Глава 74
Винчесто
В кабинете собрались все — и бессмертные, и непризнанные, готовясь сдавать экзамен по зельям. Наша троица заняла первые ряды. Мы были готовы, и наше зелье выглядело неплохо, поэтому сомневаться или тянуть время не имело смысла. Но внутри меня что-то скребло. Сердце стучало неровно, будто царапая изнутри, а лёгкое чувство тревоги росло с каждым взглядом на дверь. Её всё не было.
Моя уверенность постепенно таяла. Что-то явно шло не так. Я пытался надеяться, что Ребекка просто задержалась, даже после того, как Мисселина начала урок. Одна группа за другой демонстрировала свои зелья, получая оценки, сменяясь вновь и вновь — а её всё ещё не было. Я даже не заметил, как стал теребить край рукава, и с каждым мгновением ожидание давило всё сильнее.
— Где носит эту непризнанную? — не выдержала Элиза, когда до конца оставалось всего несколько команд.
— Ребекка ни за что не пропустит урок, — сказал я, стараясь звучать уверенно. — Для неё это слишком важно.
Но в душе я сам не верил своим словам. Как назвать это чувство? Интуиция? Предчувствие? Связь между людьми, которую невозможно разорвать — тонкая, но крепкая нить, настолько сильная, что ощущаешь, когда твоей «половине» грозит опасность?
Урок подошёл к концу. Мы вышли к доске без Ребекки, бросая на дверь последние взгляды с едва уловимой надеждой.
— Где Ребекка? — удивлённо спросила Мисселина, глядя на нас.
Мы с Мамоном переглянулись, молча, словно слова застряли где-то между страхом и тревогой. Вопрос застал нас врасплох, хотя на самом деле мы ожидали его.
Элиза пришла в себя быстрее:
— Вчера у нас была тренировка, она так и не смогла полностью оправиться.
— Надеюсь, тренировка не была похожа на ту, что они устроили с Винчесто на заднем дворе, — прищурилась Мисселина.
— Конечно нет, — мило улыбнулась Элиза, но в её глазах скользнула тень тревоги.
— Вы знаете Ребекку, — вмешался Мамон, слегка почесав затылок. — Она серьёзно относится к учёбе. Можете быть уверены, что работу мы выполняли все вместе.
Он усмехнулся, добавляя почти оправдательный тон:
— Геральд — свидетель, можете удостовериться у него.
— О, он уже рассказал о «мелком» конфликте, — отметила Мисселина.
Не уверен, что это можно назвать «мелким», но никто из нас спорить не стал. Элиза и Мамон взяли на себя презентацию нашего зелья, коротко и чётко объясняя, как мы его готовили. Я добавил лишь пару слов, скорее ради приличия, потому что мои мысли ускользали куда-то далеко, оставляя тело здесь, а разум — в пустоте: где же она, Ребекка?
Каждое мгновение казалось вечностью. Я ощущал пустоту от её отсутствия, словно в воздухе повисло что-то тяжёлое и невесомое одновременно — неуловимое чувство тревоги, которое рвалось наружу, не давая дышать.
Я прокручивал в голове её последние слова — одно за другим, будто пытался вытащить из них то, что раньше упустил. И вдруг чуть не остановился на месте от внезапного осознания. Чёрт. Она собиралась в Цитадель. Именно поэтому она настаивала, чтобы мы приготовили зелье раньше. Я снова мысленно перебрал всё по порядку — и от этого стало только хуже. Она собиралась отправиться туда после нашей ночи в библиотеке. На следующий день. То есть вчера. А сегодня... уже было «сегодня».
Я расписался на ходу и быстрыми шагами вышел из кабинета, почти не чувствуя пола под ногами. Осознание сводило с ума. Мысли метались, цепляясь одна за другую. А вдруг с ней что-то случилось? А если она мертва? А если Фенцио решил отомстить и просто подставил её?
— Винчесто!
Голоса Элизы и Мамона донеслись сзади. Они бежали за мной, но сначала я даже не услышал их. Только когда Мамону удалось догнать меня и схватить за локоть, я резко остановился.
— Что с тобой? — нахмурился он. — Ты знаешь, где Ребекка?
— Элиза... — я резко вскинул голову. Наверное, в моих глазах было слишком много тревоги. — Когда ты видела Ребекку в последний раз?
