на мгновение замолчала, собираясь с мыслями, а потом всё же добавила, уже тише, но честнее:
— Так что... мне нужна твоя помощь. Не только чтобы переодеться.
И в этих словах было больше, чем просто просьба — признание собственной слабости, которую я так отчаянно пыталась скрывать всё это время.
Глаза Винчесто стали стеклянными. Он будто провалился куда-то глубже, чем просто мысли — в состояние, где слова не доходят сразу. Его взгляд потускнел, застыв на мне, но словно сквозь меня.
Молчание затянулось.
Я не могла подобрать ни одного подходящего слова, а он просто... молчал. И эта тишина начала давить, обволакивать, сжимать изнутри. Щёки предательски вспыхнули, дыхание стало неровным. Сожаление накрыло резко и тяжело.
Зачем я вообще это сказала?
Идиотка.
Мне не стоило просить. Надо было промолчать. Справиться самой. Как-нибудь. Всегда ведь справлялась.
Но правда тут же встала передо мной, не давая спрятаться за привычной гордостью. Я чувствовала себя отвратительно грязной. После драки с Эрагоном на мне словно остался весь тот хаос — пыль, кровь, липкое ощущение чужой силы, пропитавшей кожу, тяжёлый запах зелий и собственного пота. Это въелось в меня, будто стало частью тела. И простого умывания было недостаточно. Мне нужно было смыть всё это. Полностью. До последней капли.
А кого я могла об этом попросить?
Я никого здесь не знала. Только целителя и его помощников — чужих, холодных, далеких. Даже мысль о том, чтобы довериться кому-то из них, заставляла всё внутри сжиматься. Позволить незнакомке прикасаться к себе, видеть меня такой...
Нет. Я бы не выдержала. И потому — только он.
Только Винчесто.
И, возможно, именно поэтому сейчас было так невыносимо стыдно. Не выдерживая этой паузы, которая уже начинала душить, я поспешно заговорила, подбирая слова:
— Ладно, забудь. Это правда было глупо, ты и так сделал достаточно... — мои глаза метнулись в сторону, избегая его взгляда. — Я не могу обременять тебя ещё этим.
Винчесто медленно отвёл взгляд, будто сбрасывая с себя что-то невидимое. Свободной рукой он провёл по шее, сжимая её, словно пытался избавиться от тугой петли, затянувшейся после моих слов. Его челюсть на секунду напряглась.
А затем он просто встал. Спокойно. Слишком спокойно. Сделал несколько шагов ко мне и остановился рядом с кроватью.
— Пойдём. Как раз ещё рано, есть время до завтрака, — он протянул мне руку ладонью вверх.
Я замерла. Не сразу поняла, что он действительно... согласился. Внутри что-то дрогнуло.
Смотря на него, на этот жест — простой, уверенный — я почувствовала, как у меня перехватывает дыхание. В его глазах не было ни насмешки, ни раздражения. Только внимание. И спокойная, почти упрямая решимость.
— Нет, Винчесто, это действительно неправильно, — я резко покачала головой, словно пытаясь остановить не его, а себя.
— Всё в порядке, — коротко ответил он.
Так просто. Так окончательно.
Я не протянула ему руку. Всё ещё колебалась, застряв между стеснением и тем, как отчаянно мне это было нужно. Он на секунду задержал ладонь в воздухе, а затем спокойно опустил её. Без давления. Без упрёка. И просто наклонился ко мне. Одним движением скинул одеяло, открывая меня, как есть — слабую, уязвимую, без привычной защиты.
— Не напрягайся ходьбой. Давай лучше возьму на руки.
Я сжала челюсти, заставляя лицо оставаться спокойным, хотя внутри всё сжалось от этой близости. И всё же... не стала сопротивляться.
Позволила.
Он поднял меня легко, но осторожно, словно я могла рассыпаться от любого неловкого движения. Его руки были уверенными, но в этой уверенности чувствовалось напряжение. Я заметила, как дернулось его горло, как он чуть сильнее сжал пальцы, будто с трудом удерживая бурю внутри. Я отвела взгляд, стараясь не зацикливаться на этом.
— Когда была Элиза, было легче, — тихо вздохнула я, скорее чтобы разрядить повисшее между нами напряжение.
— Она бы создала слишком много шума, — ровно ответил он. — Это единственная причина, почему я держу их в неведении. Для непризнанной, готовящейся стать ангелом, иметь такую тесную связь с демонами — подозрительно.
Я кивнула, принимая его слова.
— Ты сделал всё правильно. Спасибо.
Он чуть сжал губы, будто это «спасибо» задело его сильнее, чем должно было.
— На будущее, — в его голосе всё же прорезался упрёк, — перед тем как оказываться в таком состоянии, советую тебе подумать о таких нюансах.
Я слабо усмехнулась, даже не пытаясь спорить с очевидным.
— Постараюсь. Но это будет зависеть от ситуации.
Винчесто закатил глаза и, не утруждая себя лишними движениями, толкнул дверь ногой. Он вошёл в ванную, по-прежнему держа меня на руках, и только внутри осторожно поставил на пол, придерживая чуть дольше, чем это было необходимо — будто проверяя, выдержу ли я собственный вес.
Как только убедился, что я не рухну, сразу отошёл к кранам. Его движения стали быстрыми, почти механическими. Он открыл холодную воду, затем горячую, подстраивая температуру, и в тишине комнаты раздался ровный шум наполняющейся ванны.
