Глава 69
Ребекка
Когда Майкл восстанавливал наш с Винчесто остров, я впервые по-настоящему испугалась силы созидания.
Под его ладонями оживала земля. Пепел медленно осыпался, уступая место молодой траве, ещё влажной, почти прозрачной. Камни светлели, будто вспоминали свой настоящий цвет. Вода очищалась прямо на глазах — мутная серость растворялась, и глубина снова становилась лазурной.
Это было красиво. И страшно. Потому что вместе с островом угасал он. Сначала я не обратила внимания — Майкл всегда выглядел сосредоточенным, когда работал со стихией. Но потом его дыхание стало рваным. Плечи опустились. Пальцы задрожали, хотя он пытался этого не показывать.
— Всё нормально, — тихо сказал он, даже не глядя на меня. — Почти закончил.
Его голос звучал хрипло. Слишком хрипло.
Магия природы не вспыхивает ярко. Она не ревёт и не разрывает пространство. Она уходит вниз — в корни, в почву, в глубину. И вытягивает силу так же тихо, как высасывает влагу солнце.
Когда всё было завершено, он стоял ещё секунду — будто проверяя, держит ли его собственное тело. А потом пошатнулся.
Я подхватила его почти автоматически.
— Майкл... ты отдал слишком много.
Он попытался усмехнуться.
— Остров того стоил?
Я не сразу ответила.
— Да.
И это было правдой.
Обратно к школе мы летели медленно. Он держался из последних сил, стараясь не опираться на меня полностью. Гордость. Всегда эта его глупая гордость. Я чувствовала, как под моей ладонью его крыло дрожит от напряжения.
Он сделал это ради меня.
И я позволила ему.
Чтобы вернуть к жизни целый остров, нужна энергия не разрушения, а рождения. Созидательная магия всегда дороже. И Майкл владел своей стихией удивительно тонко — несмотря на то, что открыл её позднее многих непризнанных.
Если бы его магия проявилась раньше, он стал бы одним из лучших. Участвовал бы в испытании со змеем-искусителем. Доказал бы, что природа — не второстепенная сила.
Но мир любит боевых. Природу считают вспомогательной. Непригодной для сражений. Значит — слабой.
Глупцы. Главное — сама сила. Её глубина.
Я знала: он ещё найдёт своё место. После школы. В восстановительных службах, в продовольственных структурах — там, где создают, а не ломают. У него будет шанс на достойную жизнь.
В отличие от Мэри.
Её дар — вещие сны. Обрывки будущего, лишённые контекста. Видеть обрывки будущего, не понимая их смысла, когда существуют бессмертные, способные предугадать ход событий точнее и глубже, — это скорее проклятие, чем дар.
Иногда я смотрела на неё и думала: лучше бы у неё не было ничего.
Когда мы добрались до его комнаты, Майкл буквально рухнул на кровать. Даже не разулся.
— Разбуди... если опоздаю на занятия, — пробормотал он, закрывая глаза.
Он уже проваливался в сон.
Я подошла ближе. Села на край кровати. Несколько секунд просто смотрела на него.
Мне было тяжело дышать.
— Прости, — прошептала я.
Пальцы коснулись его виска. Его сознание было открытым — уставшим, незащищённым. Он даже не понял.
— Так будет правильно.
Светлая нить памяти, ведущая к острову, ко мне, к сегодняшнему дню — растворилась под моим прикосновением.
Он больше никогда не вспомнит, куда уходила его сила. Никогда не узнает о нашем острове. О том, что его магия стала последним штрихом к воспоминаниям, которые принадлежат только мне и Винчесто.
Это было нечестно. Жестоко.
Но я не могла позволить кому-то ещё знать об этом месте. Это единственное, что осталось нетронутым. Даже если всё между нами уже превратилось в пепел.
Когда я снова летела к острову, сердце билось иначе. Не ровно. Тревожно. И жадно. Мне не хватило того мгновения, когда всё оживало. Тогда я стояла, словно околдованная, и не могла пошевелиться — наблюдала, как светлеет песок, как возвращается шум водопада, как воздух снова наполняется запахом соли и свежей травы.
