Глава 76
Винчесто
Я шёл из больничного крыла в центральное — столовые находились только там. В голове гудело от мыслей, а эмоции накатывали волнами, не давая ни секунды передышки. Я был на грани. Эти десять дней... я почти сошёл с ума, просиживая бессонные ночи у кровати Ребекки. Меня разрывало изнутри: страх, отчаяние, надежда — всё смешалось в один бесконечный ком, который давил и не давал дышать. Больше всего — мысль, что она может не проснуться.
И вместе с этим — гнев. Её предательство.
Пока она была без сознания, у меня не оставалось ничего, кроме собственных мыслей. И это было худшее наказание. Я прокручивал всё снова и снова, возвращался к одному и тому же моменту, пока не начинало тошнить от самого себя. А потом накатывало другое — а если это был последний раз, когда я её видел? Тогда сожаление становилось невыносимым. Тогда все обиды казались пустыми и бессмысленными. Потому что, когда бессмертный уходит... уже не за что держаться.
Но отпустить то, что произошло с Фенцио, я так и не смог.
Я знал себя слишком хорошо. Если он появится рядом с ней — я не остановлюсь. Просто не смогу. Эта мысль сидела глубоко внутри, как тлеющий уголь, готовый в любой момент вспыхнуть.
Когда она очнулась в ту ночь... я почти не поверил. Смотрел на неё, как на мираж, боялся моргнуть, чтобы она не исчезла. И каждое её слово — каждое — будто резало меня изнутри тупым ножом. Медленно, мучительно. Всё: её голос, её решения, её взгляды — доводило до предела. Я был на грани, но упрямо оставался рядом.
Иронично... снова ради неё.
Дойдя до столовой, я остановился у раздачи. Долго смотрел на еду, не понимая, что взять. Взгляд зацепился за рагу — слишком похожее на то, что готовила Элиза. В груди неприятно сжалось, и к горлу подступила тошнота. Я сразу отвёл взгляд. Есть самому не хотелось.
Я взял суп, фруктовый салат и несколько хлебных изделий для Ребекки. Она почти всегда ела с хлебом — я замечал это раньше, запоминал такие мелочи, сам не понимая зачем. Поставив всё на поднос, я расплатился и направился обратно.
Мамону и Элизе я писал через день. Короткие письма, без лишних деталей. Ответов не было — я сам не давал им такой возможности, скрывая наше местоположение.
Когда я почти дошёл до палаты, меня окликнули:
— Господин...
Я обернулся. Та самая девушка-ангел, которую я видел в первый день, медленно шла ко мне. С каждым шагом она выглядела всё более напряжённой. Боялась. Это чувствовалось сразу. Тогда, при Эрагоне, она сбежала, едва получив разрешение. И сейчас держалась не лучше.
— Слушаю, — тихо сказал я.
Она всё равно вздрогнула, будто я повысил голос.
— Целитель... — она запнулась, сжимая в руках пакет. — Он просил передать вам эти зелья.
Я взял пакет, коротко кивнул и, сам не зная зачем, попытался смягчить выражение лица.
— Хорошо. Что-то ещё?
— Нет... — она резко покачала головой. — Если понадобится помощь...
— Обращусь.
Она кивнула и почти сразу развернулась, спеша уйти, словно моё присутствие давило на неё физически.
Я толкнул дверь и вошёл в палату.
Глаза Ребекки были закрыты. На секунду мне показалось, что она спит. Сердце неприятно сжалось, слишком свежа была память о том, как она лежала неподвижно. Но стоило мне сделать шаг, как она тут же повернула голову в мою сторону и улыбнулась.
И несмотря на синяки, ссадины, истощение... эта улыбка всё равно изменила её лицо. Согрела. Слишком сильно.
Я поставил поднос на тумбу, и в тот же момент она попыталась подняться сама. Неуклюже, резко — и тут же сорвалась обратно, издав тихий болезненный звук.
— Стой, — резко сказал я, подходя ближе. — Что ты делаешь?
Я взял её за плечи и осторожно приподнял, усаживая. Двигался максимально аккуратно, стараясь не задеть раны, но она всё равно вздрогнула и тяжело выдохнула, словно каждое движение отзывалось болью по всему телу.
Выпрямившись, я на секунду задержал взгляд на ней. Замотанные руки. Бледная кожа. Слишком лёгкое, почти невесомое тело. Она выглядела так, будто может рассыпаться от одного неловкого прикосновения.
Как хрупкая стеклянная кукла.
Я нахмурился, отошёл к окну, подвинул кресло ближе к кровати и сел. Взял блюдце с супом, зачерпнул ложкой и поднёс к её губам. Рука едва заметно дрогнула, я сжал пальцы сильнее, заставляя себя не показывать этого.
Она смотрела на меня так, будто у неё перехватило дыхание. Это раздражало. Слишком сильно.
Зачем она так смотрит... будто я делаю что-то невозможное.
