Глава 71
Ребекка
Проснувшись утром, я сразу запретила себе думать о Винчесто. Не вспоминать его взгляд, не прокручивать вчерашние слова, не анализировать, что именно в тот момент сломалось окончательно. Я почти убедила себя, что смогу выдержать день без него в голове.
Почти.
Но, стоя перед зеркалом и выбирая одежду для общего урока с бессмертными, я слишком долго выравнивала складки ткани и слишком придирчиво смотрела на своё отражение..
Я знала, что он будет там. И, как бы ни отрицала, мне хотелось выглядеть безупречно. Не для всех. Для него. Не для восхищения — нет. Для доказательства. Что я выдержала. Что я не сломана. Что могу войти в один кабинет с ним и не рассыпаться на осколки.
Когда я уже сидела в дальнем ряду, выпрямив спину и собрав всё своё самообладание в кулак, дверь открылась. Я даже не повернула головы сразу, но почувствовала его появление — по изменившемуся напряжению в воздухе, по тому, как тихо стало вокруг.
Винчесто задержался на пороге всего на секунду, но этого хватило, чтобы его взгляд нашёл меня. В этом не было случайности.
Наши глаза встретились.
В его взгляде вспыхнуло что-то знакомое. Почти прежнее. Живое. Цепляющее. От этого внутри всё сжалось так резко, что на мгновение я перестала слышать шум класса. В его глазах всегда было что-то опасное — притягательное до дрожи в коленях. Что-то, от чего хотелось шагнуть ближе... и одновременно бежать. Это было коротко, почти незаметно для других, но для меня — болезненно ясно.
Я отвела взгляд первой. Намеренно.
Если бы продолжила смотреть, моя показная сила рассыпалась бы. А я дала себе слово — больше не унижаться. Не тянуться. Не ждать. Пусть думает, что мне всё равно.
Когда Мисселина объявила о совместном задании с бессмертными, её голос прозвучал для меня как удар. Я не ожидала этого. Если бы такое задание дали раньше, всё было бы иначе. Я бы просто подошла к их столу. Села рядом. Без лишних объяснений. Мы бы работали, как прежде. Но «прежде» больше не существовало.
Я не была идиоткой. Я прекрасно понимала: после всего, что произошло, они не захотят работать со мной. Не после всех обид и недосказанностей. Мы едва могли смотреть друг другу в лицо, а командная работа требует доверия, которого между нами больше не было.
Поэтому я заставила себя не надеяться. Команда — не главное. Мне нужно лишь пройти экзамен. Получить балл. Двигаться дальше. Я повторяла это про себя, пока бессмертные медленно, лениво начали выбирать непризнанных.
Это было унизительно.
Они вели себя так, словно перебирали товар на рынке. Оценивали. Сравнивали. Кивали друг другу. Кто-то усмехался. Все хотели «сильных». Удобных. Перспективных.
И меня игнорировали.
Сознательно. Я чувствовала это каждой клеткой.
Пальцы начали дрожать — от злости, не от страха. Я сцепила их в замок и положила на парту, стараясь, чтобы никто не заметил.
После слухов обо мне и Винчесто многое изменилось. Бессмертные смотрели на меня иначе. Кто-то — с опаской. Кто-то — с презрением. Кто-то — с настороженным интересом. Для них я стала непредсказуемой.
Сумасшедшей. Той, кто может подставить ради выгоды. И, возможно, в этом была доля правды. Потому что сейчас, глядя на их самодовольные лица, мне действительно хотелось стереть их с этой аудитории.
Но злость не варит сложные зелья. Без достойной команды шансов справиться с заданием почти не было. О зельях уровня бессмертных я знала недостаточно, а разбираться в сложных рецептурах за одну ночь — почти нереально, особенно с учётом встречи с Эрагоном, которая и так отнимала у меня последние силы и время.
Но, как бы я ни старалась быть рациональной, где-то глубоко внутри всё равно теплилась надежда. Они до сих пор не выбрали никого. Винчесто, Элиза и Мамон сидели, словно тянули время. Я видела их краем глаза. Чувствовала их присутствие почти физически. Они медлили. Спасали меня раньше. Спасут ли сейчас?
Секунды тянулись вязко. Тяжело.
Я смотрела строго перед собой, не позволяя себе повернуть голову. Если посмотрю — выдам себя. А унижаться... я не имею права. Но тело предавало.
В груди стало тяжело. Словно в неё залили расплавленный свинец. Дыхание стало неглубоким. Возможно, в моей ситуации правильнее было бы встать. Подойти. Попросить.
Да, это разумно.
Да, это логично.
Но гордость сжала горло железной рукой. Когда Мисселина произнесла моё имя, сердце болезненно сжалось.
— Ребекку?
Я не повернула головы, стараясь сохранить внешнее спокойствие. И тут же услышала:
— Нет, — раздался голос Элизы. — Та, что сидит на первом ряду.
Мир на мгновение стал глухим, будто звук ушёл из помещения.
Я медленно подняла взгляд.
Другая непризнанная встала, растерянная и почти счастливая, и начала подниматься к их столу. Я смотрела прямо перед собой, но видела это боковым зрением — каждый её шаг, каждое неловкое движение. Внутри всё медленно оседало, словно рушилась конструкция, которую я с таким трудом удерживала.
Глупо было надеяться. Глупо было верить, что прошлое ещё может иметь вес.
Я опустила взгляд, чувствуя, как пальцы сильнее впиваются друг в друга. Чёрт.
Когда голос Мамона донёсся откуда-то сзади, я не поверила ему сразу. Решила, что это игра воображения — отчаянная попытка моего разума ухватиться за невозможное. Иногда надежда умирает слишком медленно и начинает подсовывать иллюзии вместо реальности. Я даже не обернулась. Боялась, что если поверну голову — никого там не окажется.
Но затем в разговор вмешался преподаватель-демон, временно заменявший Геральда, и его сухой, недовольный голос разрезал воздух окончательно. Слова прозвучали чётко. Безошибочно. Мамон назвал моё имя.
Это было по-настоящему.