Но всё произошло слишком быстро.
Слишком мощно. Теперь я хотела увидеть это медленно. Осознанно. Впитать в себя каждую деталь.
Однако, уже подлетая, я заметила движение впереди. Сначала — лишь тёмную точку на фоне неба. Потом очертания крыльев.
Сердце сжалось так резко, что в груди стало пусто.
Винчесто.
Он мчался к острову стремительно, почти яростно. Крылья рассекали воздух, движения были жёсткими, резкими — без колебаний.
— Нет... — выдохнула я, сама не понимая, к чему это слово.
Я замедлилась инстинктивно. Ушла ниже. Спряталась за выступами скал и клочьями облаков, держась на расстоянии.
Он приземлился первым. Жёстко. Так, будто остров ему что-то должен.
Я скрылась за небольшим островком неподалёку, наблюдая. И в этот момент поняла — я боюсь не его гнева. Я боюсь увидеть в его глазах равнодушие.
Некоторое время Винчесто просто стоял. Неподвижный. Натянутый, как струна.
Плечи напряжены так, будто он держит на них небо. Руки застыли вдоль тела. Я знала этот покой. Это не растерянность. Не удивление.
Это злость.
Он медленно оглядывался по сторонам. Не шагал — осматривал. Будто проверял, не обман ли это. Не чья-то насмешка. Не иллюзия, сотканная из памяти.
Я смотрела на него и отчаянно надеялась. Хотелось верить, что в его голове вспыхивают те же образы, что и в моей. Наши шаги по влажному песку. Его тихий смех — редкий, почти неслышный. Закат, от которого не хотелось отрывать глаз. Первый поцелуй, когда он коснулся меня так, будто спрашивал разрешения даже на дыхание.
Хотелось, чтобы ему было так же больно.
Чтобы это место значило для него столько же, сколько для меня. Но он не двигался. Не подошёл к воде. Не наклонился, чтобы коснуться песка. Не сказал ни слова.
Я ловила каждую мелочь. Малейшее движение ресниц. Сжатие челюсти. Дрожь в пальцах. И тогда заметила то, что ударило сильнее всего.
Он был полностью в чёрном.
Брюки. Рубашка с закатанными рукавами. Ни одного светлого штриха. Ни повязки. Ни браслета. Ни тонкой белой нити на запястье, которую он когда-то носил, потому что я однажды, смеясь, сказала, что ему идёт.
А сейчас — ничего.
Будто я никогда этого не говорила. Будто этого «тогда» вообще не существовало.
Меня вдруг накрыло таким желанием просто сесть на песок и заплакать — глухо, по-детски, беззвучно. Как плачут, когда впервые понимают, что слово «навсегда» не романтичное. Оно страшное.
Его одежда была не просто выбором цвета.
Это было решение. Он вычищал меня из себя.
Вот значит каково — терять?
Словно из тебя медленно вытаскивают кости, оставляя пустую оболочку, которая ещё стоит, ещё дышит, но уже не держит собственного сердца.
Когда в его ладони вспыхнул огонь, мир качнулся. Пламя поднялось резко, живо, ярко. Отразилось в его глазах — и там не было ни сомнения, ни колебания.
У меня перехватило дыхание.
— Нет... — выдохнула я почти беззвучно.
Ноги задрожали. От злости? От обиды? От страха, что он уничтожит последнее, что у нас осталось? Я чувствовала всё сразу. Эмоции переплелись внутри в раскалённый узел, не давая ни вдохнуть, ни подумать.
Он собирался стереть это место. Как стёр воспоминания. Как стёр белую нить. Как стирал меня.
Стоило ему чуть сильнее повести рукой, как я сорвалась с места. Я не думала. Я летела. Ветер хлестал по лицу, скалы мелькали по бокам, но я видела только его — силуэт в чёрном, и пламя в поднятой руке.
Я не позволю разрушить остров. Даже если между нами уже давно руины.
Моя ладонь сомкнулась на его запястье.