Она на секунду замерла, пытаясь вспомнить, и её взгляд слегка потускнел, будто она перебирала в голове все события вчерашнего вечера.
— В библиотеке. Когда мы готовили зелье.
Я медленно провёл рукой по лицу, чувствуя, как внутри всё начинает закипать.
— Где её друзья-непризнанные? Узнайте у них. Может, они её видели, — бросил я уже на ходу, разворачиваясь, чтобы уйти.
— А ты куда? — возмущённо схватила меня за локоть Элиза.
Я остановился. И правда — куда я? Снова, как последний придурок, бегу спасать Ребекку. На секунду во мне вспыхнуло упрямое желание просто отвернуться, наплевать на всё. Если у неё проблемы — пусть разбирается сама. Это не моё дело. Но чёрт... этот страх. Дикий, животный страх, который рвёт сердце и выворачивает всё внутри. Если с ней что-то случится, я никогда не смогу себе этого простить. И тогда чувство вины будет куда больнее, чем уязвлённая гордость.
— В Цитадель, — наконец сказал я. — Проверю, всё ли в порядке.
Элиза явно хотела возразить. Я видел это по её лицу. В ней боролось то же самое, что и во мне — обида и страх одновременно. Её взгляд метался, словно она спорила сама с собой. Я был уверен, что она сейчас остановит меня. Но вместо этого она медленно отпустила мою руку и вдруг мягко улыбнулась.
— Будь осторожен. И... надеюсь, твоя интуиция тебя подводит.
Я посмотрел на неё — и меня неожиданно накрыла волна эмоций. Может быть потому, что она чувствовала то же самое. Несмотря ни на что, она всё равно выбирала сердцем. И меня всегда толкала поступать так же. Я сделал шаг вперёд и резко притянул её к себе, обняв. На мгновение прижался губами к её лбу — с тихой благодарностью и заботой. Они с Мамоном были единственным светом в моей жизни, теми, кто не давал мне окончательно рухнуть.
— И я, Эл... очень на это надеюсь.
Мой взгляд встретился с Мамоном. Его брови удивлённо взлетели вверх, но он ничего не сказал. В его глазах мелькнуло мягкое удивление — наверное, даже он не мог представить, когда знакомил меня с Элизой, насколько мы сумеем сблизиться. Честно говоря, я и сам тогда не мог этого представить. Но сейчас я действительно понимал, что готов отдать этой наглой, импульсивной демонице часть своего сердца.
Когда я отпустил Элизу, мы с Мамоном обменялись короткими кивками. Без лишних слов — просто чтобы не терять время. Я развернулся и уже почти бегом направился к выходу на задний двор.
— Держи нас в курсе! — крикнула вслед Элиза.
Я не ответил. Только расправил крылья и резко взмыл в воздух, стремительно разрезая его мощным взмахом. Ветер ударил в лицо, а внутри билась только одна мысль.
Где ты, Ребекка?
Я запыхался, стараясь лететь всё быстрее и быстрее. Лёгким не хватало воздуха, грудь болезненно сжималась, но я упрямо продолжал лететь, не позволяя себе даже замедлиться. Я боялся остановиться хоть на секунду.
Боялся не успеть. Опоздать.
В голове вспыхивали обрывки воспоминаний — её голос, её взгляд, резкие слова, брошенные когда-то в гневе. Иногда разум предательски подсовывал другие картины — страшные, невыносимые, те, в которых я уже опоздал. Я с силой отталкивал их прочь, не позволяя им закрепиться в голове. Моим мыслям и поступкам трудно было найти хоть какое-то разумное объяснение. Это было чистое безумие — так яростно стремиться к той, кто когда-то растоптала меня.
В земных книгах любовь часто описывали как нечто иррациональное: всплеск, болезнь, помешательство, которое лишает человека рассудка. То, что срывает крышу и заставляет делать невозможное. И, кажется, в этом люди действительно оказались мудрее нас.
Когда впереди наконец показались стены Цитадели, они раскинулись передо мной величественной громадой, давя одним своим присутствием. Я опустился на землю, тяжело дыша, чувствуя, как воздух обжигает горло. Предчувствие внутри становилось всё сильнее, всё яростнее, и в нём не было ничего хорошего. С губ сорвался тяжёлый выдох — не от облегчения, а скорее как немой знак надвигающейся катастрофы. Я выждал всего один удар сердца, словно давая себе последнюю секунду, а затем рванул вперёд, к главному входу. Ребекка могла быть только там.
