Глава 70
Ребекка
Я не помню, как добралась до своей комнаты. Будто тело двигалось само, а внутри уже ничего не осталось — ни мыслей, ни воздуха, ни опоры. Только глухой звон после разговора с Винчесто. После его взгляда. После того, как я увидела, во что мы превратились.
После разговора с Винчесто внутри меня что-то окончательно рухнуло. Та крошечная искра радости, что вспыхнула при виде него, погасла быстрее, чем я успела к ней прикоснуться. Осталась только пустота.
Дверь за мной тихо закрылась. Комната встретила привычной тишиной — слишком спокойной для того, что творилось у меня внутри. Я медленно подошла к шкафу и распахнула его. На верхней полке стояла шкатулка — большая, почти как небольшой ящик.
Белое дерево, аккуратно вырезанные узоры, тонкие золотые линии по краям. И тяжёлый надёжный замок, будто созданный не для защиты вещей — для удержания боли. Я провела ладонью по гладкой поверхности. Дерево было прохладным, но под кожей всё горело.
На Земле у меня была похожая шкатулка. Ирония судьбы — и там, и здесь, на Небесах, я складывала в коробки то, что не смогла удержать в руках. В обоих мирах я оказывалась одинаково одинока. Сначала теряла. Потом собирала обломки. Потом сидела с ними на полу, не зная, что делать дальше.
Я опустилась прямо перед шкафом и притянула шкатулку к себе. Замок легко поддался.
Крышка открылась.
Запах — слабый, едва уловимый — ударил в грудь. Смесь бумаги, старых цветов, ткани. Нашей памяти.
Я начала доставать вещи одну за другой.
Мешочек с обеликсами — сухими лепестками из каждого букета, что он дарил мне. Я копила их по одному, почти тайком, будто боялась, что кто-то отнимет даже это. Поднесла мешочек к лицу, вдохнула, сдерживая слёзы. Их оказалось так много.
Так много цветов.
Так много дней.
Так много нас.
Я отложила мешочек и продолжила.
Билеты с аттракционов — по два на каждый. Он всегда протягивал мне оба, смеясь будто знал, что я их сохраню.
Письма. Его почерк — немного резкий, но удивительно аккуратный. В строках — скрытая нежность, завуалированная ирония, слова, которые он никогда не произносил вслух. Я провела пальцами по краю бумаги, будто могла почувствовать тепло его рук.
Книги Шекспира. Потёртые, с заломами на страницах. Он приносил их ко мне, когда я была ранена, чтобы я не скучала по Земле. Я прочитала всё. Каждую строку. Но так и не смогла пересказать ему ни одной истории.
Говорить с Винчесто о любви оказалось сложнее, чем читать о ней. Слёзы катились по щекам, капали на страницы, размывая чернила. Его голос снова и снова звучал в голове.
— В этом вся ты, Ребекка... Ты даже свои обещания извратила в свою пользу.
Извратила.
Я горько усмехнулась сквозь слёзы.
Кажется, я извратила не только обещания. Я извратила наши чувства. Превратила нежность — в борьбу. Искренность — в стратегию. Любовь — в поле для интриг.
Я вплела в нас хаос, амбиции, страх. Я играла, даже когда понимала, что проиграю. Зная, что не выберу его, продолжала цепляться. Продолжала держать рядом. Продолжала использовать его присутствие как щит от собственной пустоты.
И так погубила нас.
Я чувствовала, какую рану оставила в его душе. Но моя рана не была меньше. Она жгла изнутри, словно грудную клетку медленно наполняли кипятком. Боль не уменьшалась — она разрасталась, вопреки всем законам. Расползалась по телу, перехватывала дыхание, делала каждый вдох тяжёлым.
Он сказал — не осквернять нашу любовь словом «дружба».
А я даже сейчас не могла иначе.
Неважно как. Я хотела, чтобы он был рядом. Пусть холодный. Пусть злой. Пусть ненавидящий.
Просто рядом.
Я достала из сумки наши снимки.
Руки задрожали. Пальцы сжались сильнее, чем нужно, и я почти помяла края. На фотографиях мы смеялись, спорили, целовались. Счастливые. Настоящие. Такие далёкие от меня нынешней.
Я вдруг поняла простую, жестокую вещь: счастье не ощущается, пока оно есть. Его понимаешь только тогда, когда оно становится воспоминанием. Тогда я не думала быть благодарной. Не думала остановиться. Насладиться. Я спешила. Плела интриги. Враждовала. Выбирала не его — и при этом не отпускала. И только теперь осознала цену его присутствия.
Я бережно сложила всё обратно — билеты, книги, мешочек с лепестками. С особой осторожностью, словно укладывала в гроб что-то живое.
Фотографии бросила на самое дно.