Кожа была горячей. Пульс — быстрый, сбивчивый. Он знал, что это я. Я почувствовала это в ту же секунду — по тому, как напряглись его пальцы.
— Не смей, — голос дрогнул, но в нём всё равно звенела ярость.
Он медленно обернулся. Никакого удивления. Никакого испуга. Только холодная осознанность.
Наши взгляды столкнулись. Его — тёмный, тяжёлый. Мой —наверное, отчаянный.
Я невольно опустила глаза на его руку.
Кольца не было.
Пусто.
Голая кожа на том месте, где раньше металл впивался в кожу. Он избавлялся от всего, что связывало его со мной. Так же тщательно, как я стирала память Майклу.
В следующую секунду он резко вырвал руку.
Движение было грубым — почти болезненным. Словно, кожа обожглась там, где только что были мои пальцы. В этом жесте не осталось ни осторожности, ни привычной сдержанности. Только чистая, не прикрытая ярость.
Я вздрогнула.
Это было ему несвойственно. Раньше, что бы я ни делала — кричала, молчала, уходила, возвращалась — он никогда не смотрел на меня так. Никогда. В его взгляде всегда была боль, сомнение, отчаянная попытка понять.
Сейчас — отвращение.
Будто ему неприятны и мои слова, и само моё прикосновение.
— Я не разрешал восстанавливать это место.
Голос прозвучал глухо, низко. По спине пробежал холод. Он был чужим. Далёким. Ни тени прежней мягкости, ни привычного тепла, которым он всегда смягчал даже самые тяжёлые фразы.
Его взгляд прожигал меня. Но в нём не было любви. И боли не было. Только сталь.
— Мне не нужно твоё разрешение.
Слова вырвались сами — резко, почти с вызовом. Я почувствовала, как пересохло во рту, как внутри поднимается дрожь, но назад дороги уже не было.
И это была правда.
Он не имел права уничтожать это место, что бы ни случилось между нами. Остров был больше, чем просто земля и вода. Он помнил наши шаги. Наши разговоры до рассвета. Наше молчание, когда слов уже не хватало.
Винчесто коротко, надрывно рассмеялся.
Смех вышел глухим, хриплым — как будто он прорезал горло.
— Не нужно? — голос сорвался. — Если ты забыла, это моё место.
Он шагнул ближе, и тень от него накрыла меня, как облако перед грозой.
Я усмехнулась в ответ — слишком резко, слишком упрямо. Хотя пальцы предательски задрожали, когда я машинально провела ими по губе. Сердце билось так громко, что казалось, он слышит каждый удар.
— Оно уже давно перестало быть только твоим, — сказала я, не отводя взгляда. — Даже не ты — оно само выбрало меня. Винчесто, я чувствую его. Слышишь? Чувствую.
Грудь сжалась.
— Ты знаешь, как разрывалось моё сердце, когда ты разрушал здесь всё? Когда каждая трещина на скале отзывалась во мне?
Последние слова сорвались на крик. Голос надломился, и я ненавидела себя за эту слабость.
А он продолжал смотреть.
Ледяное безразличие. Будто я говорила о погоде. О приливе. О чём-то далёком и незначительном.
— И поэтому ты решила привести сюда чужого? — его глаза потемнели. — Если оно так тебе дорого... как ты могла раскрыть его чужим? То, что было нашим?
В этих словах уже не было холода. Там была ярость. Настоящая. Живая.
Конечно, он почувствовал. Чужую энергию. Вмешательство. Нарушенную границу.
Я вдохнула глубже.
— Я стёрла Майклу память, — призналась тихо.
Имя повисло в воздухе тяжёлым камнем. Он вскинул брови. Не от удивления — скорее язвительно, почти устало.
Он ожидал.
— Конечно, — сухо произнёс он. — Ты всегда всё исправляешь. По-своему.
Он смотрел на меня так же отстранённо, словно я рассказывала не о разрушенной памяти человека, а о том, как переставила мебель.
— Зачем тебе оно? — спросил он ровно, почти лениво. И от этой ровности становилось только больнее. — Чтобы очистить совесть? Сделать вид, что тебе не всё равно?