Я всё ещё сидела, уставившись на свои сцепленные пальцы. Казалось, если я подниму взгляд, всё разрушится. Внутри всё натянулось до предела — как тонкое стекло под давлением. Меня одновременно душили благодарность и унизительная зависимость. Я ненавидела это ощущение. Ненавидела тот факт, что снова оказалась в положении, где моя судьба зависит от чужого выбора. Сколько раз я клялась себе, что больше никогда не позволю такому повториться?
И вот — снова.
Когда я всё-таки поднялась со своего места и спустилась к ним, шаги казались чужими, тяжёлыми. Мы оказались рядом — но это уже не было тем «рядом», что раньше. Между нами пролегла невидимая трещина, и я чувствовала её почти физически. Я не стала говорить ничего. Слова в такой момент звучали бы фальшиво. Только позволила себе короткую, мягкую улыбку в сторону Мамона — осторожную, сдержанную. Он увидел её. И этого было достаточно.
Но уже тогда я понимала, что по школе поползут новые слухи. Бессмертные сплетничают хуже людей — эта мысль промелькнула в голове с холодным раздражением. Конечно же, теперь я «та самая», что отбивает Мамона у Элизы.
Проклятье.
Когда мы развернули свиток с заданием, напряжение стало почти ощутимым на коже. Винчесто поднялся первым — резко, без единого слова. Ни взгляда, ни эмоции. Он просто вышел. Элиза вскочила следом, и её взгляд обжёг меня сильнее любого упрёка. В нём не было крика — только холодная ярость.
Мамон тоже поднялся, но прежде чем уйти, задержался рядом со мной. Я вдохнула, собираясь сказать «спасибо». Это было необходимо. Честно. Искренне.
— Даже не думай благодарить, — перебил он меня с лёгкой, почти нарочитой усмешкой. — Я не мог позволить им взять бесполезную непризнанную и провалить задание. Из-за их упрямства мы бы потеряли лучшую ученицу.
Он сказал это шутливо, но в его голосе была правда. И поддержка. И что-то ещё — не жалость, а уважение. Он коротко хлопнул меня по плечу и ушёл.
И вот тогда я действительно рухнула обратно на своё место.
Воздуха вдруг стало меньше. Я ожидала помощи от кого угодно — от Винчесто, от холодного расчёта Элизы, — но не от Мамона. Я всегда думала, что он терпит меня исключительно ради них. Что я для него — приложение к их компании, неизбежная часть сложной схемы. Но сегодня он выбрал меня. Не из-за чувств. Не из-за долга. А потому что считал это правильным.
Эта мысль одновременно грела и ранила.
Однако эйфория длилась недолго. Мы ведь ничего не решили. Конфликт никуда не делся. Задание никто не отменял. Нам нужно было закончить его быстро — желательно сегодня. Если завтра меня не будет... если встреча в Цитадели пойдёт не так... если Эрагон решит иначе...
Я резко поднялась. Времени на слабость не было.
В коридорах шла медленно, стараясь уловить остатки их энергии — знакомые, почти родные следы, которые я научилась чувствовать безошибочно. Когда я наконец нашла их, на заднем дворе... Лучше бы не находила.
Их крики не были просто злостью — это была боль, разлитая в воздухе. Когда я увидела, как Винчесто замахивается, внутри что-то оборвалось. Я даже не подумала — просто шагнула вперёд, перехватила Мамона за локоть, не давая ему ответить ударом. В этот момент я не чувствовала ни гордости, ни обиды. Только усталость.
И вина.
Я слышала каждое сказанное им слово, и каждое — будто вонзалось в меня.
— Мне не нужна вся история. Достаточно того, что он сам притащил её в свою жизнь. И так же вмешал в нашу.
— Если мы стали пешками в игре Ребекки, то больше неё в этом виноват именно ты, Винчесто!
И правда была в том, что Мамон ошибался.
На самом деле он был не прав. И от этого становилось только больнее. Винчесто не просил меня втягивать их в мои интриги. Он не просил вмешивать в них ни себя, ни друзей. Это был мой выбор — холодный, просчитанный, упрямый. Я действовала, как привыкла: одна против всех, убеждённая, что цель оправдывает методы.
А он... он просто любил. И потому не сопротивлялся. Считал себя обязанным поддержать, прикрыть, объяснить другим мои поступки. Искал в них логику, оправдание, глубинный смысл — даже тогда, когда там были лишь страх и амбиция. Он видел во мне стратегию, когда я действовала на эмоциях. Верил в мою правоту сильнее, чем я сама.
Причины у меня действительно были. Веские. Рациональные. Я могла бы перечислить их по пунктам, доказать, защитить, разложить по полочкам. Но сейчас, глядя на трещину между ними, на Элизу с её обидой и Мамона с его упрямой преданностью, я впервые позволила себе признать: ни одна из этих причин не стоила того, чтобы разрушить то, что было у нас.
Мне нужно было поступить иначе. Хотя бы не делать их соучастниками. Не втягивать в свои игры тех, кто доверял мне без условий.
И больше всего отравляло меня их поведение сегодня. Они снова пошли мне навстречу. Снова уступили. Согласились готовить зелье сегодня — под мои планы, под мою встречу, под мою спешку. И я видела, как тяжело это далось им. Особенно Элизе.
Я сказала ей то, что не забывается за день. Не забывается за неделю. Возможно, не забывается никогда. Снова, прикрываясь заботой о Винчесто, я решила за неё. Решила, как ей будет «лучше». Решила, что так она не окажется между нами. Что не будет разрываться.
Я лишила её права выбирать.
И, по сути, лишила себя её дружбы.
Когда мы остались с Винчесто наедине после всего произошедшего, воздух между нами был тяжёлым, почти вязким. В нём скопилось слишком много несказанного. Я чувствовала его взгляд — не злой, не равнодушный... слишком живой. И именно поэтому я не выдержала. Не стала ничего объяснять, не стала благодарить, не стала продолжать этот бесконечный круг.
Я просто развернулась и ушла.
Мне нужно было расстояние. Нужно было отодвинуть эту больную тему, спрятать её куда-нибудь глубоко, хотя бы до вечера. Если я позволю себе снова утонуть в нём — я не выдержу встречи, которая меня ждёт.