Крышка закрылась с глухим щелчком. Я поставила шкатулку на место и медленно поднялась. Ноги казались ватными. Добравшись до кровати, я упала на неё, даже не раздеваясь. Слёзы продолжали течь, а я больше не пыталась их остановить.
Закрыв глаза, я подтянула колени к груди, свернувшись калачиком.
Только сегодня, — мысленно пообещала себе. — Я позволю себе быть слабой.
Завтра я снова встану. Снова стану сильной. Снова надену маску. Снова буду плести интриги, потому что больше не осталось ничего, за что можно держаться.
Утром всё станет на свои места. Всё будет как прежде.
Так ведь всегда бывает.
— Любая боль притупляется... — прошептала я в темноту, голос дрожал. — Рано или поздно забывается. Раньше так работало. И теперь должно...
Слова оборвались. Горло перехватило.
— Как же я тебя ненавижу, Винчесто... — выдохнула я сквозь рыдания.
И только когда комната окончательно утонула в тишине, я позволила себе признать то, что не сказала вслух: «Я ненавижу тебя за то, что до сих пор люблю».
Винчесто
Я не помню, как дошёл до своей комнаты. Помню только, как дверь с глухим ударом захлопнулась за спиной — и внутри что-то сорвалось окончательно. Как только я переступил порог, всё полетело в разные стороны.
Стол — к стене. Кресло — опрокинуто. Книги — рассыпались по полу, страницы разлетелись, будто крылья. Я не думал. Я действовал. Злость рвалась изнутри, как зверь, которого слишком долго держали в клетке. Всё, что попадалось под руку, я швырял с такой силой, будто мог выбить из вещей её имя. Будто если разрушу достаточно — станет легче.
Не стало.
Я сорвал покрывало с кровати, перевернул матрас, сбил с полки статуэтки. Осколки звенели под ногами. Комната быстро превратилась в поле боя — беспорядочное, уродливое, такое же, как внутри меня.
— Чёрт... — выдохнул я хрипло, но голос утонул в грохоте.
Я отчаянно искал взглядом хоть что-то ещё. Что-нибудь, что можно уничтожить.
И тогда увидел картину.
Та самая.
Я подошёл к ней быстрым шагом и сорвал со стены. Но в тот же момент, как пальцы коснулись рамы, меня накрыло. Не злостью. А воспоминанием.
Комната тогда была другой. Свет мягче. Она — ближе. Её запах — тёплый, терпкий, сводящий с ума. Её ладони на моей коже. Вызов в глазах.
Мои руки разжались.
Картина с треском упала на пол.
Я замер, глядя на неё, а внутри всё болезненно сжалось. Слёзы выступили сами — злые, непрошенные. Я чувствовал каждую деталь той сцены так отчётливо, будто она происходила сейчас. Руки помнили. Пальцы знали наизусть изгибы её талии, линию шеи, дрожь её дыхания.
Я посмотрел на свои ладони. Они дрожали. И были пустыми.
— А кольцо?
— Выбросил.
— Ты говорил, что никогда не выбросишь его...
Я резко усмехнулся, но в груди защемило.
Да, говорил.
Не сдержал слово? Нет. Сдержал — наполовину. Я не выбросил его. Не смог. Соврал ей, потому что проще солгать, чем признаться, что всё ещё ношу её под кожей.
Это кольцо не было просто металлом. Оно проросло во мне. Врезалось глубже, чем любая клятва. Даже если она уйдёт — я не смогу вырвать её из себя. Не смогу отключить верность, которая продолжает жить, как назло. Не смогу убить надежду, которая отказывается умирать.
Я пнул ногой обломки стула и подошёл к шкафу. Резко открыл дверцу, вытащил мусорный пакет — тот самый, куда сгребал всё, что якобы собирался уничтожить.
Всё, что «выбросил». Но так и не сжёг. Руки сами нашли его. Кольцо лежало на дне, холодное, безмолвное. Я вытащил его и замер. Просто смотрел. Крутил между пальцами, ощущая знакомую тяжесть. Секунда. Две. Я сжал его крепче. Кожа побелела.
И сдался.
Медленно, почти осторожно надел на палец.
В тот же миг внутри что-то болезненно, но сладко дрогнуло. Сердце забилось глухо, неровно — и вместе с тем... облегчённо. Я прикрыл глаза:
— Слабак, — прошептал я себе.
Но улыбка всё равно тронула губы — горькая, усталая. Пусть так. Это моё. Моё чувство. Моя любовь. Моя боль. И если я не смог её выбросить — значит, и не должен был.
Я снова посмотрел на кольцо.
— Я могу ненавидеть тебя, Ребекка... — тихо сказал я в пустую комнату. — Но я своё не выбрасываю.
Даже если оно убивает меня изнутри.
***
Утром я так и не выспался.
Холодный душ не отрезвил — он лишь подчеркнул, насколько я пуст. Вода стекала по плечам, по груди, по спине, но внутри всё оставалось раскалённым и тяжёлым. Я стоял перед зеркалом дольше, чем нужно.