— Ешь, — коротко бросил я, не давая ей времени на лишние мысли.
Её бровь медленно изогнулась.
— Ты хочешь покормить меня?
Я сжал челюсть до скрипа зубов.
— У тебя есть другие варианты? — я бросил взгляд на её руки.
Ребекка нахмурилась и попыталась пошевелить пальцами. Кончики слегка дрогнули, но кисть осталась неподвижной. Она тихо прокашлялась, словно принимая это.
— Ладно... спасибо.
Я закатил глаза и поднёс ложку ещё ближе. Сначала она выглядела растерянной, будто не до конца понимала, что происходит, но голод быстро взял своё. Она открыла рот и съела первую ложку. А потом всё изменилось — резко, почти жадно. Она потянулась к еде, заставляя меня подносить ложку за ложкой, не давая ни секунды передышки.
Мой взгляд невольно смягчился. Я наблюдал за ней и одновременно умилялся и сжимался изнутри. Осознание того, насколько она была голодна, неприятно било по сердцу.
Я потянулся к подносу и взял булочку. Когда поднёс её к Ребекке, её глаза буквально загорелись. Она откусила большой кусок и начала жевать, тихо мыча и издавая какие-то довольные звуки. Я смотрел на неё, с трудом сдерживая улыбку. Было ощущение, что если я позволю себе хотя бы немного — уже не остановлюсь.
Не дожевав до конца, она тут же откусила ещё.
— Очень вкусно... — пролепетала она с полным ртом.
— Осторожнее. Не торопись так, — пробормотал я.
Но она меня даже не услышала. Или сделала вид, что не услышала. Её внимание полностью было приковано к еде. Она снова потянулась к булочке в моей руке, и на этот раз просто выхватила её зубами, задев мои пальцы. Кончиком языка она машинально слизнула с них сладкий сироп.
Я замер на секунду. Брови взлетели вверх, а взгляд сам по себе стал говорящим: сумасшедшая. Но её это совершенно не смутило. Она довольно улыбнулась, прожёвывая, и почти приказала:
— Ещё.
Я отвёл взгляд, сжимая губы. Смех уже подступал, рвался наружу, и сдерживать его становилось всё труднее.
— Я вижу, что тебе смешно, — закатила она глаза. — Можешь не сдерживаться. Но дай ещё одну булочку.
И я сорвался.
Смех вырвался резко, громко, почти болезненно. Меня буквально накрыло — плечи затряслись, дыхание сбилось, из глаз потекли слёзы. Я смеялся, не в силах остановиться, и с каждой секундой становилось только хуже.
— Ребекка... ты даже суп не доела... — выдавил я сквозь смех. — Мне кажется, больному столько хлеба не положено.
Она уставилась на меня тем самым своим взглядом — одновременно умоляющим и раздражённым. Только она так умела: просить и возмущаться в одно и то же время.
Я несколько секунд держал ложку с супом перед её лицом, ожидая, что она сдастся. Но она даже не пошевелилась. Просто смотрела. Упрямо.
В итоге сдался я.
Тяжело выдохнув, я снова взял булочку и протянул ей. Она тут же вцепилась в неё, делая быстрые укусы, почти не жуя. Потом ещё один. И ещё... И в какой-то момент — вместе с булочкой — она укусила мой палец.
— Твою же... — я резко дёрнул рукой.
Встряхнув кистью, я посмотрел на неё с откровенным возмущением. Но она, как ни в чём не бывало, продолжала жевать, облизывая губы, будто ничего не произошло.
— Ты это специально? — прищурился я.
Она покачала головой. И хитро усмехнулась.
— Я хочу доесть суп.
Я устало выдохнул.
— Будь моя воля, я бы оставил тебя голодной, — пробурчал я, снова поднося к её губам ложку.
— Не оставил бы, — закатила она глаза, легко подхватывая суп.
— Идиотка, — бросил я по привычке.
— Ублюдок, — ответила она, но уже без прежнего веселья. В голосе мелькнула едва уловимая грусть.
От этой простой перепалки внутри что-то тихо дрогнуло. На мгновение захотелось вернуться в начало — туда, где всё было проще. Где не было боли, сложных выборов, этой странной привязанности. Где были только мы... и наши острые, полные огня ссоры.
Я задержал на ней взгляд чуть дольше, чем стоило, и снова поднёс ложку ближе. Внутри всё ещё бушевало — злость, страх, усталость, и что-то ещё, куда более опасное. Но сейчас это было неважно. Сейчас главное — чтобы она просто ела. Чтобы дышала. Чтобы оставалась здесь.
Со мной.
Когда она доела, я откинулся на спинку кресла и облегчённо выдохнул.
— Как ты себя чувствуешь?
— Я сыта. Спасибо.