Я ворвался внутрь, даже не обратив внимания на ангелов, охранявших вход. Внутри я почти сразу столкнулся с молодой ангелессой. Она резко остановилась и ошарашенно уставилась на меня, уже готовясь к атаке, но я тут же поднял руки в примирительном жесте.
— Не приходила ли сюда непризнанная? Я её друг. В последний раз она собиралась сюда... но потом исчезла, — быстро пояснил я, стараясь держать голос под контролем.
К этому моменту охранявшие вход ангелы уже подоспели и попытались схватить меня, но девушка вдруг заговорила раньше, чем они успели что-то сделать:
— Так значит, вы к ней. Идите за мной, я провожу вас.
Она бросила быстрый взгляд сначала на ангелов позади меня, потом на меня самого. И словно по негласному сигналу они разжали руки, отступая. Ангелесса развернулась и направилась вперёд по коридору. Я молча пошёл за ней, даже не оглядываясь, словно боялся потерять из виду единственную нить, которая могла привести меня к Ребекке.
— Мы как раз искали её близких, — неожиданно сказала она на ходу. — Хорошо, что вы нашлись сами.
— Зачем искали? — мой голос предательски дрогнул. — Что-то не так?
Тревога и нетерпение стягивали грудь тугим узлом. Я был натянут, как струна. Кулаки сжались так сильно, что побелели костяшки, каждый мускул в теле напрягся до предела, будто пытаясь удержать меня от паники.
— Мм... — девушка замялась, явно подбирая слова. — Даже не знаю, как сказать... но эта непризнанная...
Она остановилась перед одной из дверей, но не спешила её открывать. Некоторое время она просто смотрела на меня — внимательно, почти изучающе, словно пытаясь понять, выдержу ли то, что сейчас услышу. Затем медленно произнесла:
— Она чуть не умерла. И сейчас находится в крайне критическом состоянии.
Я резко мотнул головой. В одно мгновение мир будто ушёл из-под ног. В висках вспыхнула глухая боль, в голове зазвенело, а перед глазами всё поплыло, словно пространство вокруг потеряло чёткость. Я схватился за виски и поднял на ангелессу затравленный, почти безумный взгляд. Слова застряли где-то в горле. Я не издал ни звука.
Просто шагнул к двери. И дёрнул за ручку.
Резко. С силой. Отчаянно.
Дверь распахнулась, и передо мной открылась картина, которую я предпочёл бы никогда не видеть. В ноздри сразу ударил тяжёлый, мерзкий запах — тот самый, который невозможно спутать ни с чем. Запах смерти.
Это было хуже любых моих ожиданий. Хуже всех образов, которые рисовало моё воображение по дороге сюда. В разы хуже.
Ребекка лежала на койке прямо посреди комнаты. Неподвижная. Слишком тихая. Её грудь едва заметно вздымалась — так медленно, будто каждый вдох давался ей ценой невыносимых усилий и разрывал изнутри. Кожа была болезненно бледной, почти прозрачной. Открытые участки тела перетянуты бинтами, пропитавшимися лекарствами и кровью.
А крылья...
Крыльев не было. Они просто отсутствовали.
Так она была похожа на человека. Будто снова стала смертной. Хрупкой. Уязвимой. Беззащитной.
И я снова не смог защитить её.
Смотря на неё такой, я почувствовал, как сердце будто остановилось — сжалось и замолчало от боли и ужаса. А если бы я её потерял? Если бы больше никогда её не увидел? Эта мысль разрывала изнутри. Это было невыносимо. Ожидаемо... но всё равно унизительно болезненно.
Одна только мысль о том, что я могу потерять её — или уже потерял — сжигала меня дотла. Я не мог представить себя без неё. Не мог представить мир, в котором её нет. Мне было не нужно ничего, если цена — её смерть.
И вдруг в голову пришла страшная, холодная мысль.
Что бы я сделал без неё? Ответ появился мгновенно. Так просто и ясно, будто я всегда знал его.
Я бы сжёг этот мир.
Так же, как когда-то сжёг наш остров. А потом последовал бы за ней в небытие. Не раздумывая ни секунды. Потому что какая разница между миром и пустотой, если в нём нет её.