Слова полоснули.
— Я не делаю вид, — ответила я, и голос предательски смягчился. — Мне действительно не всё равно.
На секунду что-то дрогнуло в его лице. Он тяжело сглотнул. Челюсти сжались так, что проступили скулы. Пальцы разжались и снова сомкнулись в кулак.
Он отвернулся.
Медленно провёл взглядом по острову — по воде, где отражалось небо. По восстановленным скалам. По песку, на котором мы когда-то сидели до рассвета, споря о будущем, которого у нас теперь нет.
— Лучше бы ты так пеклась о нас, — горькая усмешка исказила его губы.
Эти слова ударили точнее любого огня. Я почувствовала, как внутри что-то осыпается.
— Нас я сохранить не смогу, — сказала тише. Без вызова. Без защиты. — Я знаю, что это невозможно.
Я сделала шаг к нему. Осторожный. Почти беззвучный.
— Но место, которое дышит нами... я способна сохранить. И я это сделаю.
Он снова посмотрел на меня.
Теперь в его взгляде появилось другое. Не холод. Не отстранённость. Что-то тёмное. Опасное. Почти отчаянное.
— А если я хочу уничтожить его?
Ветер усилился. Пламя в его ладони вспыхнуло ярче. И на секунду мне показалось, что он говорит не про остров.
Я чувствовала, как дрожит голос, как каждое слово проходит через сжатое горло, но взгляд оставался твёрдым. Я упрямо удерживала его, не позволяя себе опустить глаза.
— Только через мой труп.
Фраза прозвучала глухо, но ясно. Не крик. Не истерика. Приговор.
Между нами повисла тишина — тяжёлая, натянутая, как струна, готовая лопнуть от малейшего движения. Ветер прошёлся по песку, зашуршал где-то у скал, но между нами было так тихо, будто весь мир отступил, оставив только нас двоих — на границе чего-то окончательного.
Винчесто усмехнулся.
Нагло. Грубо. С каким-то новым, незнакомым оттенком — почти ненависти. Раньше в нём не было этой жёсткости. Даже когда он злился, в его злости всегда чувствовалась боль. Сейчас — только колкость.
— Дарю, — произнёс он холодно. — Забери это место себе.
Он сделал шаг назад. Потом ещё один. Развернулся — слишком резко, будто хотел уйти прежде, чем что-то внутри передумает.
И вдруг замер.
Между бровями пролегла едва заметная складка. Совсем крошечная. Но я её знала. Я знала каждое движение его лица.
Я затаила дыхание. Внутри предательски поднялась надежда — глупая, упрямая, почти унизительная. Ну же...Посмотри на меня так, как раньше. Хоть на секунду.
Но он медленно опустил руку в карман и достал три снимка. Долго держал их в пальцах, не бросая сразу. Разглядывал — будто проверял себя. Будто решал, готов ли отпустить и это.
В его лице мелькнула боль.
Короткая. Почти неуловимая. Как вспышка света перед тем, как лампа перегорает. Я даже на мгновение усомнилась — не показалось ли мне?
— Забери свои копии. Не мне решать, что с ними делать.
Он встряхнул кистью, и фотографии упали на песок лицевой стороной вверх. Я едва не разрыдалась прямо перед ним. Это было то самое свидание на Земле.
Глаза затуманились.
Мир расплылся, как будто его накрыла вода. Сердце билось тихо и болезненно, так неровно, что на мгновение мелькнула мысль — может, проще было бы исчезнуть? Просто перестать существовать. Уйти в небытие, где нет памяти, нет обещаний, нет этой бесконечной расплаты за каждый выбор.
Я не хотела умирать. Я просто хотела перестать чувствовать. Как же я устала. От мыслей. От решений. От ответственности, которую я взяла добровольно, зная цену.
Слёзы всё равно потекли — горячими дорожками по щекам. Я больше не могла держаться. Быть сильной стало невозможно.
На фотографиях мы были счастливы.
По-настоящему.
