Глава 68
Ребекка
Я лежала на спине, глядя, как над Небесами медленно поднимается солнце. Здесь рассвет был особенно чистым — без дымки, без тяжёлых облаков. Свет словно не просто озарял мир, а осторожно прикасался к нему, пробуждая. Лучи растекались по разрушенному острову, высвечивая трещины в земле, пепел, неровные края скал.
— Послезавтра встреча с Эрагоном... — тихо выдохнула я, почти не разжимая губ. — Как мало времени.
Слова растворились в утреннем воздухе.
Я приподнялась и осторожно села, обняв колени. Ночью, когда темнота скрывала всё вокруг, это место казалось убежищем. Здесь было легче думать, легче строить планы. Но с рассветом остров изменился. Свет безжалостен — он не оставляет ничего спрятанным.
Я смотрела перед собой и вдруг поняла: воспоминания — это худшее, что у нас есть. Стоит лишь на миг дать слабину, позволить себе оглянуться назад — и они захлёстывают с головой. Воспоминания не просто возвращают прошлое. Они заставляют проживать его заново, каждый раз напоминая: этого больше никогда не будет.
С первыми лучами солнца наш остров превратился в киноплёнку. Куда бы я ни посмотрела — везде мелькали мы.
Винчесто и Ребекка.
Усталые. Раздражённые. Смеющиеся. И — счастливые.
Я слегка повернула голову, уставившись на землю рядом с собой.
...Он вздохнул от усталости и опустился рядом. Развернул плечи, устремил взгляд на гладь воды, которая тогда ещё плескалась у подножия острова. В его лице была сосредоточенность, привычная настороженность — но рядом со мной она всегда смягчалась.
Я наблюдала за ним, не скрывая привязанности. И любопытства.
— Спрашивай, — усмехнулся он, даже не глядя на меня.
Я тихо рассмеялась и отвела взгляд.
Как он понял? Уже несколько дней меня мучил один вопрос, но я всё не решалась задать его. Всегда находилась причина промолчать.
— Расскажи про своё детство, — наконец произнесла я. — Ты всегда был таким... колючим?
Он рассмеялся — низко, бархатно. От этого звука по моей спине пробежали мурашки.
— Лучше не буду рассказывать.
— Винчесто! — я толкнула его плечом. — Ну пожалуйста.
Он повернулся ко мне. В его взгляде было столько тепла, что дыхание на секунду сбилось. Будто само моё желание узнать его глубже радовало его больше, чем любой комплимент.
— Помнишь целителя, к которому я тебя отвёл после Рождества?
— Мхм, — задумчиво кивнула я.
— Он знал меня ещё ребёнком, — мягко улыбнулся Винчесто, качнув головой. — Ребекка, я был ужасным ребёнком. Стоило выйти из дома — и я тут же ввязывался в неприятности. В один день мог упасть в лаву. В другой — убегал от гончих псов в адской псарне.
— Чтооо?! — я резко повернулась к нему. — Как вообще можно упасть в лаву?
Его глаза вспыхнули. В них заплясали чёртики — те самые, которые всегда появлялись, когда он собирался меня поддеть.
— Как насчёт того, чтобы попробовать вместе?
— Шепфа! Ни за что!
Он усмехнулся, явно довольный моей реакцией.
— Я выходил из дома целым, а возвращался весь в ссадинах и ожогах, — он поморщился, будто вспомнил боль. — Родители были в ярости. Отец грозил запереть меня дома. В итоге я нашёл целителя и ходил к нему — подлатать себя.
— Ты и в детстве был отчаянным, — покачала головой я. — У вас, наверное, с тем целителем тёплые отношения?
Он посмотрел на меня так, будто я сказала величайшую глупость.
— Что? — возмутилась я.
— Невыносимая... — он закатил глаза. — Мы демоны. Он делал это за деньги. Никаких привязанностей. Чисто деловые отношения.
— Не может быть... — выдохнула я.
— Может.
Он почесал затылок, чуть смущённо, и вдруг хитро прищурился.
— Теперь твоя очередь.
— Не поняла?
— Твоя очередь отвечать на мой вопрос.
— Мы так не договаривались, — я возмущённо всплеснула руками.
Он даже не улыбнулся — просто внимательно посмотрел на меня.
— Какое твоё самое счастливое воспоминание на Земле? — проигнорировав мои возмущения, спросил Винчесто.
Вопрос прозвучал спокойно, почти лениво. Но взгляд его был цепким. Он не отступит.
Моя голова закружилась от наплыва воспоминаний. Их было слишком много — обрывки дней, лица, запахи, холодные вечера, пустые комнаты. Я уже хотела отмахнуться, сказать, что не помню. Что ничего особенного не было. Но он смотрел слишком внимательно. Выжидающе. Словно видел — я лгу ещё до того, как открою рот.