Уроков больше не было. Время до заката тянулось медленно, как перед бурей. И я решила полететь на остров. Там всегда было легче дышать. Там мысли выстраивались в порядок, а не метались, как раненые птицы.
В глубине души я знала: встреча с Верховным Серафимом не будет лёгкой. Он не прощает слабости. Не терпит сомнений. А я сейчас состояла из одних сомнений.
Мне нужно было собраться. Морально — чтобы не дрогнуть под его взглядом. Физически — чтобы ни одна эмоция не выдала во мне уязвимость.
Потому что если я позволю себе быть слабой сегодня — я потеряю не только друзей. Я потеряю всё, ради чего уже однажды пожертвовала ими.
***
Ужасно уставшая после тренировки, я почти плелась в библиотеку Ада. Крылья неприятно тянуло, мышцы горели, будто я не летала, а тащила на себе весь небесный свод. У самой двери пришлось остановиться: я опёрлась ладонью о холодную каменную стену и медленно выдохнула, стараясь привести дыхание в порядок. Тело ныло до последней жилки — и это странным образом радовало. Значит, я действительно выжала из себя всё.
Я повторила всё, чему меня учил Винчесто. Каждое движение, каждый разворот, каждый выброс энергии — до автоматизма, до дрожи в пальцах. До тех пор, пока тело не начало действовать раньше мысли.
Когда я вошла в библиотеку, у одного из котлов уже стояли Мамон с Элизой, раскладывая ингредиенты. Пахло серой, сухими травами и старой магической бумагой. Они выглядели... слишком спокойно. Даже дружелюбно. Это настораживало.
Я сделала несколько шагов вперёд — и оба одновременно подняли головы.
— Проходи, — улыбнулся Мамон, и в его взгляде мелькнуло что-то лукавое. Он скосил глаза на Элизу, будто проверяя её реакцию.
Я едва не усмехнулась, но вовремя одёрнула себя. Не время расслабляться.
Следом за мной вошёл Винчесто. Спокойный. Собранный. Ни тени усталости на лице — словно весь день он провёл не в буре, а в тишине. Его присутствие сразу изменило воздух. Сделало его плотнее.
Мы собрались у стола и на несколько секунд повисла тишина. Неловкая, тяжёлая, слишком осознанная. Каждый понимал, что дело не только в зелье.
— Зелье готовится в два этапа, — наконец произнесла Элиза, постучав пальцем по раскрытой книге. — Чтобы не растягивать до утра, нам нужно разделиться.
Мы снова переглянулись. И в этом обмене взглядами было больше расчётов, чем в самой инструкции. Перед нами стояла задача сложнее рецепта — правильно распределить себя.
— Мы будем с Ребеккой, — вдруг сказал Мамон, беря инициативу в свои руки.
Я молча кивнула, не показывая эмоций. Винчесто не возразил. Он вообще ничего не сказал. И от этого молчания стало ясно: ко мне в пару он идти не собирался.
И, если честно, я тоже не могла представить нас рядом у одного котла. Стоило вообразить — и в памяти вспыхнули совсем другие вечера: наши плечи почти соприкасаются, его ладонь поверх моей, его губы, чертовски внимательный взгляд...
Разум резко оборвал воспоминание. Нельзя.
Элиза, не сводя с меня взгляда, нервно провела пальцами по горлу платья — жест раздражения, который она даже не пыталась скрыть.
— Мы не можем отправить двоих, которые ни черта не смыслят в зельях, варить его самостоятельно.
Она посмотрела на Винчесто, ожидая поддержки. Он в ответ бросил на неё почти умоляющий взгляд — короткий, но красноречивый.
Я уже собиралась возмутиться — я не настолько беспомощна, как они думают, — но за спиной Элизы Мамон незаметно приложил палец к губам. Молчи.
— Поэтому я с Ребеккой, — спустя секунду выдохнула Элиза, будто уступая не мне, а обстоятельствам.
— Ладно, — спокойно пожала плечами я, делая вид, что мне всё равно.
Мы быстро пробежались по инструкции, разделили ингредиенты и разошлись к разным котлам. Элиза двигалась чётко и уверенно, разложив всё в идеальном порядке. Рядом с другим столом Винчесто и Мамон уже что-то тихо обсуждали, засыпая в смесь первые порошки.
— Винчесто, подожги, — коротко бросила Элиза, не поднимая глаз от текста.
Он обернулся, щёлкнул пальцами — и пламя обвило котёл со всех сторон, послушное, ровное, без единого лишнего всплеска.
— Подай зубы субантры, — скомандовала она мне.
Я потянулась к прозрачному мешочку. Холодные, острые осколки легли мне на ладонь. Я пересыпала несколько штук в её руку, и они тут же исчезли в густой, ярко-зелёной жидкости.
Я наблюдала, как она мешает зелье — движения точные, выверенные, почти механические. Пламя отражалось в её глазах. И вдруг мысли ускользнули совсем в другую сторону.
Интересно... Фенцио знает, что меня пригласили в Цитадель?
Сначала его отсутствие казалось подарком судьбы. Тишина, свобода, ни одного ядовитого взгляда. Но теперь это начинало пугать. Он не из тех, кто исчезает просто так. А если он появится внезапно — и сразу в виде проблемы? Писать ему самой было бы глупостью.
Я так глубоко ушла в размышления, что вздрогнула, когда ладонь Элизы резко мелькнула перед моим лицом.
— Ты о чём вообще думаешь? — раздражённо бросила она, даже не оборачиваясь ко мне полностью.
Её голос резанул по концентрации, и я будто вынырнула из воды.
— Что?.. — я моргнула, возвращаясь к зелёному отблеску кипящего зелья.
— Что-что! Не спи. Подай драконьи глаза, — намеренно громко произнесла она, подчёркивая каждое слово так, чтобы это услышали и за соседним столом.
Я сжала зубы, быстро потянулась к ближайшей миске и поднесла её к котлу. Но в ту же секунду Элиза резко наклонилась в противоположную сторону.
— Шепфа... — она развернулась ко мне, потрясая своей чашей. — Ты даже не отличаешь глаза драконов от глаз сирен!