И не узнавал себя.
Тени под глазами стали глубже. Между бровей залегла складка — тонкая, но упрямая, как след от бесконечных мыслей, которые не дают покоя ни днём, ни ночью. Взгляд потемнел. В нём не было прежней дерзости, не было внутреннего огня. Только мрак.
— Что с тобой стало? — тихо спросил я отражение.
Оно не ответило.
Раньше, даже когда всё рушилось, во мне оставалось равновесие. Я знал, кто я. Знал, куда иду. Мог терпеть. Мог пережидать. Мог хладнокровно принимать удары.
После встречи с Ребеккой всё изменилось.
Я стал похож на земные аттракционы: то взлетал от счастья, то падал в ярость, то захлёбывался болью. Никакой стабильности. Никакого контроля. Только крайности.
Я провёл рукой по влажным волосам, уложил их привычным движением. Автоматически. Без эмоций. Потом вышел из ванной и направился к шкафу.
Не думая, выбрал чёрные кожаные брюки. Чёрную футболку. Любимые ботинки. Такие же чёрные. Это было проще всего.
Я уже собирался выйти, когда в дверь нерешительно постучали. Энергия выдала их сразу — демон и демоница. Наша чудесная парочка.
Я усмехнулся и распахнул дверь. Элиза и Мамон уставились на меня так, будто увидели призрака.
— Ты действительно здесь? — Элиза всплеснула руками. В её глазах было искреннее облегчение.
— Дружище, ты почему не сказал, что вернулся? — нахмурился Мамон.
— Думал... — я сделал паузу, позволяя лёгкой усмешке появиться на губах. — Сделаю сюрприз. Но, кажется, меня опередили.
Мамон почесал затылок.
— Ребята вчера видели, как ты вылетал из комнаты.
Я кивнул. Стоило этого ожидать, тогда я совершенно не смотрел по сторонам. Мне было всё равно, кто видит.
Элиза изучала меня слишком внимательно. Её взгляд задержался на лице, на руках... на кольце.
— Пойдёшь на урок? — осторожно спросила она. — Ты же теперь окончательно вернулся?
— Да, вернулся.
Я улыбнулся. Ровно. Спокойно. Так, чтобы ни один мускул не выдал внутреннего хаоса.
— Замечательно, — облегчённо выдохнул Мамон.
— Я как раз собирался, — сказал я, выходя в коридор. — Вы тоже?
— Д-да, — кивнула Элиза.
Но в её голосе что-то дрогнуло.
Я сделал несколько шагов и оглянулся. Они переглянулись — быстро, напряжённо. Как будто решали, говорить или нет.
Мамон взял инициативу.
— Урок общий. Будут и непризнанные.
Я сглотнул, но лицо осталось спокойным.
— С чего вдруг?
— Решили собрать всех. Общая лекция по зельям.
Замечательно.
— Хорошо. Ничего страшного, — ответил я ровно спустя мгновение.
Элиза прищурилась, будто не поверила.
— Вы помирились? — неожиданно спросил Мамон, бросив взгляд на моё кольцо.
Я поймал этот взгляд. Почувствовал, как внутри что-то болезненно шевельнулось.
— Всё нормально, — сказал я. — Я не собираюсь пропускать уроки только потому, что она там будет.
— Ммм... — протянул Мамон, явно не убеждённый.
— А до этого ты разве не это делал? — резко вставила Элиза.
Мамон бросил на неё предупреждающий взгляд. Но это никогда не работало. Всегда бесполезно. Ведь Элиза не умела молчать.
Я посмотрел на неё прямо.
— Впредь не собираюсь, Эл, — холодно ответил я. — Так правильно?
Она цокнула языком.
— Просто мог бы поумнеть чуть раньше.
Я не хотя покачал головой, сдаваясь.
— Возможно.
— Дорогая, всё ясно, — поспешил вмешаться Мамон, мягко касаясь её локтя.
Мы уже подходили к лестнице, когда я вдруг тихо рассмеялся, качнув головой.
— Шепфа... как же мне вас не хватало.
Этих перепалок, острых словечек, привычного яда, за которым всегда пряталась преданность. Мой смех подхватили и они, и через пару минут мы уже шли по коридору, споря о какой-то ерунде, перебивая друг друга и смеясь слишком громко для утра. В груди стало чуть легче. Почти нормально. Почти так, как было раньше.
Перед дверью в аудиторию я машинально сунул руку с кольцом в карман. Осознанно. Слишком осознанно. Спрятал — будто это могло что-то изменить.
Когда мы вошли, в классе на секунду стало тише. Не полностью, но достаточно, чтобы почувствовать — нас ждали.
