Глава 66
Винчесто
Я сидел в кресле и долго смотрел, как в камине трескаются дрова. Огонь медленно пожирал их, оставляя после себя тусклые угли и редкие искры, которые вспыхивали и тут же гасли. В этом было что-то болезненно знакомое — сначала жар, яркость, сила, а потом только тление.
Несколько недель назад, прилетев в Ад, я снял небольшой дом недалеко от рынка. Дом старый, с тяжёлой дверью и узкими окнами, через которые даже днём свет проникал скупо. Хозяина я знал давно. Мы познакомились ещё тогда, когда я впервые ушёл из дома и искал, где переждать ночь перед школой. Мне нужно было восстановиться — физически и морально — и тогда он дал мне жильё, конечно, не бесплатно.
В Аду никто ничего не делает просто так. И на этот раз я не стал искать других вариантов, сразу пришёл к нему. Он посмотрел на меня внимательнее обычного, но лишних вопросов не задавал. Просто передал ключ.
С тех пор прошло больше полумесяца. В школу я не возвращался. Дни сливались в одно вязкое, бесцветное пятно. Я подолгу сидел в этом кресле, иногда не замечая, как проходит несколько часов. В руке — бокал с водой. Я машинально крутил его, наблюдая, как прозрачная жидкость скользит по стеклу, оставляя тонкие дорожки.
Глифт я больше не пил. Сначала думал — просто не хочется. Потом понял: его вкус слишком отчётливо напоминает о ней. О её присутствии рядом, о том, как она морщилась, когда я делал слишком большой глоток, о её тихом смешке.
Даже здесь, в Аду, мне казалось, что я вижу её силуэт в толпе у рынка или в отражении витрин. Несколько раз я ловил себя на том, что оборачиваюсь. Конечно, это был самообман. О тренировках не могло быть и речи — каждый раз, когда я пытался тело будто наливалось свинцом.
Мамон и Элиза навещали меня регулярно. Приносили новости, словно я всё ещё имел к ним какое-то отношение. Говорили о школе, о слухах, о том, как быстро меняется мнение окружающих.
Моя репутация трещала по швам.
Те, кто вчера пожимал мне руку, теперь шептались за спиной. Говорили, что своё место я купил. Что благородный боец оказался всего лишь сыном своего отца. Всё, чего я добился — бесконечные тренировки, кровь на песке, сломанные кости, — оказалось перечёркнутым одной новостью.
И самое странное — мне было всё равно.
Не находилось ни злости, ни желания оправдываться. Только пустота. Я слушал их, кивал, но слова не задерживались в голове. С Элизой мы начали ссориться. Она злилась сильнее всех.
— Пока ты тут страдаешь, Ребекка гонится за славой! Она не ест, не спит, чтобы доказать преобладание ангельского в себе! — её голос дрожал не от ярости, а от отчаяния. — Она поднимается вверх, а ты падаешь в пропасть!
Я знал, что ей больно. Видел, как она сжимает пальцы, как отворачивается, чтобы скрыть растерянность. Она хотела встряхнуть меня, заставить встать, вернуться, бороться. А я не мог. Не потому что не хотел — просто внутри не осталось опоры. Я молчал, смотрел на свои сжатые кулаки и чувствовал, как ногти впиваются в ладони. Абсолютно каждый раз.
Так продолжалось какое-то время, пока однажды они не пришли вдвоём, захватив с собой еду. Они пытались выглядеть беззаботными, почти весёлыми. Мамон шутил, Элиза что-то рассказывала по дороге, словно мы просто собрались на обычный ужин.
И я, неожиданно для себя, тогда согласился. Не хотел портить эту попытку нормальности. Мы накрыли на стол. Скрипели ножки стульев по полу, звякали тарелки. Всё было до боли обыденно. Элиза первой поставила передо мной тарелку.
— Я приготовила рагу с драконьими глазами, — сказала она с лёгкой гордостью. — Как ты любишь.
Я посмотрел на густой тёмный соус, на характерный пряный запах, и в груди что-то оборвалось. Память не спросила разрешения — она просто вернула меня туда, где мы были вдвоём, где она смеялась, пробуя соус с кончика ложки.
Глаза защипало.
Мои губы растянулись в нелепой, истерической улыбке — защитной, чтобы не разлететься на части прямо перед ними. Мамон тогда понял первым: его лицо стало серьёзным, почти жёстким. Элиза ещё несколько секунд не осознавала, а потом её взгляд медленно опустился в тарелку, и она тяжело прикрыла глаза.
— Вик... прости. Я совсем забыла.
— Уходите.
Голос прозвучал глухо. Я не смотрел на них. Боялся, что если подниму взгляд, то не смогу удержаться. Они ещё пытались что-то сказать, но в конце концов дверь закрылась.
И тогда всё, что я сдерживал, вырвалось наружу.
Я не помню, что именно ломал первым. Стол, кажется. Потом стул. Посуда разлеталась о стены, стекло осыпалось на пол. Я кричал — хрипло, бессмысленно. Отчаяние сжимало горло так, что трудно было вдохнуть.