Я оглянулась, мимолётно зацепившись взглядом за огромное зеркало до пола, стоявшее с правой стороны комнаты, и тут же отвела глаза.
Пока вода с напором лилась в ванну, Винчесто, не оборачиваясь, прошёлся взглядом по шкафам. Открыл один из них, достал несколько флаконов, изучил их на секунду и выбрал один. Поставил его на край ванны, а второй, не раздумывая, вылил прямо в воду.
Жидкость тут же растворилась, закружилась, и на поверхности начала подниматься мягкая пена. Я наблюдала за его действиями, и всё казалось до безумия нереальным. Крайне спокойным. Явно не про нас сейчас.
Но Винчесто не остановился на этом. Взглядом зацепившись за свечи на борту ванной, он щёлкнул пальцами — и они отреагировали мгновенно. Пламя заплясало, разливая тёплый, приглушённый свет, создавая уютную, почти интимную атмосферу. Неправильную. Совершенно неуместную для нашего случая.
Я резко вскинула руку.
— Винчесто! — в моём голосе прозвучало больше смущения, чем я хотела. — Не обязательно делать всё настолько...
Я замялась, подбирая слово, которое не выдало бы меня полностью.
— Детально.
Он моргнул несколько раз, словно только сейчас вернулся в реальность.
— А, да... извини, — он несколько раз проморгался, будто вынырнул из своих мыслей не сразу.
Оставив всё как есть, он снова встал передо мной.
И теперь стало очевидно — всё это время он просто тянул. Оттягивал момент, к которому всё равно должен был подойти. Это читалось слишком ясно: в напряжённой линии его плеч, в том, как он избегал прямого взгляда лишнюю секунду, дольше, чем обычно.
Он сглотнул.
И наконец сделал шаг ко мне. Медленно поднял руки, словно давая себе последнюю секунду перед тем, как переступить эту границу. Затем слегка наклонился. Его пальцы нашли застёжки на спине моей больничной рубашки.
Одна.
Вторая.
Третья.
Каждое движение было аккуратным, почти осторожным. Я прикрыла глаза. Вдохнула глубже, позволяя его запаху заполнить лёгкие. Такой знакомый, такой родной — и от этого болезненно необходимый.
Когда он справился с застёжками, его ладони невольно скользнули вдоль моего тела — по плечам, освобождая меня от ткани. Медленно. Почти не касаясь, но от этого только сильнее.
Я стояла, не шевелясь, словно зачарованная. Боясь даже вдохнуть громче. Боясь спугнуть этот момент. Я не хотела, чтобы он останавливался.
Чёрт... как же я скучала.
По его рукам. По его теплу. По тому, как он звучал рядом. По этому хрипловатому голосу, от которого внутри всё сжималось. По его смеху, низкому, тёплому, от которого по спине всегда бежали мурашки. И только сейчас, когда он стоял так близко, я поняла — насколько сильно.
Его руки едва заметно дрогнули. Вены на запястьях выступили сильнее, когда он стянул ткань с моего плеча. Ткань мягко соскользнула вниз, складками рассыпавшись у моих ступней.
Оставив меня полностью нагой перед ним, Винчесто резко отвёл взгляд, словно обжёгся. На секунду показалось, что он даже перестал дышать — настолько резко в нём всё напряглось. Челюсть сжалась, скулы заострились, а затем он и вовсе отвернул голову в сторону, будто это могло хоть как-то вернуть ему контроль над ситуацией.
Я не двинулась. Не попыталась прикрыться. Не отвела взгляд. Просто смотрела на него. Долго, внимательно, почти жадно, будто впервые позволила себе разглядеть его без спешки и без внутреннего сопротивления. Скользила взглядом по каждой детали: по напряжённой линии губ, по тени усталости под глазами, по тому, как тяжело поднимается и опускается его грудь.
И именно в этот момент я впервые по-настоящему почувствовала своё сердце. Оно билось так громко, так быстро. Отдаваясь в висках и под рёбрами, заставляя дыхание сбиваться.
Мысли исчезли.
Раньше рядом с ним их всегда было слишком много. Я думала о последствиях, о правилах, о том, что можно и нельзя, о Вики, о Роберте, о прошлом, которое тянуло за собой цепями. Я всегда держалась за это — как за оправдание, как за защиту, как за причину не делать шаг вперёд.
Но сейчас... ничего этого не было.
Сейчас был только он. И я вдруг с пугающей ясностью поняла, что этот демон стал для меня очень важным. Не просто значимым — необходимым. Тем, без кого реальность теряет чёткость, а дыхание — смысл.
И осознание этого пришло поздно. Только тогда, когда я почти его потеряла. Винчесто стоил всего. И стоя перед ним вот так — без защиты, без масок, без привычной холодной уверенности — я впервые позволила себе признать это до конца. Я могла доверить ему всё.
Без остатка. Гордость. Честь. Душу. Тело.
Не оставляя за собой ни запасного выхода, ни страховки. Я знала: он не предаст, не отвернётся. Эта уверенность была странной, почти пугающей — но одновременно единственным, за что хотелось держаться.