В её ладони поблёскивали тёмные, плотные, почти янтарные шарики.
— Вот это — глаза драконов.
Во мне что-то неприятно вскипело. Не из-за зелья. Из-за её тона.
— Я делала рагу, — медленно, сквозь зубы произнесла я. — И точно знаю, как выглядят драконьи глаза.
Элиза хмыкнула, её лицо вспыхнуло румянцем — не от жара котла, а от злости.
— Рагу? — она издевательски приподняла бровь. — И сколько раз ты его готовила?
Я чувствовала, как за соседним столом Мамон и Винчесто переглянулись. Они уже понимали, что мы идём по тонкому льду, но вмешиваться не спешили.
— Достаточно, — холодно ответила я, — чтобы не путать сирен с драконами.
Элиза рассмеялась — коротко, резко. Всплеснула руками, забыв, что в одной из них всё ещё миска. В последний момент она дёрнулась, чтобы удержать содержимое от падения, и этим же движением задела мой локоть.
Моя миска выскользнула из пальцев.
Мы обе попытались поймать её — и в итоге не удержали ни одну.
Две чаши почти одновременно опрокинулись в котёл.
Мы замерли.
Жидкость внутри сначала будто задумалась. Потом пошла пузырями. Медленно. Опасно. Цвет начал меняться, зеленоватый оттенок стал густым, почти чёрным, по поверхности побежали лиловые вспышки.
Мы одновременно наклонились ближе, широко раскрытыми глазами наблюдая за реакцией.
Кажется, теперь уже не имело значения, кто был прав.
— Твою мать... — сквозь зубы выдохнула Элиза.
— Если бы упала только моя миска, можно было бы стабилизировать, — тихо, но отчётливо сказала я. — Но теперь... придётся переделывать.
Она медленно повернула ко мне голову. В её взгляде было столько ярости, что воздух стал плотным.
Она уже открывала рот, чтобы ответить — и в этот момент котёл взорвался.
Всё произошло в долю секунды.
Густая, кипящая масса взметнулась вверх и обрушилась на нас. Я почувствовала, как что-то горячее ударило по лицу, по шее, по рукам. Боль пришла не сразу — сначала только ослепительный жар, а потом будто тысячи игл вонзились в кожу.
Мы закричали одновременно.
Я рухнула на пол, хватаясь за шею. Там, где зелье коснулось кожи, она будто горела изнутри. Мир погас. Я не видела ничего — только чёрную пустоту и пульсирующую боль.
Рядом кричала Элиза.
— Блять... какого хрена?! — голос Мамона прозвучал где-то сверху, ближе, резче.
— Я ничего не вижу! — вырвалось у меня, и в голосе прозвучал страх, который я не успела скрыть.
— Идиотка! — сквозь боль выкрикнула Элиза. — Чего ты ожидала, уронив в котёл глаза сирен?!
— Надеялась, что они сожгут тебе зрение, а не мне! — сорвалось с губ раньше, чем я успела остановиться.
— Молись, чтобы я регенерировала позже тебя! — прошипела она. — Иначе, тебе не поздоровится!
— Дорогая, успокойся, — напряжённо бросил Мамон, но его голос уже звучал ближе к панике, чем к иронии.
Я шарила руками по полу, пытаясь найти хоть что-нибудь — ткань, воду, край мантии. Пальцы натолкнулись на твёрдую грудь. И мне не нужно было видеть, чтобы понять, кто это. По энергии. По запаху. По тому, как его присутствие мгновенно вытеснило всё остальное.
Винчесто.
Он поднял меня с пола так легко, будто я ничего не весила, и усадил на край стола. Его руки обвили меня — осторожно, но крепко. Я рвано вдохнула, когда влажная ткань коснулась моих глаз. Он аккуратно вытирал кожу, стараясь не задеть ожоги сильнее.
Его дыхание было слишком близко. Я чувствовала его на щеке, на виске.
— Элиза регенерирует? — напряжённо спросил он, не отрываясь от меня. — Я не могу понять, что с её глазами.
— Да, почти всё затягивается. Viviento sili, не переживай, тебя даже ожоги не портят,— рассмеялся он.
— Заткнись, — огрызнулась Элиза, но в её голосе уже не было прежней силы.
— Ребекка, попробуй открыть глаза, — тихо произнёс Винчесто, и в этой тишине было больше тревоги, чем он позволял себе обычно.
Я заставила себя разомкнуть веки.
Свет ударил болезненно. Всё расплывалось. Мир был мутным, искажённым, как через воду. Я моргнула — и снова закрыла глаза, не выдержав рези.
— Твою мать... — слишком громко сказала Элиза, подходя ближе. — Ты выглядишь ужасно.
Кажется, её кожа уже полностью затянулась. Ни следа ожогов, ни волдырей — только лёгкая краснота, которая исчезала прямо у меня на глазах. От этого внутри поднялось что-то вязкое и неприятное — злость, смешанная с завистью. Почему одно и то же зелье обожгло меня до слепоты, а её пощадило? Почему даже в боли она остаётся в выигрыше?
Я усмехнулась, хотя губы дрожали.
— А ты, наверное, этому рада.
Элиза посмотрела на меня спокойно. Почти без эмоций. И именно это спокойствие взбесило сильнее всего.
— Думаю, это честная расплата для такой, как ты.
Её голос был ровным, без крика, без истерики. Чистая убеждённость. И от этого внутри будто что-то рвануло.
Я резко вырвала платок из рук Винчесто. Он не сопротивлялся, только на секунду задержал дыхание. Я сильнее протёрла глаза, игнорируя жжение, и открыла их, несмотря на то что зрение всё ещё мутило.
— Для такой, как я? — спрыгнув со стола я шагнула к ней. — Да какое право ты вообще имеешь меня судить?
Слова полились сами.
— Ты получила всё по щелчку пальцев. Родилась единственной дочерью могущественного демона — и уже с защитой, статусом, будущим. Тебе посчастливилось обвести вокруг пальца двоих сильных парней, которые готовы ради тебя на всё!
Стул отлетел в сторону от моего удара ногой, глухо скрипнув по полу. Мамон застыл, явно не понимая, вмешиваться или нет. Винчесто стоял чуть позади меня — напряжённый, но неподвижный. Он не подходил. И это тоже жгло.