Ребекка уже сидела среди непризнанных. И она действительно смотрела на дверь, не моргая, словно знала, что я войду именно сейчас. Наши взгляды встретились — коротко, остро, как соприкосновение лезвий. В её глазах не было ни вчерашних слёз, ни растерянности. Только холодная собранность. Она отвела взгляд первой, будто я не значил ничего.
Как всегда.
Мы прошли в дальний ряд и сели втроём. Я откинулся на спинку стула и снова посмотрел на неё, сам не понимая зачем. И внутри вспыхнула злость. Она выглядела безупречно — прямая спина, спокойное лицо, идеальная маска. Ни следа того, что вчера она стояла передо мной со слезами на глазах. Словно та, что была на острове, и та, что сидела сейчас в аудитории, — две разные непризнанные.
Я тяжело выдохнул и сжал кулаки под столом, возвращая мысли в порядок. Хватит. Я слишком долго позволял себе выпадать из реальности. Слишком долго плевал на учёбу, на обязанности, на всё, что не касалось её. Теперь придётся собраться.
Шёпот вокруг нарастал, как тихий рой. Моё имя. Её имя. Наше прошлое. Если прислушаться, можно было разобрать обрывки фраз и осторожный интерес. Нас обсуждали открыто, почти не скрываясь. Я сел ровнее, поднял подбородок и сделал вид, что не замечаю. Пусть смотрят. Пусть шепчутся. Сказать что-то мне в лицо они вряд ли решатся.
В класс вошёл пожилой демон, и его присутствие мгновенно заставило всех умолкнуть. За ним появилась Мисселина.
Геральда не было.
Отсутствие ощущалось тяжёлым пустым местом. Я знал, что произошло, и был уверен в причастности отца. Эта мысль давила на плечи неприятным грузом. Несколько раз я собирался навестить Геральда, но в итоге не решался. Я не знал, что сказать. Поблагодарить за защиту? Или спросить, зачем он вообще вмешался? Он понимал, на что идёт. Но легче от этого не становилось.
— Всем доброе утро! — начала Мисселина, оглядывая класс.
— Доброе! — откликнулись ученики.
Она сцепила руки перед собой.
— Вас, наверное, интересует, почему сегодня мы решили провести совместное занятие.
По аудитории прошёл лёгкий шорох.
Пожилой демон сделал шаг вперёд, голос его прозвучал низко и строго:
— Как вы уже знаете, каждый год мы выпускаем лучших непризнанных. И они получают право примкнуть к одной из сторон.
Мисселина кивнула, перехватывая слово:
— В этом году мы решили, что одно из экзаменационных заданий они выполнят в группе с бессмертными.
В классе стало тише.
— Рождённые бессмертные сдадут свою работу, взяв в команду по одному непризнанному, — продолжила она, выдержав паузу. — Изначально все задания должны были выполняться отдельно. Однако отсутствие Геральда... — она на мгновение опустила взгляд, — связывает нам руки. Мы не успеем проверить каждого в индивидуальном формате.
Пожилой демон медленно прошёл между рядами, останавливаясь рядом с учениками. Его голос стал жёстче:
— Задания будут уровня бессмертных. Ваша задача — помочь непризнанным разобраться в процессе. Их задача — внести реальный вклад. Не формальный.
Он окинул аудиторию тяжёлым взглядом.
— У всех будут разные зелья. Мы раздадим задания после того, как вы разделитесь на команды. Каждый участник обязан участвовать. И я лично проверю, насколько в готовом зелье заметна энергия каждого из вас.
Последние слова прозвучали почти как предупреждение.
В классе повисло напряжение. Уже не любопытство — расчёт. Каждый мысленно прикидывал, с кем окажется в паре.
Я медленно перевёл взгляд в сторону Ребекки. Она смотрела прямо перед собой, будто полностью сосредоточена на словах учителей. Но её пальцы на краю стола едва заметно напряглись.
— Ребята, — мягко произнесла Мисселина, оглядывая аудиторию, — возьмите к себе в команду по одному непризнанному.
По классу прокатилась волна движения. Кто-то зашептался, кто-то уже оборачивался, оценивая возможных партнёров.
Я повернулся к Элизе и Мамону. Мы будем в одной команде — это даже не обсуждалось. Вопрос был только в том, кого взять четвёртым. Честно? Желания выбирать непризнанного не было. Кто бы ни попался — задание мы вытянем. Я и Элиза прекрасно знали теорию. Мамон был хорош в практике. Мы справимся. Всегда справлялись.
Раньше... раньше, не задумываясь, мы взяли бы Ребекку. Но сейчас об этом не могло быть и речи.
Мы не могли даже спокойно смотреть друг на друга — не то что работать вместе. Я бросил на Элизу короткий, равнодушный взгляд. Она едва заметно кивнула, даже не посмотрев в сторону Ребекки.
Когда-то Элиза её защищала. Всегда. Почти яростно.