Я сделала едва заметный шаг вперёд и подняла руку, коснувшись его груди поверх рубашки. Там, где под тканью билось его сердце. Быстро. Сильно. Почти так же, как моё. Контраст между моей прохладной кожей и его теплом отозвался где-то глубже, чем просто прикосновение.
— Ты всё равно смотришь через зеркало, — тихо произнесла я, уловив угол его головы.
Он замер. На долю секунды в нём будто всё застыло, а затем он прикусил щёку изнутри — этот жест я знала слишком хорошо. Так он делал, когда сдерживался. Когда не позволял себе сделать или сказать то, что на самом деле хотел.
Медленно, будто через усилие, он вернул взгляд ко мне. Сначала осторожно, словно проверяя себя, потом — уже прямо.
— Я контролирую, чтобы ты не упала. И стараюсь не стеснять, — ответил он ровно, но голос всё равно выдал напряжение.
Я чуть наклонилась ближе, почти касаясь его дыхания, и тихо усмехнулась:
— Жалкое оправдание.
Расстояние между нами стало почти несуществующим. Я чувствовала тепло его тела, слышала его дыхание, улавливала малейшие изменения в выражении лица. Воздух вокруг будто сгустился, стал плотным, тяжёлым, и в этой тишине каждый звук, каждое движение ощущались невыносимо остро.
— Это не оправдание, — тихо, но твёрдо ответил он. — Это правда.
Я вдохнула глубже, но воздух всё равно застрял где-то в груди. Мысли путались, ускользали, уступая место чему-то гораздо более простому и опасному — желанию.
Чистому. Прямому. Невыносимо сильному.
— Смотри прямо, — прошептала я, не отрывая от него взгляда. — Я не возражаю.
Пауза повисла между нами, натянутая до предела, как тонкая нить, готовая оборваться в любой момент.
— Всё же контролировать напрямую гораздо надёжнее, — добавила я почти неслышно.
И на этот раз он не отступил. Винчесто принял этот вызов без колебаний. Его взгляд медленно прошёлся по мне — открыто, без попытки спрятаться или смягчить этот момент. В этом взгляде не было поспешности или грубости, только внимательность... и что-то ещё, более глубокое, от чего по телу пробежала дрожь.
Я не попыталась прикрыться. Спина оставалась прямой, плечи расправленными — привычная уверенность держала меня, не позволяя сломаться даже сейчас. Я знала, как выгляжу. Знала, какое впечатление произвожу. И раньше это было просто фактом. Контролем. Инструментом.
Но сейчас всё ощущалось иначе. Потому что это был он. Я играла с огнём. И понимала это. Каждой клеткой. Но отступать не хотелось. Наоборот — хотелось увидеть, как далеко это зайдёт.
И вдруг что-то изменилось.
Между его бровями залегла складка. Но это была не злость и не раздражение. Это было... что-то более тяжёлое. Болезненное.
Он медленно поднял руку и тыльной стороной пальцев провёл по моей коже — осторожно, почти невесомо, словно боялся причинить боль или разрушить хрупкость момента. И в этом прикосновении было куда больше, чем в любом взгляде.
— Никогда не думал, что увижу тебя впервые вот так, — тихо сказал он.
И в тот же миг я почувствовала, как жестокая, обнажённая правда медленно поднимается изнутри и встаёт передо мной во весь рост. Всё внутри сжалось — резко, болезненно, почти до спазма — от собственной глупости, от того, как легко я позволила себе забыться. Голова дернулась в сторону зеркала так быстро, будто кто-то силой повернул её. Взгляд впился в отражение.
И я замерла.
Проклятье... что я сделала?
Мысль ударила громче любого крика. Уверенность, ещё секунду назад такая живая, такая дерзкая, рассыпалась мгновенно — хрупко, беззвучно, как карточный домик от лёгкого дуновения. На её месте осталась только пустота и холод.
Я смотрела на себя — и не узнавала.
На спине зияли две раны, грубые, ещё не затянувшиеся, на месте крыльев. Казалось, если задержать взгляд чуть дольше, можно разглядеть не просто плоть — саму уязвимость, обнажённую до предела. По рёбрам и вниз, через живот, тянулся неровный красный шрам — воспалённый, будто всё ещё помнящий боль.
Я сглотнула.
Его фраза, сказанная мгновение назад, вдруг прозвучала в голове с издевательской ясностью. Она не согрела — она обрушилась. Спустила меня с небес, где я позволила себе быть сильной, уверенной, желанной... обратно вниз. В реальность.
Руки сами взлетели вверх — рефлекторно, почти отчаянно. Одна закрыла грудь, вторая попыталась спрятать шрам, будто это вообще было возможно. Кожа под пальцами казалась чужой.
Стыд накрыл резко, удушающе.
Желание остаться в этой комнате, в этой ситуации — исчезло. Стерлось. Растворилось. Осталось только одно — уйти. Спрятаться. Закрыться. Исчезнуть из его взгляда.
Я дёрнулась в сторону, почти не думая, собираясь схватить полотенце, укрыться, стереть это мгновение, как будто его не было вовсе.
Но не успела.
Пальцы Винчесто сомкнулись на моих запястьях — крепко, но не больно. Он остановил меня одним движением, шагнул ближе, перекрывая путь.
— Ребекка, ты не так поняла.