— Ты ни о чём не думаешь! — продолжала я. — Ты даже не стараешься учиться. Тебя не волнует ни прошлое, ни настоящее — у тебя просто всё есть. Как такая избалованная и легкомысленная демоница может говорить мне о морали? Что ты вообще понимаешь?
Я толкнула её в грудь. Не сильно. Но достаточно, чтобы это стало вызовом.
Мы все были на пределе. Всё, что копилось, прорвалось. Мы пытались держать лицо, быть сильными, холодными — а в итоге выглядели жалкими и уставшими.
Элиза медленно выпрямилась.
— По крайней мере, я не использую людей и не вонзаю им нож в спину.
Я рассмеялась. Горько.
— Брось. Кого ты пытаешься обмануть? Если твоя цель будет достаточно важной, ты сделаешь и хуже.
— Закрой рот, — прошипела она.
— А то что? Папочке пожалуешься? Или убедишь Мамона и Винчесто, какая я сука? Мне тебя бояться? Обычной девчонки, главная проблема которой — свадьба и наряды?
Тело дрожало. Я чувствовала, как меня несёт, но остановиться уже не могла. Когда-то я сама говорила, что Элизе место рядом с Винчесто. Теперь мысль о том, что она не на моей стороне, разрывала меня сильнее любого ожога.
Её губы задрожали. В глазах блеснули слёзы.
И это на секунду выбило почву из-под ног.
— Я... я тебя убью,— тихо произнесла она.
Я отчётливо услышала каждое слово.
Не успела даже вдохнуть, как она рванулась вперёд, вцепившись мне в волосы. Резко. Больно.
— Эл! Ребекка! — Винчесто оказался рядом мгновенно.
— Вы что, с ума сошли?! — крикнул Мамон. — Вам зелье мозг прожгло?
Мы сцепились, как дети. Я в ответ вцепилась ей в волосы, не желая уступать. Пальцы скользили, тянули, боль пульсировала в висках.
— Просто признай, — прошипела я ей в лицо, — что ненавидишь меня только потому, что я и тебя сделала своей марионеткой.
Я провоцировала. Намеренно. Хотела уколоть глубже.
— Ребекка, хватит! — резко сказал Винчесто.
В его голосе прозвучало предупреждение.
Он разорвал нас, оттолкнув Элизу к Мамону. Тот поймал её, обнял, удерживая. Винчесто обнял меня, крепко, почти жёстко, оттащил назад. Я на секунду потеряла ориентацию — его руки, его тепло, его запах. Он был так близко ко мне.
Но Элиза вырвалась. Резко наступила каблуком на ногу Мамона — он вскрикнул и разжал пальцы. Она метнулась к столу, схватила ведро со специальным маслом.
— Эл, не надо... — начал Винчесто.
Поздно.
Холодная, липкая жидкость обрушилась на меня — и на него вместе со мной.
Я задохнулась. Масло пропитало ткань, потекло по шее, по рукам, делая кожу скользкой. Оно пахло резко, удушающе.
— Блять... — выдохнул Мамон.
Винчесто медленно поднял взгляд на Элизу. В его глазах не было крика — только тёмная, тяжёлая ярость. Он выжимал край рубашки, масло капало на пол.
Я открыла рот — но слов не нашлось. Только дыхание. И унижение.
— Ненормальная... — прошептала я. — Ты сука реально ненормальная.
Она усмехнулась. Криво. С вызовом. Она бросила ведро куда-то в сторону. Мамон снова попытался увести её. Но теперь, сорвалась уже я. Подбежала к столу, схватила первый попавшийся мешок с порошком и резко дёрнула в их сторону.
Жёлтое облако вспыхнуло в воздухе.
Когда пыль осела, и Элиза, и Мамон стояли покрытые порошком с ног до головы — волосы, плечи, ресницы. Они выглядели нелепо, почти карикатурно.
Повисла пауза.
— Шепфа... — устало произнёс Винчесто, глядя в потолок. — За что мне это...
Так и началась настоящая бойня.
Мы с Элизой одновременно сорвались с места, будто кто-то щёлкнул пальцами. В ход пошло всё, что попадалось под руки: мешочки с ингредиентами, тяжёлые ступки, стеклянные флаконы, книги со стеллажей, стулья, декоративные вазы и статуэтки, украшавшие библиотеку Ада. Предметы рассекали воздух, грохотали о стены, рассыпались осколками по полу. Пыль поднималась, смешиваясь с запахом трав, порошков и масла.
Мамон с Винчесто метались между нами, прикрывая головы, отталкивая летящие предметы, пытаясь схватить то одну, то другую. Но стоило одному приблизиться ко мне — Элиза вырывалась. Стоило второму потянуться к ней — я уже снова швыряла что-нибудь в её сторону. Мы будто специально избегали поимки, продолжая выжигать друг друга взглядами.
Это уже не было про зелье. Не про испорченную работу. Даже не про Винчесто. Это было про нас. Про дружбу, которую мы обе не сумели сохранить. Про сожаление, которое мы не умели произнести вслух.
Мы тяжело дышали, стоя друг напротив друга с книгами в руках. Бросать, уворачиваться, кричать — оказалось утомительно. Моё тело и без того было выжато тренировкой; мышцы дрожали, в висках стучало. Элиза тоже выглядела измождённой — она никогда не любила изнуряющие нагрузки. Но ни одна не собиралась сдаваться первой.
Мамон и Винчесто осторожно двинулись к нам, подняв руки, словно к диким зверям. Один — весь в жёлтом порошке, второй — пропитанный маслом с головы до ног. Вид у них был такой, будто мы нанесли им травму на всю жизнь.
Если бы я не была так зла, я бы рассмеялась.
Элиза дёрнулась первой — замахнулась книгой. Мамон мгновенно оказался рядом и перехватил её за кисть.
— Дорогая, тебе стоит остановиться.
Она резко выдернула руку. Совершенно не собираясь слушать его. Я прищурилась, глядя на Мамона.
— Как ты вообще терпишь эту сумасшедшую? — бросила я.