Глаза защипало. Когда я, пошатываясь, медленно пошёл к её кровати, зрение уже начинало расплываться. Руки дрожали, но всё равно тянулись к ней, словно сами знали дорогу.
Я осторожно коснулся её щеки.
И меня передёрнуло. Она была холодной. Почти безжизненной. Словно стояла на самой границе между жизнью и смертью, балансируя на тонкой, едва различимой линии.
Несколько капель слёз тихо скатились по моей щеке. Губы дрогнули. В груди поднималась глухая, тёмная злость — на весь мир, на судьбу, на каждого, кто был причастен к тому, что она лежит здесь такой.
— Ребекка... — голос сорвался и стал почти жалким шёпотом. — Пожалуйста... открой глаза...
Я наклонился ближе к её лицу, будто надеялся, что она просто услышит. Но в ответ была только тишина.
Тяжёлая. Давящая. Безжалостная.
Горе медленно переросло во что-то другое. Внутри поднималась ярость — тёмная, всепоглощающая, жгучая. Ненависть ко всему вокруг.
Я резко обернулся к ангелессе.
— Кто сделал это с ней?! — мой голос сорвался на крик. — Отвечай! Кто?!
Я шагнул вперёд, почти рыча:
— Я разнесу эту Цитадель к чёрту. Если ты не скажешь имя — я сравняю это место с землёй. Клянусь.
Я угрожающе двинулся к ней, выплёвывая слова, как яд. Всё моё тело дрожало от напряжения, внутри словно собирался взрыв. Жар поднимался из груди — горячее, чем в самом Аду. Он обжигал сердце, мутил разум, выжигал остатки здравого смысла.
Ангелесса растерянно попятилась, делая один шаг назад, затем второй. В её глазах уже мелькала настоящая паника.
Но прежде чем я успел дойти до неё, сзади раздался спокойный голос:
— Я сделал это. Из-за меня она в таком состоянии.
Я обернулся так резко, что крылья за спиной едва не задели стену. Взгляд впился в фигуру, стоявшую в глубине комнаты. Он стоял у окна, почти полностью скрытый в тени. Смотрел наружу, будто происходя-щее его совершенно не касалось. Руки небрежно засунуты в карманы, но осанка оставалась идеально прямой. В его силуэте было что-то холодное, выверенное, властное.
Даже в полумраке было понятно — передо мной не обычный ангел. Его внешность казалась слишком чёткой, слишком совершенной для этой мрачной комнаты. Аура вокруг него была плотной, тяжёлой — пропитанная холодом, властью и абсолютным контролем. Такие существа одним своим присутствием заставляют других опускать глаза. Многие, увидев его, предпочли бы отступить, сделать шаг назад и не связываться.
Но мне было всё равно.
Ничего уже не имело значения.
Страх, осторожность, инстинкт самосохранения — всё будто выключилось. Перед глазами стояла мутная пелена, и в ней пульсировало только одно чувство: жажда мести.
Одним резким взмахом крыльев я оказался перед ним. Он даже не успел отреагировать
— мгновение назад я стоял у двери, а теперь уже нависал прямо перед ним.
Мои руки сомкнулись на его горле.
Его глаза на секунду расширились — скорее от неожиданности, чем от страха. Но он не сделал ни одного движения. Не попытался вырваться. Даже пальцем не пошевелил.
Лицо оставалось таким же спокойным, как несколько мгновений назад, будто происходящее было всего лишь мелким недоразумением.
— Я убью тебя, — прошипел я, сжимая пальцы сильнее. — Утоплю тебя в собственной крови.
Наши взгляды столкнулись с такой силой, словно в комнате столкнулись две стихии.
Я был огнём. Пожаром, готовым пожрать всё вокруг, уничтожить без остатка. A он... Он был туманом. Холодным, густым, непроницаемым.
Но этот туман не выглядел слабым. Напротив — в его неподвижности чувствовалась сила, способная сбить с толку, заставить усомниться в себе. Он был из тех, кто одним взглядом может поколебать чужую уверенность.
За моей спиной ангелесса вдруг вскрикнула:
— На помощь! Верховный Серафим в опасности!
Верховный Серафим.
Замечательно.
Впрочем, чего ещё можно было ожидать от Ребекки? Она всегда играла по-крупному, ставя на кон всё, что у неё было.