Его голос был тихим, но в нём звучала напряжённая серьёзность, от которой внутри что-то дрогнуло. Он слегка надавил, пытаясь развести мои руки, но я только сильнее напряглась, упрямо удерживая их на месте, не позволяя открыть себя.
Я отвернулась. Смотреть на него сейчас казалось невозможным.
— Я не имел в виду шрамы... или что-то подобное, — продолжил он уже мягче, ближе. — Я думал о другом.
Тепло его дыхания коснулось кожи, и в следующую секунду он наклонился и едва ощутимо коснулся губами моего плеча.
Я замерла.
— Понимаешь... — он говорил тихо, почти вполголоса, — я не хотел, чтобы ты стояла передо мной так... потому что вынуждена.
Слова легли иначе. Совсем иначе.
Я медленно подняла взгляд, сквозь ресницы, осторожно, будто боялась спугнуть что-то важное. И только сейчас начала складывать всё воедино: его замешательство, этот взгляд, тень печали... Он не осуждал. Он... сожалел.
О ситуации. Не обо мне.
Винчесто аккуратно потянул мои руки в стороны, давая мне шанс отпустить напряжение, но я всё ещё колебалась. Где-то внутри страх не отпускал полностью. Тогда он тихо усмехнулся — мягко, почти устало.
— Ребекка, — он закатил глаза с лёгкой улыбкой, — клянусь, я даже не обратил внимания на шрам.
И вот это — простое, сказанное так буднично — вдруг пробило защиту.
Губы сами дрогнули.
— А две дыры на спине вместо крыльев тебя тоже не смущают? — пробормотала я, уже больше по инерции, чем из настоящего протеста.
Он усмехнулся шире и наконец мягко, но уверенно отвёл мои руки в стороны, удерживая запястья в своих ладонях.
— Я, знаешь ли, сейчас стою перед тобой, — спокойно ответил он. — Спину не вижу. Но даже если увижу... и что?
Он чуть наклонил голову, разглядывая меня уже без напряжения, почти тепло.
— Представлю, что ты обычная человечишка. Без крыльев. Отдохну хоть немного от этой сумасшедшей непризнанной.
В его глазах мелькнуло что-то светлое. Живое. И это странным образом... вернуло меня. Тревога отступила. Не полностью, но достаточно, чтобы снова вдохнуть. Опора вернулась — тихо, незаметно, но уверенно.
— Пойдём, — сказал он уже мягче.
Он потянул меня за собой, не торопя, помогая сделать шаг, другой, удерживая, чтобы я не потеряла равновесие. Его ладони оставались тёплыми и надёжными, и я больше не сопротивлялась.
Он аккуратно усадил меня в ванну, следя за каждым движением, будто я могла рассыпаться от неловкости. Вода коснулась кожи — горячая, почти обжигающая, но именно такая, какая была нужна. Я медленно опустилась глубже, почти до подбородка, чувствуя, как тепло проникает под кожу, расслабляя, вытягивая боль.
Сначала пришло покалывание, а потом облегчение. Мышцы, зажатые всё это время, начали отпускать. Тело словно вспомнило, что такое покой. Я тихо выдохнула, позволив себе закрыть глаза. И впервые за долгое время... стало по-настоящему хорошо.
Голова сама откинулась назад на край ванны. Губы тронула слабая, но искренняя улыбка. Мысли расплылись, стали мягкими, тягучими, как сама вода вокруг.
Я почти забыла, где нахожусь. Почти забыла, что он рядом.
Шаги я услышала, но не придала им значения. Они будто прошли мимо сознания — растворились где-то на фоне тепла воды и ленивой тяжести в теле. Я слишком расслабилась, слишком отпустила себя, чтобы реагировать на такие мелочи. Но в следующую секунду тёплые мужские пальцы коснулись моих волос — осторожно, почти невесомо, и это прикосновение ударило по нервам куда сильнее, чем любая боль.
Я вздрогнула всем телом и резко подскочила, вскрикнув от неожиданности. Вода плеснула через край, сердце рванулось в груди, а мышцы сжались в тугой узел.
— Осторожнее, — процедил Винчесто сквозь зубы.
Я выпрямилась слишком резко, почти дёргано, и тут же обернулась к нему. И в ту же секунду спину пронзила острая, обжигающая боль. Она прошла по позвоночнику, ударила в плечи, отозвалась в рёбрах так, что дыхание сбилось. Я задыхаясь вцепилась руками в собственные плечи, будто могла удержать эту боль, остановить её.
Лицо Винчесто мгновенно изменилось. Его будто перекосило — злость, раздражение и что-то ещё, гораздо глубже, смешались в одном выражении. Но больше всего в этом взгляде было ярости... на самого себя.
— Почему ты так резко вскакиваешь? — голос его сорвался выше, чем он, очевидно, хотел.
Он быстро поднялся и сел на край борта ванны, ближе ко мне, так, чтобы в любой момент успеть подхватить, удержать, не дать мне снова сделать глупость.
Я молчала. Продолжала сжимать плечи, дыша через нос, коротко, прерывисто, пытаясь переждать эту вспышку боли.
Он провёл рукой по лицу — резко, устало, будто хотел стереть с себя всё это напряжение. На секунду замер, явно не зная, куда деть руки, куда направить себя, чтобы не сорваться.
— Может потому, что я не привыкла чувствовать на своей голове чужие пальцы! — выдавила я, собрав остатки воздуха.