Мои губы невольно тронула улыбка. Чёрт. Как же я ненавидел эту непризнанную. За всё, что она заставляла меня чувствовать. За то, что рядом с ней я забывал обо всём. За то, что снова и снова проваливался в неё — без остатка. Меня раздражало, что я не мог быть равнодушным. Не мог игнорировать её, как бы ни пытался. Для меня она всегда оставалась красивой. Живой. Настоящей. Независимо ни от чего.
Моя невыносимая.
Я ненавидел тебя за то, что ты даже ешь так... красиво.
— О чём ты думаешь?
Я намеренно проигнорировал вопрос.
— Тебе нужно выпить зелья.
Я взял с тумбы пакет, который принёс раньше, достал несколько флаконов и небольшой свиток. Быстро пробежался глазами по инструкции, написанной целителем, и по очереди дал ей каждое зелье, следя, чтобы она всё выпила до конца. Капельница всё ещё медленно капала — её меняли раз в сутки, и мне периодически напоминали проверять, всё ли в порядке.
Когда всё было закончено, мы на мгновение замерли, просто глядя друг на друга.
Как всегда — голубые в красные.
Уставшие. И странно спокойные. Ребекка вдруг тихо зевнула. Её веки начали медленно опускаться.
— Поспи. Ты устала, — сказал я уже мягче.
Я осторожно убрал выбившуюся прядь с её лба, стараясь не задеть кожу.
— Ты не уйдёшь? — почти шёпотом спросила она.
— Не уйду. Обещаю.
Она закрыла глаза и почти сразу провалилась в сон. Я не стал пересаживаться. Просто взял её ладонь в свою и переплёл наши пальцы, чувствуя, какая она тёплая и хрупкая.
— Поправляйся, невыносимая... — тихо прошептал я. — Пожалуйста. Поскорее.
***
Ночью меня разбудили её тихие всхлипы. Я резко вынырнул из сна и, ещё не до конца придя в себя, вгляделся в лицо Ребекки. Она спала, крепко, глубоко, но лоб её был покрыт испариной, дыхание — рваным, неровным.
Я опустил взгляд ниже и только сейчас заметил, что наши руки всё ещё переплетены.
Осторожно, стараясь не разбудить её, я коснулся тыльной стороной ладони её лба. Провёл ниже — по виску, по шее, к ключицам. И тут же напрягся. Она горела. Не просто тёплая — пылала так, будто внутри неё разгоралось пламя. Кожа была обжигающе горячей, почти неестественной, словно могла расплавить металл.
В груди неприятно сжалось.
Я попытался аккуратно высвободить руку, понимая, что нужно что-то делать, но Ребекка тут же слабо сжала пальцы, не давая мне уйти.
— Вин... че... сто... — выдохнула она сквозь сон, едва слышно.
— Невыносимая, у тебя жар, — тихо произнёс я, наклоняясь ближе.
Несмотря на её протест, я всё же осторожно освободил руку и поднялся. Движения были быстрыми, но тихими — почти автоматическими. В ванной я нащупал таз, налил в него холодной воды, взял кусок ткани и сразу вернулся обратно.
Она всё ещё металась во сне. Лицо напряжено, губы едва заметно дрожат. Я на секунду замер, глядя на неё. Беспомощную. Слабую. И это зрелище било сильнее любого удара.
Глубоко вдохнув, я намочил ткань и тщательно выжал её. Воздуха не хватало. Дышать становилось тяжело, словно её рваное дыхание отдавалось во мне, будто кто-то сжимал грудную клетку изнутри. Я аккуратно коснулся её лба. Она вздрогнула, едва заметно, но не проснулась.
Я продолжил. Медленно, размеренно. Проводил холодной тканью по лбу, по вискам, по шее, спускаясь к ключицам. Стирал капли пота, снова смачивал ткань и повторял всё заново. Раз за разом. Терпеливо. Осторожно. Словно это могло хоть немного забрать её боль себе. Мысли путались. Я сам не заметил, как начал шептать про себя — обрывками, почти бессмысленно — молитву Шепфа. Не из веры. Из отчаяния. Просто потому, что больше ничего не оставалось. Лишь бы ей стало легче.
Постепенно её дыхание начало выравниваться. Не сразу — медленно, будто она возвращалась из какого-то тяжёлого, вязкого сна. Жар всё ещё был, но уже не такой невыносимый.
Я ещё раз смочил ткань, сложил её и аккуратно положил ей на лоб. На несколько минут я просто замер, уставившись в одну точку. В голове стало пусто. Ни мыслей, ни сил. Только глухая усталость и страх, который никуда не делся — просто затаился глубже.
В конце концов я выдохнул и снова потянулся к её руке. Её пальцы были горячими, но уже не обжигающими. Я осторожно переплёл их со своими, крепче, чем раньше, будто боялся, что если отпущу — она снова ускользнёт.
Откинувшись в кресле, я прикрыл глаза. Не до конца. Не позволяя себе провалиться в сон. Я знал, что этой ночью не усну по-настоящему. Буду ловить каждый её вдох. Каждое движение.
Буду охранять её сон.