Серафим внимательно скользнул взглядом по моему лицу, оценивая реакцию. И, конечно, заметил промелькнувшее на секунду смятение. Но это ничего не изменило.
Ни один мускул на моём лице не дрогнул. Мои пальцы всё так же сжимали его шею, превращая хватку в железные тиски.
С усилием он поднял руку, обращая ладонь в сторону ангелессы.
— Всё... в порядке... — выдохнул он.
Я сильнее сжал пальцы, чувствуя под ладонями быстрый пульс.
— He... вмеши.. вайся.. — хрипло закончил он, задыхаясь.
Ангелесса колебалась всего секунду. Затем, подчинившись приказу, резко развернулась и выбежала из комнаты, не задавая ни одного вопроса.
С моих губ сорвался резкий, рваный смех. Истеричный. Злобный. И странно удовлетворённый.
Его лицо начинало синеть прямо у меня на глазах, а я продолжал сжимать пальцы всё сильнее. Я хотел его смерти. Вкладывал в это желание всю свою ярость, всю свою боль. Потому что знал — бессмертные умирают только тогда, когда ты по-настоящему желаешь их смерти.
Я не позволял себе даже на секунду усомниться. Он был причиной того, что Ребекка лежала сейчас там, между жизнью и смертью.
Он не думал о ней. Почему тогда я должен думать о нём? Почему должен жалеть?
Не знаю, что именно промелькнуло у меня на лице в тот момент. Но Серафим, почти теряя сознание, вдруг заговорил. Тихо. Почти неслышно.
— Не пачкай... свои руки... зря...
Он с трудом втянул воздух.
— Ты... не знаешь... всей картины...
Я наклонился ближе, почти касаясь лбом его лба.
— Мне достаточно того, что я увидел, — холодно сказал я. — У тебя нет оправдания.
Мой голос стал ещё тише.
— Особенно после того, что ты сделал с ней.
Мой голос дрожал. С каждым произнесённым словом становилось только хуже. Потому что я знал: стоит мне обернуться — и я снова увижу её. Свою Ребекку. Лежащую там, на грани жизни и смерти.
— Я... не желал ей... смерти. Не хотел вредить, — хрипло произнёс он, слегка качнув головой, из последних сил удерживаясь в сознании.
Я не шелохнулся. Перед смертью все говорят одно и то же. Пытаются оправдаться. Очистить себя. Заставить пожалеть.
Заметив, что я никак не реагирую, Серафим вцепился в мои руки, пытаясь ослабить хватку. Его пальцы с трудом сжимались на моих запястьях.
— Послушай... — выдохнул он, тяжело втягивая воздух. — Она нападала снова и снова. Я не думал, что всё зайдёт так далеко. Я не желал ей смерти, не планировал убивать. Но она истощила себя настолько... что даже при таких обстоятельствах...
Я резко отпустил его и, отступив на шаг, со всей силы ударил его в челюсть. Удар получился глухим и тяжёлым. Меня трясло — всё тело дрожало, словно перестало подчиняться.
Серафим поднял на меня взгляд. Одной рукой он держался за подбородок, другой медленно массировал шею, пытаясь восстановить дыхание.
И в его глазах не было ни гнева, ни презрения. Только тихое, спокойное принятие. Словно он без слов говорил: я заслужил.
— Её осматривали лучшие целители, — хрипло сказал он спустя несколько секунд и указал рукой в сторону Ребекки. — Я сделал... и делаю всё, что в моих силах.
Я стоял неподвижно, пытаясь хоть как-то унять бурю внутри себя.
Желание убить его исчезло так же внезапно, как и появилось. Ярость выгорела, оставив после себя пустоту. И где-то на её месте медленно поднималось другое чувство — тяжёлое, тянущее. Жалость.
Я прикрыл глаза. И в этот момент возненавидел себя за то, что слишком хорошо знал Ребекку.
В глазах этого холодного, властного мужчины сейчас было столько вины, что её невозможно было не заметить. Там было раскаяние. Растерянность. Та самая потерянность, которую я когда-то видел в собственном отражении — в тот день, когда моя магия случайно ранила Ребекку.
Он сожалел. Сожалел, что не доглядел. Что не остановил. Что причинил вред непризнанной, которая, по его мнению, была всего лишь упрямой девчонкой.
