Глава 63
Ребекка
После слов Элизы что-то внутри меня хрустнуло.
Не громко — тихо, почти незаметно. Как ломается тонкая кость под кожей: без звука, но с ощущением, которое невозможно спутать ни с чем.
Хрупкая нить рассудка оборвалась.
Не было вспышки. Не было истерики. Не было даже слёз в первое мгновение. Осталось только сожаление — тяжёлое, вязкое, как тёмная смола, из которой невозможно вырваться, как бы ни дёргался. Оно облепляло изнутри, заполняло грудную клетку, давило на рёбра, не давая вдохнуть полной грудью.
Одежда была в крови. Чужой. В его крови.
Но мне было всё равно. Я смотрела сквозь себя, сквозь мир. Под пристальными взглядами Мамона и Геральда я просто расправила крылья и улетела прочь, не оборачиваясь, будто за спиной больше не существовало ничего живого.
Мне было плохо. Не физически — глубже. Я не знала, куда лечу. Да и не хотела знать. Главное — подальше. От них. От школы. От мыслей. От самой себя.
За всё это время я впервые по-настоящему почувствовала одиночество. Не то привычное, с которым можно жить, не то, что прячется за делами и целями. А настоящее. Пустое. Гулкое. Такое, от которого в ушах звенит. Будто я снова оказалась в самом начале. Когда только поступила в эту школу. Когда не было ни связей, ни опоры. Только стены моей комнаты. Только я.
Я опустилась у заброшенного поезда.
Старый металл встретил меня холодом — он будто вытягивал тепло из ладоней, из спины, из самого сердца. Воздух вокруг был неподвижным, застывшим, словно даже ветер не хотел быть свидетелем моего состояния.
Я резко, почти зло вытерла слёзы ладонями. Мне было плевать на одежду. На кровь. На грязь.
Но не на лицо.
Оно не должно быть заплаканным. Не должно быть слабым. Не должно выдавать, как сильно мне больно. Я стояла снаружи долго — слишком долго — глядя на своё отражение в мутном, исцарапанном стекле вагона. Лицо расплывалось, дробилось на осколки, но я упрямо всматривалась, пока дрожь в глазах не ушла. Пока взгляд не стал пустым. Отстранённым. Почти чужим.
Я ждала, пока боль отступит хотя бы на шаг. Пока вместо неё не появится холод — ровный, выверенный, спасительный.
Ни любви. Ни сожаления. Ничего лишнего. Только когда это выражение окончательно закрепилось на лице, я позволила себе войти внутрь.
Было ещё не слишком поздно. Зал дышал полупустотой: редкие бессмертные, рассеянные тени, гулкие шаги. И это было к лучшему. Мало взглядов. Мало вопросов. И слишком много глифта.
Я опустилась на барную стойку, чувствуя, как дерево под ладонями слегка липкое — от пролитого, от чужих жизней, от разговоров, которые здесь никто не собирался помнить.
— Огне-глифт.
Когда бокал оказался в руках, я не сразу поднесла его к губам. На секунду задержала. Стекло было тёплым. Почти живым. Жидкость внутри лениво колыхнулась, отражая тусклый свет, и мне вдруг показалось, что если смотреть достаточно долго — она ответит. Скажет, что делать. Как жить дальше.
Но ответов не было.
Я просто выпила. Залпом. И сразу же — ещё. И ещё.
Пытаясь утопить это липкое, навязчивое чувство вины. Сожаление, которое не отпускало ни на секунду, даже когда я старалась не думать.
А если бы Винчесто не был так потерян из-за меня?..
Если бы я не выбила из-под него почву в самый неподходящий момент... Смог бы он противостоять отцу?
Я ослабила его. Сломала тогда, когда он держался из последних сил. Ударила туда, где он и так был беззащитен. Господи... какая же я идиотка.
— Невыносимая идиотка, — прошептала я, чувствуя, как горло болезненно сжимается, будто слова застревают между вдохом и выдохом.
Как я вообще собиралась оставить его?
Если уже сейчас скучаю так, будто из меня вырвали часть души. Как жить дальше, если каждая мысль, как бы я ни старалась, снова и снова возвращается к нему?
— Ещё.
Бокал. Один. Второй. Третий.
Я пила взахлёб, почти жадно, наслаждаясь тем, как тепло растекается внутри, сглаживает острые углы боли. Как мысли теряют чёткость, расплываются. Как тишина вокруг становится почти уютной, обволакивающей.
— Дай угадаю, — раздался рядом голос. — Один из твоих извращённых планов провалился?