Так, будто во вселенной не существовало ничего, кроме нас двоих. Ни долга. Ни пророчеств. Ни чужих жизней, которые нужно спасать ценой собственной.
Я невольно зацепилась взглядом за лицо Винчесто — он смотрел на меня так красиво. В этом взгляде было всё: восхищение, забота, нежность, любовь, уважение, гордость.
Я подняла на него глаза, полные боли и слёз. Наши взгляды столкнулись: мои — голубые, горящие любовью, и его — красные, пропитанные холодом.
Теперь всё было иначе.
Глядя в его глаза, мне хотелось выть от безысходности. Я отчётливо видела, как исчезло то, что было раньше. Любовь сменилась ненавистью. Гордость — презрением. Восхищение — отвращением. Нежность — ледяной пустотой.
Опустившись на колени, я подняла фотографии так бережно, словно они были самой драгоценной вещью на свете. Кончиками пальцев аккуратно стряхнула с них песок, боясь повредить даже уголок. И в этот момент Винчесто резко отвернулся. Настолько резко, будто стоял на пределе. Будто не мог позволить себе ещё хоть секунду смотреть на это.
— Ребекка, просто выбрось.
Он хотел, чтобы это прозвучало жёстко. Безразлично. Как приказ. Но я услышала другое.
Голос сорвался. На долю мгновения стал тише, глубже. В нём проскользнула не злость — защита. Он пытался закрыться. Отгородиться. Спрятать то, что ещё болело.
— Где твои копии? — спросила я, не отрывая взгляда от снимков.
Рука сама потянулась к цепочке на шее. Сквозь ткань кофты я ощутила тяжесть журавля — холодный металл, лежащий прямо над сердцем. Я сжала его так крепко, будто он мог удержать меня от падения.
— Сжёг, — ответил он, глядя в сторону.
Я даже не подняла головы.
Он лжёт.
Я знала это так же ясно, как чувствовала собственное дыхание. Он мог разрушить остров. Мог выбросить кольцо. Но сжечь эти фото — нет.
— А кольцо?
Короткая пауза.
Слишком короткая для правды.
— Выбросил.
Слово прозвучало сухо. Отрезанно. Как будто он хотел, чтобы оно ранило.
— Ты говорил, что никогда не выбросишь его. Что всегда будешь носить, — прошептала я.
Голос садился. С каждым словом он становился слабее, словно внутри заканчивался воздух.
Он медленно повернулся ко мне. В его лице было напряжение, которое он изо всех сил пытался скрыть. Челюсть сжата. Взгляд жёсткий — и всё равно в глубине что-то дрогнуло.
— Ты тоже много чего обещала, Ребекка...
Он снова посмотрел на меня.
На его лице лежала та же усталость, что и на моём. Не показная — не та, которой прикрываются, чтобы вызвать жалость. Настоящая. Тяжёлая. Прожитая. Глаза опустели, будто внутри всё выгорело дотла, и от прежнего света остался только пепел. Черты стали резче, жёстче — словно горе выточило их заново, убрав всё лишнее, всё мягкое.
И в этой резкости он вдруг показался мне страшно чужим.
— Я не нарушала своих обещаний. — Я говорила спокойно, почти тихо, заставляя голос не дрожать. — Винчесто, пока моё сердце бьётся — оно твоё. До самого конца. Что бы я ни делала. Что бы ни говорила. Это единственная правда моего сердца.
Слова не были красивыми. Они были выстраданными. Прожжёнными изнутри, как раны, которые давно не заживают.
Он коротко усмехнулся.
И покачал головой — медленно, почти незаметно. В этом движении было что-то опасное, надломленное. Его взгляд дрогнул, будто внутри треснула последняя перегородка, сдерживавшая его.
— В этом вся ты, Ребекка. — Голос стал ниже. — Ты даже свои обещания сумела извратить в свою пользу.
Это не было сказано громко. Он не повышал голос. И именно поэтому ударило сильнее. Точнее. Почти хирургически.