Ответила, конечно, Элиза.
— Его мотивирует то, что это удаётся ему одному.
Её губы изогнулись в улыбке. Не истеричной. Уверенной. Такой, какую надевают, когда знают больше, чем остальные.
Сердце неприятно дёрнулось.
— Что ты хочешь этим сказать? — медленно спросила я.
Она склонила голову.
— Viviento sili... — умоляюще протянул Мамон.
— Не знаю, к сожалению или к счастью. Но не всем, увы, дано держать по несколько любовников сразу. На Земле — муж. Здесь — Винчесто. А когда становится скучно — и сам Престол Фенцио в поле зрения. Удобно, не так ли?
Мне показалось, что вокруг шеи затянулась невидимая нить.
Я машинально обернулась. Винчесто стоял чуть в стороне. Его взгляд был направлен не на меня — на Мамона. Глаза потемнели, стали почти чёрными. В них было столько подавленной ярости, что воздух стал плотнее. Мамон выглядел растерянным, словно не понимал, куда смотреть.
Элиза продолжала — тихо, с наигранной лаской.
— И что если я демоница? Да, у меня в голове платья и свадьба. Пусть. Но у меня есть совесть. Есть честь. Я честна перед собой и перед другими. Ты говоришь, что я могла бы сделать худшее, если цель будет значимой? Нет. Не смогла бы.
Она покачала головой.
— Я не из тех, кто ради власти и комфорта продаёт себя. Лучше остаться ни с чем.
Лицо Винчесто стало каменным. Старая рана раскрылась прямо на моих глазах. Смысл был ясен. Для всех.
Ты была с ним ради выгоды. Ты приближалась, потому что это было удобно. Ты продаёшь чувства, если это помогает тебе идти дальше.
Внутри меня что-то треснуло.
Я хотела закричать. Сказать, что это ложь. Что на Земле я навещала дочь, а не мужа. Что Винчесто я полюбила вопреки разуму, а не ради пользы. Что в Фенцио я видела наставника, а не ступень к власти.
Но слова застряли.
Но правда никого не интересует, когда уже сложена удобная версия. Люди и бессмертные одинаковы в одном — они судят по фрагменту и называют это истиной. Я смотрела на Элизу. Впервые — без злости. Только с болью. И разочарованием. Возможно, мы обе ранили друг друга куда сильнее, чем хотели признать.
Я медленно сжала кулаки. Усмешка вышла кривой, натянутой, едва удерживающей внутри всё то, что грозилось прорваться наружу.
— Не лезь в то, чего не понимаешь, — процедила я, и голос предательски дрогнул от едва сдерживаемой ярости. — Иначе придётся платить.
Я не кричала, но внутри всё кипело. Слова буквально прожигали горло.
— Ты ничего не сможешь сделать, потому что это правда, — холодно ответила Элиза.
Я покачала головой — медленно, почти с жалостью. А в следующую секунду резко вскинула руку. Энергия вырвалась слишком легко, будто только этого и ждала. Сгусток силы сорвался с ладони и ударил в цель прежде, чем кто-то успел сообразить.
Элизу отбросило к дальней стене. Глухой удар, посыпавшаяся со стеллажа пыль, звон упавшего металла.
— Нет!
Мамон сорвался к ней. Винчесто дёрнулся ко мне и жёстко схватил за локоть.
— Это уже слишком! — повысил голос он.
Я вырвала руку.
— Только ты знал о Роберте, — прошипела я, указывая в сторону Элизы. — Или решил раскрыть все мои слабости, желая отомстить?
— Не выдумывай, — резко отрезал он.
И именно в этот момент двери библиотеки распахнулись.
— Что здесь происходит?
Хромая, внутрь ворвался Геральд. Его взгляд скользнул по перевёрнутым столам, разбросанным книгам, расплескавшемуся маслу, порошку, покрывшему пол, и по нам — взъерошенным, тяжело дышащим, с перекошенными лицами.
Я бросила на него равнодушный взгляд. Ни его лечение, ни его присутствие сейчас ничего для меня не значили. Я снова сосредоточилась на лице Винчесто.
Господи, как же я устала.
Мне на секунду отчаянно захотелось просто прижаться к нему всем телом и забыть о мире в его объятиях. Забыть о войне, о морали, о выборе.
Элиза тем временем медленно поднялась. Мамон поддерживал её. Парни торопливо, перебивая друг друга, начали объяснять Геральду: мы взяли библиотеку для работы, произошёл конфликт, девушки на нервах, всё вышло из-под контроля. Я слушала вполуха. Стоять рядом с Элизой било по нервам хуже любой магии.
— Вы хотели сварить зелье, а в итоге разгромили библиотеку! — закричал Геральд, устало поправляя волосы. — Вы все наказаны. Сами уберёте здесь всё.
Он махнул рукой на беспорядок, но в глазах мелькнуло беспокойство.
— Я с этой ненормальной больше оставаться не намерена, — огрызнулась Элиза.
— Об этом нужно было думать, перед тем как громить всё! — рявкнул Геральд. — Ничего не желаю слышать. Уйдёте только после того, как вымоете здесь всё до блеска.
Я усмехнулась, глядя на Элизу.
— Какая жалость... Всё-таки придётся остаться, — нарочно приторно произнесла я.
Она сжала губы и шагнула ко мне. Винчесто тут же загородил ей путь. Но Элиза внезапно свернула в сторону, схватила со стола маленький котёл и, не колеблясь, замахнулась.
Удар пришёлся в голову.
Мир качнулся. Я пошатнулась и, споткнувшись, оказалась в руках Винчесто.
— Элиза! — разом послышались три низких рассерженных голоса.
— Если уж останусь, то сначала верну должок, — холодно бросила она.
Вот как она собиралась ответить. И я — самоуверенная дура — не просчитала этого. Но проигрывать я ненавидела. План родился мгновенно.
Я схватилась за голову, позволила ногам подкоситься и упала на пол. Винчесто испуганно присел рядом, осторожно удерживая меня.
— А-а-а! — закричала я. — Чёрт, как же больно... Мой череп раскалывается!
Мамон и Геральд в считанные секунды оказались рядом.