Я опустила взгляд на свои ладони, переплетённые на коленях. И вдруг слова сами нашли дорогу.
— Это был обычный день. Ничего особенного, — тихо начала я. — Я сидела за кухонным столом и кормила Вики тыквенным пюре. Настроение было скверным. Я была дико уставшая, на пределе... — я невольно хмыкнула. — Именно в этот момент она перевернула миску. Пюре оказалось везде — на столе, на полу, на мне. Я готова была взорваться. Честно. Я чувствовала, что сейчас расплачусь от бессилия.
Перед глазами возникла та кухня — маленькая, с выцветшими занавесками, запахом варёных овощей и детского крема. Солнечный луч падал прямо на стол, подсвечивая рыжие разводы пюре.
— И вдруг... — голос предательски дрогнул. — Она звонко рассмеялась. Так искренне. И впервые сказала: «Мама».
Слово будто снова прозвучало в ушах — тонкое, неуверенное, но такое отчётливое.
Сердце кольнуло. Я проморгала слёзы, но они всё равно наполнили глаза.
— Её первым словом было «мама», — повторила я тише. — В тот день я всё равно заплакала. Но уже от счастья. Понимаешь... этот день мог стать одним из тех пустых, никчёмных дней, которые стираются из памяти. Но стал самым счастливым. В тот день среди кромешной тьмы у меня появился лучик света. Она стала моей надеждой. Моей путеводной звездой. Моим утешением, когда я думала, что больше не выдержу. В глазах маленького ребёнка я увидела смысл всего бытия.
Слёзы всё-таки покатились по щекам. Я не вытирала их. Тоска матери по ребёнку не лечится. Она живёт глубоко внутри, как ноющая рана, которая никогда не затягивается полностью.
Винчесто громко вздохнул и закатил глаза.
— Шепфа, как банально! — фыркнул он. — Я спрашивал о самом счастливом дне, а ты всё равно нашла повод разреветься.
Я уставилась на него с искренним недоумением.
— Банально? Ты это серьёзно?
Гнев вспыхнул мгновенно. Горячий, обжигающий. Я открыла перед ним самое хрупкое, самое сокровенное — а он смеётся?
Я резко поднялась на ноги. Сердце болезненно сжалось — от обиды, от стыда, от злости на себя за откровенность.
Но успела сделать лишь пару шагов.
За спиной раздался его хохот, и тёплая ладонь обвилась вокруг моей кисти.
— Невыносимая, стой! Я же пошутил!
Я вырвала руку и толкнула его в грудь.
— Иди к чёрту со своими шутками!
Но он перехватил меня за запястья и одним движением притянул обратно. Мир качнулся — и через секунду я уже лежала на песке, прижатая его телом. Его руки крепко обнимали меня, не давая вырваться.
— Отпусти! — вырывалась я, колотя его по плечам.
В ответ он начал меня щекотать.
— Винчесто! — вскрикнула я, пытаясь увернуться.
Смех вырвался сам. Громкий, неконтролируемый. Я задыхалась, отбиваясь от его рук.
— Прекрати немедленно! Мне щекотно!
— Я вижу, — усмехнулся он, губами касаясь моего уха.
От его дыхания по коже пробежали мурашки. Смех постепенно стих, когда он наконец остановился. Он уткнулся лицом в мою шею, всё ещё тихо посмеиваясь. Руки остались на моей талии — крепкие, надёжные.
Потом он приподнялся и посмотрел на меня уже серьёзно.
— Я разозлил тебя, чтобы ты перестала плакать.
Я покачала головой, выравнивая дыхание.
— Ты не испытывал этого, поэтому тебе это кажется банальным, — тихо сказала я. — Может быть... однажды ты вспомнишь мои слова.
Его лицо изменилось. На мгновение в нём мелькнуло что-то сложное — будто надежда и страх одновременно. Как будто он увидел в моих словах будущее, к которому не знал, готов ли.
Мы оба почувствовали, что дальше лучше не идти. Тема повисла между нами — не закрытая, но отложенная.
Он снова начал меня щекотать, будто нарочно возвращая лёгкость. Я смеялась, отбивалась, прятала лицо у него на груди.
...Сейчас, я снова сидела на разрушенном острове, на высохшей земле. Смотрела туда, где когда-то мы были беззаботными и влюблёнными. На губах играла горькая улыбка. В глазах застыли не пролитые слёзы.
— Я люблю тебя, — бросила я в пустоту.
Говорила ли я это Винчесто?
Ни разу.
Даже тогда, когда чувствовала — ещё немного, и он исчезнет из моей жизни. Даже тогда, когда понимала, что мы стоим на краю. Мне не хватило смелости. Не хватило одного шага, одного выдоха, одного признания.