Он прикрыл глаза, будто устал смотреть на меня. На секунду показалось, что ему просто нужно вдохнуть — глубже, чтобы не сорваться, чтобы не сказать то, о чём потом пожалеет. Его грудь едва заметно поднялась, опустилась.
Потом он отвернулся. Сделал шаг прочь.
И в этот момент меня накрыло осознание — болезненное, почти физическое. Возможно, в этом и правда вся я. Я причинила ему боль. Я разрушила то, что было между нами. И всё равно не могла отпустить. Не могла позволить ему уйти окончательно.
Я хотела оставить хотя бы тень. Хотела, чтобы он был рядом — пусть не как прежде. Эгоистично. Да. Но честно.
— Не отворачивайся так после всего, что мы пережили вместе! — крикнула я ему вслед.
Голос дрогнул. Сорвался выше, чем я планировала.
— Мы ведь можем остаться друзьями!
Слово прозвучало в воздухе чужеродно. Слишком лёгкое для того, что между нами было.
Он остановился.
И пространство вокруг изменилось.
Это ощущалось почти физически — словно воздух стал плотнее, тяжелее, вязким. Его энергия резко изменилась. Горькая. Резкая. Почти ядовитая. Сделай шаг ближе — и можно задохнуться.
Он медленно обернулся. Взгляд — не холодный. Горящий. Несколько быстрых шагов — и он уже передо мной. Слишком близко. Я не успела отступить, как его рука жёстко сомкнулась на моём локте. Пальцы впились в ткань, в кожу. Он дёрнул меня к себе, и я почувствовала, как сбилось дыхание, как мир на секунду качнулся.
— Не смей осквернять то, что было между нами, словом «дружба», — процедил он прямо в лицо.
Я чувствовала его дыхание — горячее, неровное. Видела, как напряжены мышцы на его шее, как пульсирует жилка у виска.
— Я лучше буду твоим врагом, чем позволю всё, что я чувствовал, превратить в фальшь.
В его голосе кипела ярость. Но это была не слепая злость. Это была боль, которую невозможно выключить по щелчку. Любовь, превращённая в рану.
Я нахмурилась, стиснув зубы, стараясь не показать, как сильно дрожат колени.
— Мне больно, — тихо сказала я, кивнув на его руку.
Он замер.
Слова дошли до него мгновенно. Я увидела это — как будто кто-то резко выключил напряжение в его лице. Злость не исчезла, но смягчилась. Пальцы разжались чуть-чуть. Хватка стала осторожнее. Почти бережной.
Но он всё равно не отпустил.
Будто ему самому нужно было держаться — за меня, за реальность, за то, что ещё не исчезло окончательно.
— Ты поняла меня? — спросил он уже тише.
И в этом «тише» было больше угрозы и правды, чем в любом крике.
Я кивнула.
Гордость не позволила произнести ни слова. Да и что я могла сказать? Что хотела оставить его рядом не ради него, а ради себя? Что боялась пустоты сильнее, чем его ненависти? Что дружба казалась хоть каким-то спасательным кругом?
Впервые за долгое время мне стало по-настоящему мерзко от самой себя. Я готова была предложить ему жалкую замену — лишь бы не потерять окончательно. И, что хуже всего, я искренне верила, что для него это будет легче.
Наверное, я снова ошиблась.
Может, для него это было бы в сотни раз больнее — каждый день видеть меня рядом и знать, что я не его.
Винчесто медленно отпустил меня.
Его пальцы скользнули по моей коже — почти невесомо, почти осторожно. И от этого прикосновения стало только холоднее. Как будто он забрал с собой остатки тепла.
Он развернулся. На этот раз — без паузы. Без колебаний. Крылья развернулись резко, тёмной вспышкой за спиной. Воздух взметнулся, песок поднялся лёгкой волной. И через секунду он уже взмыл в небо, отдаляясь, становясь меньше, растворяясь в темнеющем горизонте.
Я не стала его останавливать.
Сил больше не было.
Пусть уходит.
Я стояла посреди острова — с фотографиями, прижатыми к груди, с песком под коленями и пустотой, которая теперь звучала громче любого крика.