Но то, что произошло, ударило и по их дружбе. И, если быть честным, мне давно казалось, что между ними случилось что-то большее, чем просто размолвка.
Тем временем бессмертные сначала сидели с показным безразличием. Словно им всё равно. Но постепенно началось активное движение — каждый хотел взять в команду более сильного непризнанного. Ради оценок. Ради статуса.
Ребекка была сильной. Лучшей среди непризнанных. Это знали все.
И всё же её игнорировали.
Никто не решался взять её к себе. Слишком громкое имя. Слишком много слухов. Слишком тесная связь со мной. Поэтому и предпочли не связываться.
Я видел её даже издалека. Плечи напряжены. Спина ровная до неестественности. Она держала лицо, как всегда. Но со временем непризнанных становилось всё меньше.
Остались она... и ещё пара слабых непризнанных.
И остались бессмертные. Те самые. Безнадёжные. Те, кого не волновали оценки. Те, кто годами топтался на одном месте.
Сброд. И это было чертовски плохо.
Больше всего — для неё.
С ними она не справится. Не с заданием уровня бессмертных. Особенно сейчас.
Я снова посмотрел на неё. Её руки дрожали. Она сцепила их в замок и положила на парту, будто пытаясь удержать себя в равновесии.
Она хотела выглядеть невозмутимой. Но в этой ситуации... это было невозможно. Особенно с её болезненной амбициозностью.
Во мне щёлкнуло.
Снова.
Проснулось то самое — глупое, упрямое желание спасти её. Закрыть от последствий. Взять удар на себя. Даже с разбитым сердцем. Даже злой. Даже ненавидя.
Я всё равно хотел прикрыть её собой.
— Винчесто? Кого вы возьмёте в свою команду? — голос Мисселины прозвучал так неожиданно, что словно прокатился грохотом по аудитории.
Все обернулись. На мгновение повисла тишина. И мне показалось... что Ребекка тоже затаила дыхание.
Не в этот раз.
Я устал жертвовать собой, чтобы спасать её. С самого начала я был правильным. Делал всё, чтобы она добилась своего. Я отодвинул своё счастье ради неё.
И в итоге получил нож в спину. В этот раз — пусть спасает себя сама. А я посмотрю. Как и должен был изначально.
Я перевёл взгляд на Элизу и Мамона. Они ждали моего сигнала. Они тоже понимали риски для Ребекки. Не я один видел, к чему это может привести.
Они думали, что я пожалею её.
Но я небрежно махнул рукой в воздухе, обращаясь к Элизе:
— Выбери любую.
И даже не посмотрел в её сторону. Я знал, что Элиза не выберет Ребекку. Это было не просто предположение — это читалось на её лице. В том, как она сидела, не глядя в сторону непризнанных. В том, как напряжённо сжала челюсть. В том, как её пальцы едва заметно постукивали по столу.
Обида. Злость. И Уязвлённая гордость. И почти детское желание отомстить.
— Вон ту, — наконец произнесла она.
Но не сразу.
Сначала её взгляд медленно скользнул по рядам. Нарочито спокойно. Она будто выбирала тщательно... хотя я знал — выбор был сделан ещё до того, как Мисселина задала вопрос.
Её рука поднялась. Кивок в сторону.
На долю секунды мне показалось, что она укажет на Ребекку. Взгляд прошёл по ней. Задержался.
И... двинулся дальше.
— Ребекку? — уточнила Мисселина, проследив за направлением.
Класс едва заметно оживился. Несколько голов повернулись. Элиза усмехнулась — коротко, почти холодно.
— Нет. Та, что сидит на первом ряду.
Тишина будто стала плотнее.
Непризнанная, на которую указали, замерла. Сначала она даже не поняла, что речь о ней. Потом медленно обернулась, будто надеясь, что ошиблась. Её глаза расширились. Кажется, она уже смирилась с тем, что останется последней. Что её возьмёт кто-нибудь из отстающих. Но сегодня удача, вопреки всему, повернулась к ней лицом.
Она резко поднялась. Стул неприятно скрипнул о пол. В спешке она едва не уронила свиток, быстро подхватила его и направилась к нам.
— Нет, мы берём Ребекку.
Голос Мамона прозвучал твёрдо. Без тени сомнения.
Мы с Элизой одновременно повернули головы в его сторону. Настолько синхронно, что это выглядело почти комично. Если бы не выражения наших лиц. Я смотрел на Мамона, не веря, что он действительно это произнёс. А Элиза вскинула голову так резко, что её волосы скользнули по плечам.
— Ты... что? — её голос был тихим, но в нём уже начинал звенеть металл.
Мамон не отвёл взгляда.
— Либо мы берём Ребекку, либо я выхожу из команды.
Вот так.
Без колебаний. Без попытки сгладить.