Но Ребекка не была невинной. И я знал это лучше всех. Потому что ещё до встречи с ним она уже знала, что будет делать. Знала, чем всё закончится. Знала, что окажется именно в этой палате.
Серафим стал заложником собственной вины, хотя сделал именно то, что должен был сделать. То, что от него и ожидали. И всё же он попался. Могущественный ангел, привыкший контролировать всё вокруг, уже оказался в ловушке — ловушке, которую расставила юная непризнанная.
Он запомнил её. И теперь вряд ли когда-нибудь сможет забыть. Даже если очень захочет. С этим осознанием моё сердце снова будто треснуло. Снова остановилось — из-за неё.
Как я должен мстить за неё, если она сама всё подстроила? Если она способна довести себя до такого состояния ради своих целей... что она сделает с другими? Насколько далеко она готова зайти?
Раньше я находил для неё оправдания. Верил, что у всего есть предел. Убеждал себя, что иногда Ребекка просто не замечает, как переходит черту.
Но сейчас я вдруг понял: она прекрасно всё видит. Просто ей всё равно. На всех. И даже на саму себя...
Я провёл рукой по лицу и медленно обернулся к ней. К сломанной, окровавленной, неподвижной фигуре на кровати. Силы внезапно покинули меня. Я пошатнулся, сделал шаг назад, упёрся спиной в стену и медленно сполз по ней вниз, не отрывая от неё взгляда.
Мне не хватало злости.
О чём она думала? Как можно быть настолько безумной? Слова крутились в голове, но в них не было смысла. Не было логики. Я сходил с ума.
Почему она может делать всё, что захочет... А всю боль и последствия оставлять мне? Как я вообще умудрился полюбить её?
Мне вдруг отчаянно захотелось свернуться калачиком прямо здесь, у этой холодной стены, как ребёнок. Закрыть глаза. Перестать думать.
Просто исчезнуть.
Голос Эрагона прозвучал резко, почти звеняще — неприятно ударил по слуху, как металл по стеклу.
— Целители сказали, что ей нужен тщательный уход. Я лично напишу Кроули, чтобы её освободили от занятий. И беру её лечение под свою ответственность.
Я медленно покачал головой, не поднимаясь с места. Голос прозвучал сухо и жёстко:
— Ни Кроули, ни кто-либо ещё не должны узнать об этом. С учебой мы разберёмся сами. От вас требуется только одно — молчание.
Если он сообщит Кроули, слухи разлетятся со скоростью света. А вместе с ними правда — или её обрывки. И рано или поздно всё это дойдёт до Фенцио. А уж он без труда сложит два и два и поймёт, что его подставили. Возможно, Ребекка об этом даже не подумала. Или, наоборот, прекрасно понимала — и всё равно пошла на риск. Но Фенцио всё ещё оставался опасен. Даже если она считала, что уже избавилась от него.
— Мы не можем это скрыть, — холодно отрезал Эрагон. — После подобного мы обязаны уведомить директора школы. Она под его ответственностью.
— У неё и так достаточно врагов и проблем, — устало ответил я. — Слухи и разговоры о связи с Верховным Серафимом создадут ещё больше.
Я лениво махнул рукой в сторону комнаты.
— По-моему, вы уже сделали достаточно.
Это была очевидная манипуляция. И я прекрасно это понимал. Но я также знал — он уступит.
Потому что в этой ситуации молчание было выгодно не только мне. Слухи распространяются в обе стороны. И если начнутся разговоры... тень упадёт и на него. Эрагон на секунду задумался. Между его бровями пролегла тонкая складка.
— Ладно, — наконец произнёс он. — Эту ситуацию и правда невозможно объяснить нормально.
Он сказал именно то, что мне было нужно услышать. Но я ничего не ответил. Потому что вдруг почувствовал отвращение — к самому себе. Как бы я ни пытался отрицать, я всё равно оставался сообщником Ребекки. Всегда им был. Иногда — своим молчанием. Иногда — действиями. Я мог сколько угодно презирать методы, которыми она добивалась своего. Но всё равно делал одно и то же: помогал.
Контролировал. Сглаживал. Заметал следы.
Доделывал то, что она начинала. Потому что, как бы я ни злился, я не мог оставаться равнодушным к её жертвам. Как я мог разрушить то, ради чего она довела себя до такого состояния?
Чистейшая глупость.