Почему так сложно произнести вслух то, что разрывает тебя изнутри? Почему мы всегда ищем «подходящий момент»? Подходящее место. Подходящее настроение. Подходящую версию себя.
Хочется кричать — но молчишь.
В голове бесконечный поток мыслей, обрывки фраз, выдуманные диалоги, в которых ты наконец говоришь всё правильно. В воображении он улыбается, отвечает, обнимает. А в реальности — ты просто стоишь, сцепив зубы, и делаешь вид, что тебе всё равно.
Я сидела на разрушенном острове, сама не своя. Меня разрывало. Нужно было встать. Нужно было готовиться к встрече, от которой зависело моё будущее. Два дня — и я окажусь перед Эрагоном. Перед бессмертным, способным изменить всё.
Но навязчивая мысль не отпускала. Я ещё раз медленно обвела взглядом остров.
Чёрная, высохшая земля. Обугленные остатки деревьев. Пепел, впитавшийся в камни. Ветер, поднимающий серую пыль. Здесь когда-то был смех. Наш смех. Здесь звучали споры, признания, тишина, в которой было больше смысла, чем в любых словах.
— Это место не должно быть таким.
Голос прозвучал тихо, но твёрдо.
Пусть между нами всё и сгорело дотла. Пусть от нас остались лишь воспоминания и боль. Но это место... оно не заслуживает быть символом разрушения.
Я медленно поднялась. Провела ладонью по сухой земле. Закрыла глаза, собирая энергию — осторожно, глубоко, не давая эмоциям прорваться наружу. Я не могла вернуть прошлое. Но могла вернуть острову жизнь.
Винчесто
Всю ночь я не сомкнул глаз.
Когда я планировал возвращение, мне казалось, что всё будет проще. Я заранее продумал выражение лица, интонацию, даже то, как буду смотреть в глаза тем, кто станет шептаться за спиной. Я был уверен, что готов. Но я даже представить не мог, что, едва переступив порог школы, столкнусь с Ребеккой на той самой лестнице.
Возможно, именно это и стало причиной моего подвешенного состояния.
Моя собственная комната давила на меня. Потолок казался ниже, стены — ближе. Груз внутри был настолько ощутимым, что мне не удавалось вдохнуть полной грудью. Воздух застревал где-то в горле, будто даже он отказывался проходить дальше.
Уже рассвело. Свет медленно заполнял комнату, скользил по полу, по краю кровати, по моим рукам. А я по-прежнему лежал, глупо уставившись в потолок.
Не думаю, что я страдал. Даже у горя есть предел. Есть момент, когда боль перестаёт быть острой и становится чем-то глухим, фоновым.
Мне просто было всё равно.
Я был несчастлив. Не видел смысла. Не искал вокруг себя прекрасное. Не злился по-настоящему, не рвался что-то доказать. Я просто существовал.
Закрыл глаза, всё ещё пытаясь уснуть. Завтра начнутся занятия. Мне нужно выглядеть уверенно. Показать, что меня не так просто сломить. Что слухи, презрение, её предательство — ничего не значат.
А для этого нужно хотя бы попытаться выспаться.
Я ворочался в кровати, когда почувствовал резкое вторжение в своё пространство.
Это было не физическое прикосновение — это было хуже. Чужая энергия. Резкая, уверенная, вторгающаяся.
Я резко сел, не сразу понимая, в чём дело. Сердце сбилось с ритма, внутри всё задрожало, будто по нервам прошёл разряд. Я мотнул головой, провёл ладонью по шее, пытаясь сосредоточиться.
Стоило мне чуть прислушаться к собственной энергии — перед глазами вспыхнул остров.
Наш остров.
Туда проникла чужая сила. Совершенно незнакомая, но мощная. Живая.
Я вскочил с кровати, поспешно натянул одежду, на ходу застёгивая пуговицы. Уже шагнул к окну, собираясь вылететь — но остановился.
Замер.
Развернулся и снова вошёл в комнату.
Подошёл к кровати, открыл прикроватную тумбу и достал оттуда три снимка. Снимки со свидания на Земле.
Пальцы на мгновение дрогнули. Холод пробежал по телу, а глубоко внутри что-то болезненно заныло.
— Нет смысла продолжать их хранить, — тихо произнёс я, словно убеждая самого себя.
Слова прозвучали твёрдо. Но пальцы всё равно задержались на бумаге дольше, чем нужно.
Я взял их с собой. Если на острове что-то происходит — ключевую роль в этом будет играть она. Я был в этом уверен.
С этими мыслями я распахнул балконные двери и взмыл в воздух, чувствуя, как ветер режет лицо, а внутри снова поднимается то, что я так старательно пытался заглушить.