В её взгляде вспыхнуло что-то опасное — она готова была придушить его прямо здесь, не стесняясь ни демона-учителя, ни всего класса.
— Ты под конец ума лишился? — прошипела она так, что слышали только мы.
Он даже не моргнул. А я вдруг почувствовал, как устал. Мы снова вращались вокруг неё. Снова.
Словно всё в этом классе, в этой школе, в этой проклятой реальности так или иначе возвращалось к Ребекке. Мы стали её марионетками. Каждый по очереди. Сначала я. Потом Элиза. А теперь Мамон.
— Что вы решили? — раздражённо спросил пожилой демон, теряя терпение.
Элиза тяжело дышала, её грудь поднималась и опускалась слишком резко. Для неё это было предательством. И я был уверен, что после их ждёт разговор, который закончится далеко не мирно.
Я уставился вперёд, не глядя ни на кого.
И что я должен был сказать?
«Уходи вместе с Ребеккой»?
Я никогда не унизил бы Мамона таким образом. Не поставил бы его перед выбором между нами и ею.
Я промолчал.
Элиза тоже.
— Ребекку, — спокойно и уверенно повторил Мамон.
Он понял наше молчание. Даже не стал ждать другого ответа.
Иногда молчание — и есть выбор.
— Вы согласны? — демон перевёл взгляд на меня и Элизу.
Мы кивнули почти одновременно.
Но Элиза посмотрела на Мамона так, что в этом взгляде было ясно: это ещё не конец.
— Ребекка, иди к ним. Остальные — разделитесь.
Ребекка не двинулась сразу.
Она сидела неподвижно, словно не до конца верила, что это не ошибка. Я даже на мгновение подумал, что она откажется — из гордости. Назло нам.
Она могла.
Это было её любимое — идти наперекор, даже когда это вредило ей самой. Но Ребекка не добилась бы всего, чего добилась, если бы руководствовалась только упрямством. Она была слишком умна. Слишком расчётлива.
Медленно поднявшись, она поднялась по ступенькам. Каждый её шаг звучал громче, чем должен был. Она села рядом с нами — спокойно, без слов.
Лучший вариант для неё. Как раньше. Так и сейчас.
Нам раздали свитки. Пергамент неприятно хрустнул в пальцах, когда я его развернул.
Парализующее зелье. Сложное, требующее точности и слаженности. Я едва заметно сжал зубы. Задание было не из лёгких. Особенно в таком составе.
Как только раздача закончилась и нас отпустили для подготовки, я резко поднялся. И Ребекка, не говоря ни слова, тоже встала, пропуская меня. Я прошёл мимо, даже не взглянув на неё.
Элиза соскочила следом, бросив на Мамона тяжёлый взгляд, полный упрёка, и направилась за мной. Надо же? Впервые в жизни я решил поступить в свою пользу. Не спасать. Не прикрывать. Не выбирать её. Но всё же оказался втянут обратно. В ту же самую орбиту.
Мои шаги звучали слишком громко. Подошва ботинок глухо била по камню, и каждый удар отдавался внутри, будто это не коридор звенел — а мои нервы. Элиза шла рядом, молча, на удивление молча. И в этом было больше понимания, чем в словах. Она знала: сейчас лучше не трогать. И сама держалась на пределе.
Мы вышли на задний двор. Холодный воздух ударил в лицо, и я почти благодарно вдохнул его полной грудью. Нужно было пространство. Нужно было уйти подальше — от класса, от шёпотов, от Ребекки. Я направился к самой дальней части двора, туда, где редко появлялись ученики. Каменные стены скрывали нас от лишних глаз.
Я остановился, запрокинул голову к небу и медленно выдохнул. Сердце всё ещё колотилось словно обезумело.
— Вик... — тихо начала Элиза. — Успокойся, ладно?
Её голос был осторожным, почти мягким. Но всё равно не даровал облегчения.
— Винчесто! Элиза! — крик Мамона прорезал воздух. — Да хватит уже! Поговорим нормально!
Он подбежал к нам, раздражённый, взъерошенный. Элиза развернулась первой — резко, как будто ждала повода.
— Нормально? — в её голосе вспыхнула сталь. — Ты серьёзно сейчас?
— Да! — рявкнул он. — Потому что вы ведёте себя как дети!
— Как дети?! — она шагнула к нему. — А ты кем себя возомнил? Спасителем?
Мамон выдохнул сквозь зубы, проводя рукой по волосам.
— Если бы мы её не взяли, ей бы пришёл конец. Вы же видели, кто остался. Это не команда — это приговор.
— О, неужели? — Элиза усмехнулась. — Бедная Ребекка. Какая трагедия.
— Эл, — голос Мамона стал ниже, жёстче. — Это не смешно.
— Нет, — она прищурилась. — Не смешно. Потому что ты выбрал её. Вопреки нам.
Я молчал. Смотрел в сторону. Но слышал каждое слово.