— Учитель Геральд, мне срочно нужно к целителю! Я больше не могу терпеть эту адскую боль! — выдохнула я, усиливая дрожь в голосе.
— Что ты сделала? — в панике закричал Винчесто, обращаясь к Элизе.
Та опешила. Она действительно не ожидала такой реакции.
— Отведите её к целителю, — скомандовал Геральд.
Винчесто уже собирался поднять меня, но я резко подскочила и схватила руку Мамона. Его брови взметнулись вверх. Лицо Элизы стремительно изменилось — из красного стало почти синеватым.
— Геральд... я пойду только с Мамоном. Только он сумеет помочь, как и раньше, — специально добавила я, отчётливо выделяя последние слова.
— Так иди, — усмехнулся он, явно раскусив мой план, но всё же подыграв.
Я скосила взгляд на Элизу — самый «невинный», на какой была способна. В моих глазах плясали чёртики. В её — обещание прикончить меня.
Винчесто не выдержал и рассмеялся в голос, глядя на выражение её лица. Мамон, как истинный джентльмен, остался верен своей любимой и с трудом сохранил серьёзность, аккуратно вырывая свою руку из моей. Но я видела — он тоже держался из последних сил.
— Вставай, Ребекка, и приступайте за работу, — посмеиваясь сказал Геральд. В его голосе сквозила усталость, но и лёгкое облегчение тоже. — Достаточно с нас на сегодня шоу.
Я рассмеялась. Смех вышел звонким, почти беззаботным, будто это и правда было всего лишь представление. Улыбка сама играла на губах, и я позволила себе эту короткую слабость — насладиться ощущением лёгкой победы. Глупой. Детской. Но всё же победы.
Хотя... разрушив с Элизой половину библиотеки, я на удивление не почувствовала себя лучше. Ни легче, ни свободнее. Хотелось заявить о себе. Хотелось, чтобы меня услышали. Чтобы наконец поняли, что за каждым моим поступком стоит не пустота. Но её слова... её обвинения... они резали хуже ножа. Гораздо глубже, чем я готова была признать.
— Чёрт... как же я могла ввязаться в это, — цокнула я, оглядывая хаос вокруг.
Разбитые колбы, рассыпанные ингредиенты, книги, валяющиеся с раскрытыми страницами, словно они тоже пытались что-то доказать. Пол был усыпан осколками, пылью и нашими эмоциями.
— У меня тот же вопрос, — усмехнулся Геральд.
Он говорил легко, но плечи его были напряжены. Он собирался уходить, и уже у самой двери бросил через спину:
— Приду к утру. Чтобы всё сверкало.
Винчесто всё это время стоял неподвижно, глядя в одну точку. Не на нас. Не на разгром. Куда-то сквозь. Потом он резко шагнул вперёд.
— Геральд, можно с вами поговорить?
Демон остановился. Не обернулся.
Пауза повисла тяжёлой нитью.
— Помоги друзьям убраться, — спокойно сказал он. — Утром поговорим.
И вышел, не дав возможности возразить.
Я посмотрела на Винчесто и поняла — разговор будет о его отце. Это было написано на его лице. Никто из нас не стал комментировать. Это его боль. Его история. И вмешиваться с любопытством было бы неправильно.
Как только Геральд ушёл, Мамон, вздохнув, отправился за принадлежностями для уборки. Несколько минут мы стояли в странной, почти неловкой тишине. Воздух ещё дрожал от недавней ссоры, но слов уже не было.
Мамон вернулся, держа в руках пакеты, швабры, метлу, тряпки. Всё это выглядело странно на фоне того разрушения, которое мы устроили. Мы начали молча разбирать инвентарь.
Чтобы волосы не мешали, я собрала их в пучок, прикусив заколку губами. Жест привычный, почти механический. Мамон и Элиза тихо что-то обсуждали, будто я растворилась в пространстве. А Винчесто...
Я скосила на него взгляд — и замерла.
Мы встретились глазами. В один короткий миг сердце предательски сжалось. В его взгляде мелькнуло что-то почти прежнее. Скрытая любовь. Нежность, которую он больше не должен был показывать. Он быстро отвёл глаза, будто поймал себя на чём-то запретном. Прокашлялся.
— Предлагаю разделиться. Мы с Мамоном берём ту часть, где сломана стена. А вы убирайте противоположную.
Голос ровный. Почти деловой.
— Приступим, — весело сказал Мамон, стараясь разрядить атмосферу.
Он положил швабру и начал стягивать рубашку. Ткань была испачкана жёлтым порошком, прилипшим к влажной коже.
Элиза мгновенно метнула в него косой взгляд.
— Что ты делаешь? — прошипела она, едва сдерживая вспышку. Голос полыхал ревностью. — С каких пор раздеваться при посторонних стало для тебя нормой?
Мамон растерялся. Его взгляд метнулся ко мне, потом к Винчесто. До него быстро дошло, в чём причина. Винчесто, конечно, видел его в куда более неловких ситуациях. Но дело было не в нём.
— Я не могу ходить в испорченной одежде до утра, — возмутился он.
— Потерпишь, дорогой, — ласково, но с явной угрозой произнесла Элиза.
И всё стало ясно. Мамон проиграл ещё до начала спора. Через минуту молчаливой дуэли взглядов он обречённо вздохнул и начал застёгивать пуговицы обратно, даже несмотря, что рубашка была полностью покрыта жёлтым порошком.
Мы с Винчесто были полностью мокрые, ткань липла к коже, холод пробирался под рёбра. Я хмыкнула, наблюдая, как Мамон, смирившись, остаётся в своей испорченной рубашке. И в этот же момент Винчесто, будто назло всему, дёрнул ворот и начал быстро расстёгивать пуговицу за пуговицей.
Одну. Вторую. Третью.
Ткань разошлась, обнажив торс, ещё влажный от масла и воды. Он почти снял рубашку — движение было решительным, естественным. Но в последний миг замер.
Иногда у человека вырабатывается привычка — лёгкий, едва уловимый импульс. Когда не хочешь задеть любимого, не хочешь причинить лишнюю боль, и в любой ситуации прежде всего ищешь его взгляд. Проверяешь реакцию. Разрешение. Или хотя бы отсутствие запрета.