Она въелась в меня глубже, чем я думал. Как татуировка на груди — только не на коже, а под ней. Внутри. Разгромив дом, я несколько дней приводил всё в порядок. Склеивал, чинил, подметал, мыл полы, будто этим мог стереть воспоминания. Работа отвлекала, но ненадолго.
Я залпом допил воду, поставил стакан и поднялся. Кухня была почти пустой. Бессмертные могут не есть и не умирать, но без пищи мы медленно теряем силу. А слабость — последнее, что я мог себе позволить. Я снова наполнил стакан, сделал глоток и огляделся, словно впервые замечая голые полки.
— Значит, придётся прогуляться, — тихо произнёс я, больше для себя, чем вслух.
Со стуком поставив стакан на стол, я вышел из дома и распахнул крылья. Воздух Ада был густым, тёплым, с привкусом серы и дыма. Я поднялся ввысь резким движением — слишком резким, будто убегал не от голода, а от собственных мыслей.
Дорога до рынка заняла всего несколько минут, но даже за это короткое время я успел пожалеть о решении выйти наружу. Внизу кипела жизнь — шумная, вязкая, раздражающая.
Я опустился на каменную мостовую и пошёл вдоль рядов торговцев. Здесь всегда пахло специями, кровью, жареным мясом и глифтом. Кто-то зазывал покупателей, кто-то спорил о цене, кто-то ругался. Я молча набирал съедобные продукты, стараясь не задерживать взгляд ни на ком: хлеб с плотной коркой, фрукты с тёмной, почти чёрной кожурой, сушёные бобы, немного крупы. Руки действовали механически — как будто я просто выполнял необходимый минимум для поддержания силы, а не жил.
Остановившись у рыбной лавки, я долго рассматривал улов. Рыба блестела влажной чешуёй, переливаясь красноватым оттенком. Я пытался выбрать не слишком большую — на одного. Торговец уже открыл рот, чтобы предложить что-то подороже, но в этот момент разговор неподалёку привлёк моё внимание.
— Ты слышал, что сделал престол?
— Престол? Нет, не слышал. А что?
— Да об этом весь рынок гудит! Представь себе — этот ангелочек Фенцио пойман на нарушении закона неприкосновенности.
Мои пальцы замерли на холодной рыбе.
— Что? Не может быть.
— Может. Говорят, дело дойдёт до суда.
Один из торговцев хмыкнул, вытирая руки о фартук.
— Поговаривают, он поцеловал непризнанную. Да ещё и против её воли.
В ушах словно зазвенело. Сердце глухо ударило в грудь, затем ещё раз — медленно, тяжело. Я напряг слух, стараясь уловить каждое слово, будто от этого зависело что-то большее, чем просто слухи.
— А кто эта непризнанная?
— Никто не знает. Имя не называют. Гораздо интереснее, что будет с престолом. Его могут лишить звания... или оторвать крылья и отправить на Землю.
Перед глазами на секунду потемнело.
— Пусть лучше второе, — не рассчитав громкость, сказал я.
Два демона обернулись ко мне с вопросительными взглядами. В их глазах мелькнуло любопытство — слишком пристальное. Я на мгновение замер, понимая, что выдал себя больше, чем следовало. Затем резко взмахнул рукой и театрально фыркнул:
— Эти ангелочки совсем совесть потеряли!
Один из них усмехнулся.
— Да, ты прав.
Я коротко кивнул и развернулся, стараясь идти спокойно, не ускоряя шаг. Спина ощущала их взгляды.
— Эй! А как же рыба! — крикнул торговец мне вслед.
Но я уже не слышал его.
Шум рынка растворился в гуле собственных мыслей. В голове болезненно пульсировало одно: если о престоле говорят все — почему о непризнанной никто не знает? Как Ребекке удалось избежать упоминаний, но при этом сдать Фенцио? Кроме нас троих там никого не было. Никого.
Значит... только она могла показать воспоминания.
Я почти не помню, как долетел обратно. Дверь распахнулась так резко, что ударилась о стену. Пакеты полетели на стол, часть продуктов рассыпалась по поверхности, один фрукт скатился на пол. Я ходил по комнате, не замечая этого. Взгляд метался из стороны в сторону, словно стены могли дать ответ.
Я схватил стакан и снова налил воды. Руки дрожали. Стекло жалобно звякнуло о кувшин. Я выпил всё одним глотком, почти не чувствуя вкуса, только холод, обжигающий горло.
И вдруг засмеялся. Рвано. Сухо.
— Несмотря на всё, что произошло, твои цели важнее, не так ли?.. — голос прозвучал хрипло, с насмешкой, адресованной кому-то невидимому.
Челюсть сжалась так, что заболели зубы. Я уставился в пустоту перед собой, будто видел её там — уверенную, собранную, готовую идти до конца, даже если ради этого нужно раздавить кого-то по пути. Я рассчитывал, что ей было тяжело. А она уже перешла к действиям...
Руки тряслись всё сильнее. Воздуха не хватало. Смех перешёл в судорожный выдох.
— Достаточно... — прохрипел я, опираясь ладонями о стол. — Ты достаточно настрадался, Винчесто. На этом всё.