— Она бы провалилась, — продолжал Мамон. — И вы это прекрасно понимали. После всего, что с ней произошло, оставить её с тем сбродом — это подлость.
— Подлость? — Элиза почти выплюнула слово. — Такая сука, как Ребекка, заслуживает именно этого.
Вот тут внутри что-то дрогнуло. Я не подал виду, но слова Элизы резанули. Я не вмешивался. Не защищал. Хотя должен был бы — раньше. Сейчас же я просто стоял и чувствовал, как во мне борются две противоположные вещи: злость и желание прикрыть её собой.
— Не заслуживает, Эл. Мы столько времени были вместе. Сидели за одним столом. Нам ли не знать, сколько всего она пережила? Я до последнего ждал, что вы не станете добивать её.
Элиза шагнула вперёд, готовая продолжить, но я перебил её, не отрывая взгляда от Мамона:
— Это был её выбор. Она сама выбрала свои цели. Пожертвовала нами. Почему я должен снова быть тем, кто её вытаскивает?
В голосе прозвучала усмешка, но я чувствовал, как внутри всё сжимается.
Мамон посмотрел на меня в упор.
— Когда твой отец избивал тебя, она была готова рискнуть собой, чтобы вытащить тебя. Этого мало?
Я хмыкнул, но звук вышел пустым.
— И какой смысл? Если я всё равно страдаю?
— Хватит жалеть себя, — резко ответил он. — Ты с самого начала знал, с кем связываешься. Ты сам наплевал на всё и влюбился. Так какого чёрта теперь она во всём виновата?
Я сжал кулаки так сильно, что побелели костяшки. Его слова попали точно. Я действительно знал. Знал, что она холодна, расчётлива, что её амбиции всегда будут выше чувств. И всё равно выбрал её. Сам. Добровольно. Среди сотен — именно ту, для которой я всегда был вторым после её целей.
Я хотел заслужить её любовь. Любой ценой.
И теперь расплачивался.
— Мамон, — Элиза вмешалась раньше, чем я успел ответить. В её голосе прозвучало то редкое предчувствие, когда она понимает: сейчас всё зайдёт слишком далеко. — Ты не знаешь всей ситуации. Пожалуйста, не говори того, о чём потом пожалеешь.
Она шагнула к нему и схватила за рукав, пальцы впились в ткань. Обычно он бы улыбнулся ей, отшутился. Сейчас — даже не моргнул. Его взгляд оставался на мне.
Я чувствовал его, как давление в грудной клетке.
— Мне не нужна вся история, — произнёс он медленно, будто давая мне шанс самому опровергнуть его слова. — Достаточно того, что это ты притащил её в свою жизнь. И в нашу тоже.
Он перевёл взгляд на Элизу — коротко, почти виновато. А затем снова на меня.
— Если мы стали пешками в игре Ребекки, то больше неё в этом виноват именно ты, Винчесто.
Я усмехнулся, но это вышло криво.
— Правда? — тихо переспросил я. — Теперь я ещё и в этом виновен?
На секунду воцарилась тишина. Даже ветер будто стих. Я смотрел на него и вдруг отчётливо понял — если он скажет ещё одно слово, я не удержусь.
— Будь мужчиной, — добавил он уже тише. — А не ребёнком, который обвиняет всех вокруг.
Толчок в грудь оказался не сильным, но достаточным. Не физически — по самолюбию. Во мне что-то лопнуло. Я старался. Чёрт возьми, я действительно старался. Сдерживался. Молчал. Делал вид, что мне всё равно. И каждый раз выбирал не себя. Разве этого было мало?
Мысли смешались с яростью. В груди закрутилось так, будто меня выворачивало изнутри. Я не помню, как замахнулся. Кулак встретил челюсть с глухим звуком.
Мамон отшатнулся, шагнув назад. Элиза вскрикнула — резко, испуганно — и сразу же оказалась между нами. Она вцепилась в мою одежду, будто могла удержать меня одной силой рук.
— Вик! — она толкнула меня в плечо. Ты что творишь?!
Я тяжело дышал, не отводя взгляда от Мамона. Тот выпрямился, провёл языком по внутренней стороне щеки и... рассмеялся. Низко, хрипло.
— Вот. Видишь? — сказал он, сплёвывая кровь в сторону. — Именно об этом я и говорил.
— Заткнись, — прошипел я.
Он не заткнулся. Наоборот — шагнул вперёд. Я оттолкнул Элизу, чтобы не задеть её. И заметил движение слишком поздно. Его плечо дёрнулось, рука пошла вперёд — и в этот момент между нами скользнула фигура.
Ребекка.
Я не видел, как она подошла. Только почувствовал, как её пальцы вцепились в локоть Мамона, сбивая траекторию удара. Движение было точным, выверенным — без истерики, без крика.