Вот и сейчас это был именно импульс.
Он обернулся.
Искал на моём лице ревность. Или согласие. Или что-то, что позволило бы довести движение до конца.
Мне почему-то стало смешно. От этого внимания. От этой почти трогательной заботы, вырвавшейся у него раньше, чем он успел её остановить. Он и сам не ожидал от себя такого. Осознал слишком поздно — когда уже обернулся, когда уже выдал себя. Мы все заметили. Даже Элиза.
Но в ту секунду я не смогла до конца понять, что мелькнуло в его глазах. Импульс нёс за собой что-то более личное. Более сокровенное. Я ожидала увидеть раздражение на самого себя — за слабость, за привычку, за то, что всё ещё ищет во мне точку опоры.
Но вместо злости была растерянность.
И боль.
Глаза, только что живые, медленно потемнели. В них проступила опустошённость — не от уборки, не от ссоры. От молчания. От недосказанности. От чего-то, что он носил под кожей.
И только тогда я заметила — он не просто остановился. Его пальцы невольно коснулись груди, там, где под разошедшейся тканью на мгновение показалась тень чёрных линий. Почти скрытая, почти незаметная.
Он резко сжал края рубашки.
И вместо того чтобы снять её, начал застёгивать обратно. Пуговицу за пуговицей. Резко. Слишком резко. С напряжением, которого не было секунду назад.
Моя ревность или одобрение здесь уже были ни при чём. Возможно, в самом начале — да. Но сейчас его мысли были далеко. Он выглядел так, будто вспомнил о чём-то, что не должен был показывать.
Я сделала вид, что ничего не заметила. Лишь слегка улыбнулась, уводя всё в шутку:
— Можешь даже не смотреть на меня, — произнесла я легко. — У меня с самооценкой всё в порядке. Не вижу смысла в ревности.
Но он даже не улыбнулся. Застегнул последнюю пуговицу и отвёл взгляд. Элиза рассмеялась, резко, почти звеняще, прерывая мои мысли.
— Ты не ревнуешь, — протянула она с едва скрываемой яростью, — потому что знаешь: Винчесто мне не интересен.
В её голосе не было спокойствия. Только напряжение, которое она сдерживала из последних сил.
— А Мамон, значит, мне интересен? — саркастически подняла бровь я.
— Тебе интересны все, — отрезала она, — пока выгодны.
Она смотрела на меня так, будто пыталась прожечь насквозь. В её взгляде было слишком много — презрение, обида, усталость.
— А потом ты оставляешь их утопать в жалости к самим себе.
Слова ударили точно в цель. Она вернула мне мою же фразу. Во рту появился мерзкий, металлический привкус. Отрицать было бессмысленно. Я действительно поступала соответствующе. Пользовалась. Отступала. Закрывалась.
Я горько улыбнулась, но ответ так и не родился. Никакой колкости. Никакой защиты. Просто развернулась и пошла в противоположную часть библиотеки — туда, где должна была убирать.
Если я когда-то думала, что мои поступки забудутся. Что время сгладит острые углы. Что можно будет сделать вид, будто ничего не было...
Это была самая глупая надежда в моей жизни.
Глупая. Самонадеянная.
Я молча собирала книги, складывала их в аккуратные стопки, поднимала осколки, стирала пятна масла с пола. Пыль въедалась в ладони, тряпка намокала, но я упрямо продолжала. Я утонула в быте с головой. Лишь бы не думать. Лишь бы не возвращаться к её словам.
Спустя время мы с Элизой убирались вместе — двигали тяжёлые стеллажи, поднимали опрокинутые столы, возвращали на место книги. Наши плечи почти соприкасались, пальцы иногда сталкивались на одной и той же полке, но мы даже не смотрели друг на друга.
Молчание между нами было громче любых криков.
Передвигая очередной стеллаж, я вдруг отчётливо почувствовала, как тает наша дружба. Не резко, не со взрывом — а медленно, мучительно. Как вода, просачивающаяся сквозь пальцы. Сначала тепло, потом пустота. Воспоминания, забота, смех — всё ускользало, и я ничего не могла удержать.
Каждая книга, которую мы ставили на место, казалась ещё одним закрытым эпизодом нашей общей истории.
На самом деле всё разрушилось в тот день, когда она узнала о моём поцелуе с Фенцио. Тогда что-то внутри неё сгорело — без дыма, без предупреждения. Сгорело так, что не осталось даже пепла, за который можно было бы ухватиться.
А потом — Роберт.
Как именно она узнала — уже не имело значения. Важно было другое: она не попыталась спросить меня. Не захотела услышать всю правду о моей прошлой жизни. Не дала мне шанса объяснить. Она просто обвинила.
Но виню ли я её? Нет.
Я медленно провела ладонью по запылённой обложке и поставила книгу на место. Все мы пожинаем плоды своих действий.
Её недоверие — это результат моих амбициозных, эгоистичных решений. Моей привычки идти вперёд, не оглядываясь на тех, кто остаётся позади. Они хотели доверять мне вопреки. Я видела это. Чувствовала. И Винчесто, и Элиза тянулись ко мне, даже когда сомневались.
Но доверие вопреки не существует.
Как и любовь. Как и ненависть.
Мы можем убеждать себя, что чувства сильнее фактов. Что можно закрыть глаза на поступки. Но в итоге всё равно возвращаемся к реальности. К обстоятельствам. К доказательствам.
Что люди, что бессмертные — мы одинаковы. Мы взвешиваем. Ищем плюсы и минусы. Цепляемся за выгоду, презираем за ошибки. Нам важно понимать, за что мы любим. И за что ненавидим.
Такова наша природа.
Я украдкой посмотрела на Элизу. Она молча вытирала пол, движения были резкими, будто она до сих пор спорила со мной — только уже внутри себя. Прядь волос выбилась из причёски, упала на щёку. Раньше я бы без слов убрала её. Раньше она бы фыркнула и оттолкнула мою руку.
Теперь между нами было расстояние большее, чем эта библиотека. И самое страшное — я больше не знала, хочу ли я его сокращать. Или просто боюсь сделать ещё хуже.