Слова вышли резче, чем я планировала. Почти уколом.
— Тебе же нужно было помыть голову! — всплеснул он руками, и в этом жесте было столько сдерживаемого раздражения, что оно почти звенело в воздухе.
— Я бы справилась сама! — тут же отрезала я. — Кто тебя вообще просил помогать?
Я заметила, как у него дёрнулся глаз. Как он медленно провёл ладонью по брови, будто собирая себя по кускам, возвращая контроль. И он... промолчал. Хотя было видно — это далось ему с трудом.
Пауза затянулась.
— Ты в порядке? — уже тише спросил он. — Не болит больше?
Я выдохнула, чуть ослабляя хватку на собственных плечах.
— Всё нормально... уже прошло.
Это было не совсем правдой, но терпимо. По крайней мере, не так, как секунду назад.
Он провёл рукой по шее, бросив короткий взгляд в потолок, будто искал там ответы или терпение. Затем снова посмотрел на меня — внимательнее, спокойнее.
— Теперь могу помочь? — кивнул он на мои волосы. — Теперь тебе точно не стоит напрягать спину.
Я замерла.
Прикусила губу.
Мысль о том, что он будет... мыть мне голову, вдруг показалась куда более неловкой, чем стоять перед ним полностью обнажённой. В животе неприятно скрутило — не от боли, а от странного, непривычного волнения.
Как это вообще должно выглядеть?
Я не могла представить себя в этой роли. Спокойно сидящей, позволяющей... обслуживать себя. Словно я беспомощная. Словно не способна сама справиться даже с такой мелочью.
В последний раз мне мыли голову... наверное, когда я была совсем ребёнком. Когда это было нормально. Когда за меня всё решали.
Даже потом, когда было тяжело, когда я была беременна, когда тело не слушалось так, как должно... я всё равно делала всё сама. Роберт никогда не предлагал помощи. И я никогда не просила.
Никогда.
А сейчас...
— Мне кажется, это перебор, — тихо сказала я, чувствуя, как щёки предательски теплеют.
Винчесто сидел спокойно, почти расслабленно, опираясь локтем на бедро. Но взгляд его оставался внимательным, цепким — он не упускал ни одной детали в моём состоянии.
— Почему? — спокойно спросил он, скользнув по мне взглядом.
Я открыла рот... и тут же закрыла его.
Объяснить это было невозможно. Слова казались глупыми, неуместными, слишком мелкими для того, что на самом деле происходило внутри. Это было не про волосы. Не про помощь. Это было про что-то глубже — про гордость, про привычку справляться самой, про страх выглядеть слабой.
Про то, что я не умела иначе.
И он, кажется, понял это раньше, чем я успела хоть что-то сказать.
В его взгляде мелькнула лёгкая усмешка — не насмешливая, а почти тёплая.
— Будешь в долгу, — протянул он, чуть прищурившись. — Я не собираюсь помогать бесплатно.
И в этих словах было ровно столько лёгкости, сколько нужно, чтобы снять напряжение, не задев мою гордость.
Он поднялся и встал у меня за спиной, и в этом простом движении было куда больше решимости, чем в словах. Не спрашивая, но и не давя, он мягко взял меня за плечи, осторожно направляя, будто я была чем-то хрупким и легко ломающимся. Его ладони были тёплыми, уверенными — и от этого по коже прошёл едва заметный ток. Я подчинилась почти без сопротивления, позволяя ему медленно откинуть мою голову назад. Когда затылок коснулся холодного бортика, он сразу же подложил полотенце под шею, как будто заранее продумал даже такую мелочь.
У меня перехватило дыхание в тот момент, когда он опустился на колени передо мной. Расстояние между нами стало опасно коротким, почти осязаемым. Я снова поймала себя на том, что просто смотрю на него, не моргая, забывая обо всём — о боли, о неловкости, о здравом смысле. Моё тело пылало, но теперь уже не от жара воды. Это было что-то другое. Глубокое. Острое. Его присутствие действовало на меня сильнее любой температуры.
Мы были странными. Сломанными. Нелогичными. В наших словах — колкости, в действиях — забота, во взглядах — то ненависть, то что-то очень тёплое, чтобы это можно было игнорировать. Мы балансировали где-то на грани — и, кажется, оба это понимали, но никто не делал шаг назад.
Его руки были... неуклюжими. И это почти умиляло. Он старался быть осторожным, но всё равно что-то упускал. То случайно плеснёт водой слишком резко, и она затечёт мне в ухо, заставляя меня вздрагивать. То потянет прядь чуть сильнее, чем нужно. Пена временами попадала в глаза, и я тихо морщилась, но молчала. Даже когда хотелось возмутиться — не делала этого.
Потому что видела.
Видела, как он сосредоточен. Как сжимает губы, как хмурится, будто решает задачу, от которой зависит чья-то жизнь. Видела, как старается. И это... трогало куда сильнее, чем идеальная забота.
Иногда мне приходилось сдерживать смех. Иногда — раздражение. А когда он умудрился зацепить мой волос своими часами, я на секунду действительно была готова его убить. Но стоило мне увидеть, как его лицо мгновенно изменилось — как в глазах вспыхнула паника, как он замер, боясь даже дышать — вся злость растворилась.