Но мне казалось — если я не помогу ей довести этот план до конца, она пойдёт ещё дальше. Сделает что-то ещё более безумное, ещё более опасное. Пусть лучше все страдают один раз. Чем снова и снова. Так было безопаснее. Наверное.
Скорее для неё. И этого было достаточно.
Даже после всего, что произошло между нами... её безопасность всё ещё оставалась для меня важнее.
Эрагон сделал несколько шагов по комнате и остановился возле кровати. Его взгляд задержался на Ребекке. Некоторое время он просто наблюдал за её неподвижным лицом, продолжая машинально массировать шею. На коже всё ещё оставались красные следы от моих пальцев.
Прокашлявшись, он повернулся ко мне.
Но я не поднял головы. Я смотрел на собственную руку. Точнее — на палец, на котором когда-то было кольцо. Я всё ещё иногда проверял это по привычке. Теперь его там не было, как только я узнал о том, что буду работать в команде с Ребеккой сразу же убрал в карман пока всё внимание было обращено к Мисселине. А после оставил его в комнате, чтобы не засветить перед ней во время приготовления зелья.
— Мне показалось, она не из тех, кто так просто сдаётся, — снова нарушил тишину Эрагон. — Она поправится.
Моя голова резко поднялась. Взгляд вспыхнул мгновенно — яростный, почти безумный. Мне не понравились его слова. В них было что-то... лишнее.
Слишком тёплое. Слишком заинтересованное.
Я услышал в них восхищение. И, что хуже всего, надежду. Веру в то, что она выживет.
— Мне плевать, что ты думаешь, — прошипел я.
Серафим тихо усмехнулся, будто осознав неловкость собственных слов. Он ещё мгновение внимательно изучал меня, словно пытался что-то понять.
А потом молча прошёл мимо и вышел из комнаты, аккуратно закрыв за собой дверь. Некоторое время я просто сидел в тишине. Пытался собрать мысли. Придумать хоть какой-то план. Сердце всё ещё билось беспорядочно, словно не могло найти правильный ритм. Я убеждал себя, что Ребекка здесь. Рядом. Что она жива. Что всё будет хорошо. Я очень хотел, чтобы моё сердце в это поверило. Хотя сам не верил ни на секунду. Слишком тяжело было смотреть на неё — почти мёртвую — и продолжать надеяться.
Я зарылся пальцами в волосы, медленно дыша и слегка покачиваясь из стороны в сторону.
— Винчесто... ты должен быть сильным... — тихо прошептал я. — Ради нас. Ради неё.
Я повторял это снова и снова, пока дыхание наконец не выровнялось. Пока мысли не перестали метаться. Только тогда я медленно поднялся на ноги. Взгляд начал скользить по комнате. Кресло у окна. Кровать посреди палаты. Пара тумбочек рядом и больше ничего.
Мне нужно было найти хоть что-то, на чём можно написать письмо Мамону и Элизе. Больше никому я не мог доверять. Если я останусь здесь, в школе нас должны прикрыть.
Подойдя к кровати, я открыл ящик тумбы. Внутри оказался свернутый папирус. Я взял его и сел на подоконник. Писал быстро, стараясь не вдаваться в детали. Всегда есть шанс, что письмо прочтёт кто-то другой.
Я сообщил только главное: Ребекка в очень тяжёлом состоянии. Не знаю, сколько времени ей понадобится, чтобы восстановиться. Я останусь рядом с ней. Попросил их прикрыть нас в школе, пока мы не вернёмся. Про себя посоветовал сказать, что снова улетел в Ад. Про Ребекку — что она перегрузила себя тренировками или учёбой. Хотя я был уверен: Элиза и Мамон придумают что-нибудь куда убедительнее.
В конце письма добавил, что при встрече всё объясню. И что буду регулярно писать, чтобы они знали, как мы. Где именно мы находимся, я не упомянул. Нам не стоило привлекать сюда лишнее внимание. А зная Элизу, я почти не сомневался — если она узнает наше местоположение, то попытается примчаться сюда сама.
Подписав письмо, я сложил папирус, соорудил из него конверт и запечатал магией. Поднявшись, я снова взглянул на Ребекку. Она всё так же лежала неподвижно.
— Я быстро, — тихо сказал я, сам не понимая, зачем.
Словно надеялся, что она всё ещё может меня услышать. Взяв письмо, я вышел из комнаты, чтобы отправить его.