Уже подлетая к острову, я видел, насколько сильно он изменился.
Ещё с высоты всё казалось неправильным. Там, где я оставил выжженную землю, серый пепел и обугленные стволы, теперь тянулась густая зелень. Вода в водопаде блестела под солнцем так, будто никогда не касалась огня. Берег снова был светлым, чистым, будто пламя не лизало его языками ярости.
Когда мои ноги коснулись песка, губы тронула злая, почти болезненная усмешка.
Всё вокруг было прежним. Абсолютно всё.
Живописный пляж. Огромный водопад, падающий с той же высоты и разбивающийся о камни привычным гулом. Воздух пах влажной травой и солью. Лёгкий ветер колыхал кроны деревьев, и листья шелестели так же, как в те дни, когда мы сидели здесь вдвоём.
Выжженный мною остров цвёл, как прежде.
Здесь невозможно было обойтись без магии. И не простой. Это была тонкая, бережная, кропотливая работа — вернуть жизнь туда, где её выжгли до основания. Просто так остров не смог бы возродиться. Даже в мире бессмертных.
Ребекка привела сюда кого-то, кто владеет магией природы. Ведь сама сделать это не могла.
Я стоял, медленно оглядываясь, и чувствовал, как внутри поднимается тяжёлая, глухая волна.
— Пепелище мне нравилось больше, — холодно произнёс я, будто проверяя, не дрогнет ли голос.
Не дрогнул.
Но сейчас, видя остров таким, перед глазами вспыхивали не просто обрывки — целые сцены прошлого. Слишком яркие. Слишком честные. Так, словно это было вчера, хотя между «тогда» и «сейчас» пролегла пропасть.
Я вспомнил, как впервые по-настоящему испугался за неё, когда она сорвалась вниз. Сердце тогда ухнуло куда-то в пустоту, и я понял, что терять её — значит терять себя.
Я вспомнил наш первый поцелуй. Её дыхание, её нерешительность, и то, как она упрямо делала вид, что это ничего не значит.
Этот остров стал историей нашей любви.
Здесь всё с ней было впервые. Первый поцелуй. Первая ночь, когда мы просто лежали рядом и молчали, слушая шум воды. Первый настоящий разговор без масок и язвительности.
— Я не раздеваю непризнанных.
— Значит, я буду первой.
Слова не пронеслись — они ударили. С силой. Без предупреждения.
Я сжал челюсть до скрежета зубов.
Гнев. Ярость. Ненависть. Злость.
Это всё текло по моим венам, как раскалённая лава. В висках стучало, в груди давило.
Какого чёрта она всё вернула?
Какое право она имеет лезть сюда после того, что сделала с нами?
Она с лёгкостью восстановила это место. Цветы. Воду. Траву. Даже запахи. Но как она собирается соединить моё разбитое сердце?
Мои кулаки сжались. Тело напряглось до кончиков пальцев, словно готовясь к бою. Когда я разжал ладони, в них вспыхнуло пламя — яркое, горячее, живое. Оно послушно взвилось, отражаясь в моих глазах.
Я сглотнул.
— Нечего жалеть, Винчесто. Всё кончено.
Я взмахнул рукой, собираясь швырнуть огонь вперёд. Уничтожить это к чёрту. Снова превратить в пепел, чтобы не осталось ни единого напоминания.
Но рука замерла в воздухе. Чьи-то пальцы вцепились в мою кисть мёртвой хваткой.
— Не смей, — раздался за спиной до боли знакомый голос.
Я обернулся.
Ребекка стояла прямо напротив меня. Ближе, чем следовало бы. Её глаза горели — не слезами, не мягкостью. В них было отчаяние. Безумная, отчаянная решимость защитить это место любой ценой.
Наш остров. Который я хотел уничтожить.
Я машинально бросил взгляд на её руку, всё ещё сжимающую мою. И в тот же миг перед глазами вспыхнула другая картина. Её губы, прижатые к Фенцио.
Губы скривились от отвращения. Я резко отдёрнул руку. Она не ожидала этого. На секунду вздрогнула, будто я не просто убрал руку, а оттолкнул её целиком. В её взгляде мелькнула потерянность — короткая, едва уловимая.
Но Ребекка быстро собралась.
Подбородок вздёрнулся. Плечи выпрямились. Взгляд стал твёрдым.
— Я не разрешал восстанавливать это место, — мой голос звучал холодно. Чуждо. Словно я говорил не с ней, а с посторонней.
— Мне не нужно твоё разрешение, — ответила она.
И в этих словах было столько упрямства, столько боли и силы одновременно, что воздух между нами снова стал плотным, напряжённым — как перед бурей.