Когда он закончил, мы оба выдохнули почти одновременно. Он тщательно смыл пену, затем аккуратно отжал мои волосы, действуя уже увереннее, будто за эти несколько минут чему-то научился. А потом... улыбнулся.
Широко.
Так, что на щеках появились ямочки.
И в этот момент он выглядел не как демон, не как тот, кто прошёл через ад вместе со мной, а как человек, который только что сделал что-то важное. Почти великое.
Я покачала головой, слабо улыбаясь, и попыталась приподняться сама, но не успела — он сразу оказался рядом. Его рука скользнула под мою шею, помогая подняться, и на долю секунды его взгляд задержался на мне дольше, чем следовало.
— Спасибо, — тихо сказала я, привлекая его внимание. — Думаю, дальше я справлюсь сама.
Он кивнул, отступил на шаг... но не ушёл.
Задержался.
Я это почувствовала раньше, чем увидела.
— Если я уйду, ты не позовёшь, — прищурился он, будто уже знал ответ. — Снова упрямо что-нибудь выкинешь. Через сколько мне проверить тебя?
Я тихо рассмеялась, опуская взгляд в воду, чтобы скрыть внезапную неловкость.
— Ну... — протянула я, задумавшись. — Не знаю. Я ведь раньше не засекала.
Он чуть качнул головой, будто и не ожидал другого ответа.
— Ладно. Скоро буду.
Я подняла на него взгляд, изучая внимательнее. Его рубашка промокла насквозь, ткань прилипла к телу, рукава были закатаны, волосы слегка растрёпаны — но его это совершенно не волновало. Всё его внимание по-прежнему было на мне.
Он кивнул каким-то своим мыслям и вышел, оставив дверь приоткрытой — ровно настолько, чтобы слышать меня, если что-то случится.
Я осталась одна.
Но уже не чувствовала себя одинокой.
— Какой же ты милый... — тихо усмехнулась я, откидываясь на бортик.
И впервые за долгое время я не смогла держать лицо.
Улыбка сама расползалась по губам, становясь шире с каждой секундой. Глупая, тёплая, совершенно неконтролируемая. И становилась ещё шире каждый раз, когда через приоткрытую дверь мелькала его фигура — серьёзная, сосредоточенная... и почему-то всё равно такая родная.
Когда, спустя время, я наконец помылась, я медленно оглянулась на дверь. Винчесто не было видно. Пустота за ней почему-то показалась такой ощутимой, почти давящей. Может, он устал и вышел? Мысль была логичной, но неприятно задела внутри, оставляя после себя странный осадок. В любом случае звать его мне не хотелось. Это казалось ужасно никчёмным, почти унизительным, и я не могла позволить себе так выглядеть в его глазах. Лучше попробую встать сама, обернусь в полотенце, а уже потом, спокойно, позову Винчесто — будто всё под контролем, будто так и было задумано изначально.
— Так... — прошептала я себе под нос, собираясь с силами. — Главное не подскользнуться.
Взявшись обеими руками за бортики, я начала осторожно подниматься, чувствуя, как тело отзывается непривычной слабостью, как вода скользит по коже, лишая опоры. Движение давалось тяжело, медленно, и в этом напряжении я слишком остро ощущала каждую деталь — дыхание, напряжение в пальцах, дрожь в ногах.
И именно в этот момент дверь открылась.
Винчесто.
Я успела только поднять на него взгляд — и этого оказалось достаточно. Его глаза, этот короткий, почти резкий взгляд, в котором вспыхнуло всё сразу, сбили меня мгновенно. Внутри всё сжалось, и я, потеряв равновесие, рухнула обратно в воду.
Он оказался рядом мгновенно. Его рубиновые глаза впились в меня, не давая ни спрятаться, ни отвернуться. Я виновато опустила взгляд, уставившись на собственные руки, не выдержав этого давления.
— У меня слов нет, — холодно бросил он.
— Тебя долго не было... — тихо ответила я, упрямо не поднимая взгляда. — Мне надоело ждать.
— Отлично. И вместо того, чтобы позвать меня, ты решила снова выкинуть... — он оборвал себя, резко выдохнув. — Шепфа... ладно, забудь.
Я протянула ему руки почти неосознанно. Этот жест вышел настолько естественным — как будто тело уже знало, что он всё равно подойдёт, всё равно подхватит. Он только усмехнулся, коротко, едва заметно.
— Мои руки скользкие. Будь внимательнее, — произнесла я, чуть приподняв подбородок, возвращая себе привычную уверенность, хотя внутри уже всё было далеко не так спокойно.
Винчесто не стал спорить. Вместо этого он наклонился ближе, и его рука уверенно легла на мою талию, обвивая её, фиксируя меня на месте. Вторая перехватила запястье, тянув вверх, и от этого прикосновения по телу сразу прошёл разряд — короткий, но крайне ощутимый.
— Так надёжнее? — в его голосе мелькнула насмешка, но под ней сквозило что-то куда более опасное.
— Мхм... — с трудом выдавила я, потому что в этот момент уже начинала понимать, что именно происходит.
Я начала подниматься.
Медленно.
И в этом медленном движении было что-то мучительное. Вода, которая до этого скрывала меня, постепенно отступала, оставляя кожу открытой. Граница исчезала не сразу — она уходила по сантиметру, и с каждым таким сантиметром я всё острее ощущала его взгляд. И вместе с ней теряя даже иллюзию приватности.