— Хватит, — сказала она. Не громко. Но так, что он замер.
Элиза не минуту не сомневаясь воспользовалась нашим замешательством. Оттолкнула меня ещё дальше, почти к стене, и подняла руку. В её пальцах блеснул мундштук. Я сразу понял.
— Эл, не надо, — выдохнул я, но было поздно.
Её глаза вспыхнули красным. Она приблизилась, почти касаясь губами моего уха.
— Будь лапочкой... успокойся.
Тёплый дым скользнул по лицу.
Сначала я разозлился сильнее. Попытался оттолкнуть её. Но злость вдруг словно растворилась — не исчезла, а стала далёкой, притуплённой. Мышцы обмякли. Я продолжал всё видеть, всё слышать — и при этом будто наблюдал со стороны.
Я кивнул.
Элиза выдохнула с облегчением и чуть опустила плечи.
— Прости, Вик. Ты не оставил мне выбора.
Тем временем Ребекка всё ещё держала Мамона. Их лица были близко, она что-то быстро говорила ему — без привычной холодности, без вызова.
— Пожалуйста. Не надо. Вы не должны рушить то, что у вас есть. Не из-за меня.
Мамон тяжело дышал. Потом медленно кивнул.
— Чёрт... — пробормотал он и отступил на шаг.
Элиза щёлкнула пальцами. Пелена с глаз спала резко, будто кто-то дёрнул занавес. Мир снова стал резким.
Я моргнул и провёл рукой по лицу, возвращая себе контроль.
Неловкость повисла между нами. Уже без угрозы — но с осадком.
— Извини, — первым сказал я.
Мамон посмотрел на меня, и в его взгляде не было триумфа. Только усталость.
— Я тоже перегнул.
Ребекка отпустила его руку, но не отошла сразу. Она словно собиралась с силами.
— Я должна извиниться, — сказала она наконец. — Перед всеми вами.
Элиза фыркнула, скрестив руки.
— Интересно.
Ребекка выдержала её взгляд.
— Я не прошу прощения. И не оправдываюсь. Но я правда не хотела становиться причиной ваших конфликтов.
— Но стала, — холодно отозвалась Элиза.
— Да, — спокойно согласилась Ребекка. — Стала.
Пауза растянулась. В этот раз — не агрессивная. Скорее тяжёлая. Она выпрямилась, словно собираясь с остатками достоинства.
— Давайте просто закончим работу. Одну. Без прошлого. Без взаимных претензий. Мы ведь когда-то были командой.
Слова прозвучали осторожно. Без давления. Почти... честно.
— Сможем, — первым ответил Мамон.
Элиза ничего не сказала, но отвела взгляд — а это уже было не отказом. Я молча кивнул. Потому что понимал: другого выхода нет. Наши разборки не должны тянуть за собой их.
— Тогда когда? — спросил Мамон, нарушая паузу. — Послезавтра?
Ребекка чуть напряглась. Я заметил это по тому, как она сжала пальцы.
— Я занята послезавтра... — осторожно произнесла она. — Можно сегодня? Если получится.
Я хмыкнул, не скрывая реакции. Она посмотрела на меня прямо, и тихо добавила:
— Эта встреча важна. От неё зависит моё будущее.
Моё сердце неприятно кольнуло.
— Что за встреча? — вопрос сорвался раньше, чем я успел его остановить.
Элиза закатила глаза. Мамон шумно выдохнул.
Ребекка тяжело сглотнула, но всё равно ответила:
— В Цитадели.
С кем — она не сказала. Хотя внутри уже разрасталось то самое чувство, которое я ненавидел больше всего — ревность. Я мог спросить: с кем. Мог уколоть. Мог сделать вид, что мне всё равно.
Но вместо этого просто сказал:
— Я договорюсь о библиотеке Ада на ночь. Там никто не помешает.
— Я подготовлю ингредиенты, — добавил Мамон, словно закрепляя перемирие.
— Спасибо, — тихо ответила Ребекка. Сначала ему. Потом перевела взгляд на меня. — И тебе.
Элиза резко развернулась и ушла, не дожидаясь окончания разговора. Её шаги были быстрыми, почти обиженными.
Мамон посмотрел ей вслед и тяжело вздохнул.
— Я с ней поговорю.
Он хлопнул меня по плечу — без злости — и направился за ней. А мы с Ребеккой остались вдвоём. Несколько секунд мы просто стояли. Ветер трепал её волосы, и это было почти болезненно знакомо.
— Прости, — сказала она тихо.
Я ничего не ответил.
Она развернулась и пошла к зданию.А я остался на месте, наблюдая, как она удаляется. Всё ещё с тем же проклятым чувством внутри — восхищением, которое никуда не делось. С болью. С тоской. С нежностью, которую я пытался вытравить из себя.
Я действительно болен. И, кажется, мне действительно нравится быть этим больным.