***
С сумкой в руках я шёл по тёмным коридорам школы Небес. Каменный пол глухо отражал мои шаги, но я намеренно ступал мягко, почти скользя, чтобы звук не разнёсся по пустым галереям. Я выждал ночи специально — чтобы прилететь незамеченным, чтобы никто не увидел, не задал вопросов, не успел донести.
Завтра всё изменится. Завтра я сам напомню о себе.
Всем. И ей тоже.
Темнота здесь была другой — не адской, густой и давящей, а холодной, прозрачной. Лунный свет просачивался через высокие витражные окна, разбиваясь на серебристые полосы на полу и стенах.
Я дошёл до лестницы, ведущей к верхним этажам, и переступил через одну ступеньку, когда услышал быстрые шаги сверху. Кто-то спускался — торопливо, оглядываясь назад. Тёмная фигура мелькнула в пролёте. Сердце глухо ударило о рёбра — слишком резко, слишком узнаваемо.
Она.
Мы столкнулись прежде, чем я успел отступить.
Всё произошло в долю секунды — лёгкий вскрик, потерянное равновесие, её ладонь, скользнувшая по перилам. Она поскользнулась и упала прямо в мои объятия. Сумка глухо ударилась о камень, выскользнув из рук, но я машинально удержал её, обхватив за талию. Разум закричал — не трогай. Отпусти. Отойди. Но тело не подчинилось.
Наши взгляды встретились.
Голубые в красные.
Мир сузился до этого пересечения. Всё, что было между нами — недосказанность, предательство, гордость, злость — на секунду перестало иметь значение.
Сердце предало мгновенно. Оно забилось так яростно, что я слышал его в ушах. И её тоже. Словно два ритма, когда-то звучавшие вместе, снова нашли друг друга — слишком быстро, слишком больно.
Мои лёгкие наполнил её аромат — белый чай, апельсиновая свежесть и мягкая древесина сандала. Тот самый. Родной. Кисло-сладкий, тёплый, успокаивающий и одновременно разрывающий изнутри. Я не осознавал, насколько мне не хватало этого запаха, пока он снова не оказался так близко.
Мы не могли оторваться друг от друга. Время растянулось, стало вязким. Лестница, стены, лунный свет — всё будто отступило на задний план. Остались только её глаза. В них плескалось то же, что и во мне: тоска, боль, растерянность... и любовь.
Чёртова любовь, несмотря на всё. Несмотря на слова, на слухи, на молчание. Она была там — живая, не выжженная до конца.
Я не мог убрать рук с её талии. Казалось, если отпущу — она исчезнет, растворится, и вместе с ней рухнет что-то во мне. Я чувствовал тепло её тела сквозь ткань, лёгкую дрожь.
Или это дрожал я?
Мы стояли так близко, что между нами не было ни воздуха, ни пространства для гордости. Я хотел улыбнуться. Хотел коснуться её щеки, убрать прядь волос, сказать хоть что-то настоящее. Но внутри всё заклинило. Будто меня разорвало надвое — сердце рвалось вперёд, разум удерживал за горло. Всё моё существование сопротивлялось само себе.
— Смотри, куда идёшь, — прошептал я.
Сухие, чужие слова. Они прозвучали резко, почти холодно. Это было всё, что я смог выдавить. Защитная реакция. Единственное, что удалось вытолкнуть вместо того, что на самом деле хотелось сказать.
Её лицо изменилось мгновенно. Свет в глазах померк, словно я собственноручно задул его. Она чуть отстранилась, и в этом движении было больше боли, чем в любом обвинении.
— Прости, — тихо ответила она.
Её голос дрогнул едва заметно, но я услышал это. Почувствовал.
Она аккуратно сняла мои руки со своей талии — не резко, не грубо. И в этом было что-то особенно тяжёлое. Затем развернулась и почти побежала вниз по лестнице. Шаги быстро стихли.
Я остался стоять, не двигаясь. Смотрел на пустые ступени.
На нашу лестницу.
Сколько раз мы сидели здесь после занятий. Сколько раз спорили, смеялись, строили планы. Камень помнил наши голоса лучше, чем мы сами.
Я медленно закрыл глаза, пытаясь вернуть контроль над дыханием. Но вместе со злостью — на неё, на себя, на всё — поднималось другое чувство. Жгучее. Непрошеное.
Ревность.
Куда она шла в такое время? К кому? Почему спешила? Почему оглядывалась?
Мысли были липкими, навязчивыми. Я чувствовал себя беспомощным. Жалким. Как будто моё тело и разум существовали отдельно друг от друга и упрямо делали противоположное — назло. Сердце тянулось к ней, разум отталкивал. Ни одно не знало, чего на самом деле хочет.
Я обижен? Я злюсь?
Или я всё ещё люблю её так же, как раньше?
Ответа не было.
Во всём этом хаосе мне иногда казалось, что проще стереть самого себя — свою память, свои реакции, свою слабость — чем попытаться стереть её изнутри. Потому что она не была просто воспоминанием. Она стала частью меня. И вырвать её значило вырвать половину собственной души.