Это было уже не про неловкость. Это было про ощущение себя под ним — открыто, без защиты. Я почти не дышала. И когда подняла глаза на Винчесто — стало хуже. Если раньше он хотя бы пытался держаться, удерживать эту хрупкую грань... теперь этого не было. Совсем. Что-то в нём сорвалось. Или он просто перестал притворяться. Он смотрел прямо. Без тени стеснения. Без попытки отвернуться.
Жадно.
Он потянулся за кувшином.
Я даже не сразу поняла, что он делает, пока холодная вода не коснулась макушки, медленно стекая вниз. Вода потекла вниз — медленно, тягуче, скользя по коже, по плечам, по груди, по телу. Капли стекали одна за другой, будто намеренно растягивая этот момент.
И он следил за каждой.
Его взгляд потемнел, почти почернел. Винчесто не просто смотрел — он прожигал. Пожирал. И я видела, как меняется его взгляд, как в нём остаётся только одно — желание, не прикрытое ничем. Он смотрел на меня так, будто не мог остановиться, и это ощущалось физически. И в этот момент стало окончательно понятно: мы зашли туда, откуда уже не выйдем прежними.
У него заиграли желваки, грудь поднималась чаще, дыхание сбивалось, и я ловила каждую из этих деталей, как будто не могла отвести взгляд. И от этого не становилось лучше, наоборот — внутри всё сжималось, путалось, теряло границы.
Земля уходила из-под ног.
Щёки пылали.
Колени дрожали так сильно, что я была уверена — без его руки, крепко удерживающей меня за талию, я бы уже упала.
И я действительно покачнулась.
В следующий момент я уже уткнулась в его грудь, чувствуя тепло сквозь ткань, ощущая его дыхание всем своим нутром. Он не отстранился, не сделал ни шага назад — только руки сжались сильнее, удерживая меня.
— Винчесто... — прошептала я, едва ловя воздух. — Не так внимательно.
Он ответил не сразу. Потянулся за полотенцем, движения стали резче, будто он пытался вернуть себе контроль хоть через что-то. Всё ещё удерживая меня, он обернул ткань вокруг моего тела — быстро, почти грубо, но в этом чувствовалась не злость, а притяжение, которое он больше не мог скрывать.
— Ты сама разрешила смотреть, — ответил он хрипло.
И этот голос... Меня пробрало до костей.
Внутри всё перевернулось, смешалось, сорвалось окончательно. Это чувство накрыло резко, без предупреждения, лишая последнего контроля. Осталась только эта невыносимая смесь — желание, злость, страх, жажда, упрямство.
Разум цеплялся за последние капли здравого смысла, кричал одуматься. Я прекрасно знала, где нахожусь. Знала, что ещё шаг — и я у цели. Двери Цитадели уже были открыты передо мной. Оставалось только войти. Но даже это осознание не спасло меня.
Что-то щёлкнуло.
Осталось только чувство. Сильное. Тянущее. Не оставляющее пространства для сомнений. Я вцепилась в ткань его рубашки, пальцы сжались почти судорожно. Переступив бортик ванной, я прижалась к нему всем телом, сокращая расстояние до нуля, и потянулась к его губам первой.
Я должна была следовать своим обещаниям. Должна была думать головой, держаться за свою гордость.
Но...
В один миг это всё стало таким не важным. Стоя перед ним, я была готова перечеркнуть всё, забыть обо всём. Я тянулась к нему вопреки всему. Была готова — на всё. Но Винчесто оказался быстрее.
Он отвернулся. Резко.
Мои губы коснулись его щеки — лишь на мгновение, тёплое, почти нереальное прикосновение и он сразу отстранился, не позволяя этому превратиться во что-то большее.
И в тот же миг внутри всё оборвалось.
Опустошение накрыло мгновенно, резко, оставляя после себя пустоту, от которой становилось тяжело дышать. Но то, что разгорелось до этого, никуда не исчезло. Оно осталось, пульсировало внутри, не давая успокоиться.
Сердце билось так, будто сейчас разорвёт грудную клетку. Страсть, которая только что сводила с ума, в тот же миг превратилась в боль — резкую, невыносимую.
Я согнулась, пытаясь удержать это внутри, но на губах всё равно появилась кривая, почти истеричная улыбка.
— Противно?.. — тихо, с ядом произнесла я. — Мне было противно.
Это было его наказанием. За предательство, за боль, за всё, что я оставила внутри него тогда. Месть за предательство, которое так и осталось между нами, как незаживающая рана. Он не простил. Не смог. За всё это время ничего не изменилось — только стало тише, глубже, но не слабее. Для него мои губы всё ещё хранили чужой поцелуй. Поцелуй Фенцио.
И я не могла это отрицать.
Даже если мне было противно — это ничего не меняло. Это не стирало факта. Единственной правдой оставалось то, что я с ним целовалась.
— Ребекка... — он поднял мой подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза.
Прикосновение было уверенным, но без той привычной мягкости. Скорее как необходимость, чем желание.
— Между нами всё кончено. Закончилось ещё тогда, когда я не открыл для тебя дверь.
На секунду внутри стало тихо.
А потом я рассмеялась.
Рвано. Срываясь на дыхании. Почти задыхаясь от этого смеха, который больше походил на попытку не развалиться прямо здесь, у него на глазах. И всё равно не отстранилась. Осталась в его руках, как будто тело отказывалось принимать сказанное.
— Неужели?.. — выдохнула я, сквозь эту кривую, болезненную улыбку.
— Ты трактуешь мою поддержку неправильно, — ровно ответил он.
Слишком ровно.
На его лице не дрогнул ни один мускул. Ни намёка на сожаление. Ни тени сомнения. Он стоял передо мной, как будто между нами никогда ничего и не было. И в этот момент внутри что-то болезненно сжалось.
Где мой Винчесто?..
Тот, который смотрел иначе. Который был готов простить мне всё. Который никогда не отказывал.
Я сделала шаг ближе и прижалась лбом к его лбу, будто это могло вернуть хоть что-то. Удержать. Найти.
Смотрела на него, не скрывая ничего — ни боли, ни злости, ни отчаянной попытки зацепиться хоть за что-то живое в его глазах. Меня разрывало изнутри. Ещё немного и я действительно бы не выдержала.
— Мы поменялись ролями, да, Винчесто? — тихо усмехнулась я, и в этой усмешке было больше горечи, чем иронии. — Скажи... тебе тоже было так плохо? Разве подобные слова не принадлежали мне?
Он выдержал паузу. Короткую. Но достаточную, чтобы она отозвалась внутри неприятным холодом.
— Чтобы ни было, это в прошлом.
Я медленно покачала головой и выскользнула из его объятий. Не резко, а осторожно, будто даже сейчас не хотела рвать эту связь до конца.
— Ты подстроил это всё?.. — голос предательски дрогнул, и я почувствовала, как по щекам потекли слёзы. — Сделал это... чтобы в итоге уничтожить меня?— моя рука взметнулась в сторону ванной.
Он посмотрел на меня серьёзно. И с теплом... В этом взгляде было всё. Ответ, который не нужно было озвучивать. Достаточно было просто увидеть.
— Ребекка, я не такой, — мягко, почти сдержанно произнёс он. — Я просто не мог позволить тебе вернуть меня в самое начало.
Он не повышал голос. Не давил. Не пытался ранить намеренно. Но боль от этого не становилась меньше.
Наоборот.
Она становилась чище. Без оправданий. Без возможности обвинить его хоть в чём-то. Потому что он говорил правду. Я смотрела в его глаза, отчаянно, почти жадно, пытаясь найти там хоть что-то — хоть тень той страсти, того восхищения, той одержимости, которую я знала. Хоть какую-то эмоцию. Но там было пусто. Спокойно. Закрыто.
Я не могла больше стоять перед ним. Не могла выдерживать этот взгляд, это спокойствие, эту окончательность. Хотелось уйти. Как можно быстрее. Как можно дальше. Сделала шаг в сторону. Потом ещё один. Но ноги не выдержали. Опустошение и напряжение ударили одновременно, и колени предательски подогнулись.
Я бы упала.
Но Винчесто среагировал мгновенно. Рефлекторно. Подхватил меня, крепко сжав в своих объятиях, словно тело само сделало это за него, не спрашивая разрешения.
— Я сама, — процедила я сквозь сжатые зубы, даже не пытаясь скрыть, как дрожит голос.
— Не стоит. Тебе ни к чему новые ранения.
Его голос пробрал до костей. Не громкий, не жёсткий. Но в нём было столько контроля, столько уверенности в каждом слове, что спорить стало невозможно. Он не давил. Не заставлял. И всё же... управлял ситуацией полностью.
Я замерла в его руках, так и не сделав ни шага, хотя внутри всё вспыхнуло протестом. Желание возразить поднялось резко, почти болезненно. Хотелось вырваться, оттолкнуть, сделать хоть что-то наперекор, лишь бы не подчиняться. Это было привычно. Это было про меня. Никогда не уступать, не прогибаться, не позволять никому решать за меня.
Но в этот раз я не сделала этого.
Впервые.
Я осталась в его руках. Позволила. Не потому что не могла — потому что не решилась. И это осознание оказалось неожиданно тяжёлым.
Я позволила ему взять контроль надо мной. Позволила удержать себя. Тихо. Без борьбы. Без попытки вернуть себе привычную позицию. И чем дольше я стояла так, тем яснее становилось — дело было не в слабости. Не в усталости. Не в том, что у меня не осталось сил спорить.
Дело было в страхе. Потому что побоялась.
Побоялась, что если снова начну сопротивляться, если сделаю шаг против то, потеряю его навсегда. Ту тонкую грань, которая ещё оставалась между нами. Даже если она уже почти не существовала.
Раньше всё было иначе.
Раньше эта уверенность жила во мне как нечто само собой разумеющееся. Спокойная, устойчивая, не требующая доказательств. Я знала свою ценность. Чувствовала её. И рядом с ним — особенно. И это давало мне право говорить резко, спорить, идти против, не боясь последствий. Потому что где-то глубоко внутри всегда было понимание: он не отвернётся.
Но сейчас...
Эта опора исчезла. Я больше не чувствовала её под ногами. И самый страшный вопрос пришёл не резко — он появился тихо, незаметно, но сразу укоренился внутри, заставляя всё сжаться:
А была ли я для него вообще ценна?
Не раньше — сейчас.
За всё это время... Я впервые по-настоящему в этом усомнилась. И это сомнение оказалось больнее любых слов.