Кто-то сел рядом. Слишком близко. Я прищурилась, пытаясь сфокусировать взгляд. Мир накренился, будто пол подо мной слегка ушёл в сторону.
— Не узнаёшь? — усмехнулась она. — Анаэль. Это имя тебе ничего не говорит?
Осознание ударило резко, почти болезненно.
Та самая подруга Анаэль. Которая помогла мне подставить её. На губах сама собой появилась кривая, опасная усмешка.
— Не угадала, — я лениво повернула голову. — Мой план сработал идеально.
Бармен поставил очередной бокал. Он исчез так же быстро, как и предыдущие.
— Даже слишком, — добавила я уже тише, почти для себя.
— Это ведь ты подставила его? — не унималась она. — Ты сделала так, чтобы его отец прилетел?
Я посмотрела на неё раздражённо... а потом рассмеялась. Громко. Пьяно. Почти истерично — смех вырвался сам, без разрешения.
— Я сделала хуже.
— Зачем? Что он тебе сделал?
Он был рядом. Слишком близко. Стал моей слабостью.
— Сама подумай, — я поднялась, слегка покачнувшись, чувствуя, как пол уходит из-под ног. — Зачем мне заставлять их молчать, если потом самой всё выкладывать?
Я наклонилась ближе, понизив голос.
— И запомни: любопытство очень дорого обходится.
Я бросила монеты на стойку, прихватила бутылку и вышла, не оглядываясь.
Как добралась до школы — помню смутно. Мир шатался, коридоры тянулись бесконечно. Я задела цветок, ударилась плечом о стену, но продолжала улыбаться — пусто, отрешённо, будто это происходило не со мной.
Ноги сами привели меня к его комнате. Я коснулась ручки. Холодной. Знакомой.
Но не нажала. Замерла.
Сердце болезненно кольнуло, и я медленно сползла по двери на пол, опершись спиной, сделала несколько глотков глифта и уставилась в одну точку. С мечтательной, почти болезненной улыбкой. Раньше он открывал сразу. Едва чувствовал мою энергию — мчался ко мне, будто боялся опоздать.
— Вин... чес... то, — прошептала я. — Я знаю, что ты там. Прямо за дверью. И что ты меня слышишь.
Винчесто
Я долго стоял под струями холодной воды, но это не произвело должного эффекта. Она стекала по плечам, по груди, по спине, оставляя кожу онемевшей, но не проникая глубже. Я ждал, что холод отрезвит, вымоет из головы лишние мысли, заставит сердце биться ровнее. Но внутри всё оставалось прежним — тяжёлым, глухим, болезненно живым.
Выходя, я надел только пижамные брюки и остановился напротив зеркала. Взгляд скользнул по отражению — и тут же зацепился за рамку.
Элиза вернула её на прежнее место. Аккуратно. Так, словно ничего не произошло. Словно всё можно было просто поставить обратно и продолжить жить.
Я медленно подошёл, опустил рамку и перевернул её лицом вниз. Изображение наконец исчезло — вместе с нашими счастливыми лицами, застывшими в моменте, которому больше не суждено повториться.
Пытаясь избавиться от одной вещи, я наткнулся на другую. Моя рука с кольцом задрожала под пристальным взглядом. Пальцы не слушались, будто это был не металл, а что-то живое, впившееся в кожу, пустившее корни.
— Не выброшу. Буду носить. Как напоминание о моей невыносимой.
В разум впилось старое воспоминание. Обещание. Слова, произнесённые когда-то слишком уверенно, слишком искренне. Они всплыли сами, без разрешения, врезаясь в сознание с тупой, изматывающей точностью.
Я резко вдохнул. Воздух обжёг лёгкие, словно я не дышал всё это время.
Подняв взгляд, я снова посмотрел на собственное отражение. На правой стороне торса красовался шрам, а слева — татуировка. Метки прошлого, от которых невозможно избавиться. Порой от вещей не удаётся освободиться, даже если они причиняют боль. Иногда именно боль удерживает сильнее всего.
Лицо выглядело не лучше. Я оглядывал себя и чувствовал только жалость. Глухую, вязкую, лишённую злости.
Тело задрожало, когда я снова попытался снять кольцо. Пальцы дрогнули, и оно соскользнуло, упав в раковину со звоном. Металл отбивал чёткий, безжалостный ритм по керамике, будто отсчитывал последние секунды моего спокойствия.
Крик вырвался из груди прежде, чем я успел его сдержать. Я ударил по зеркалу — яростно, сжав руку в кулак. Трещины расползлись по стеклу, дробя отражение, избавляя меня от необходимости смотреть на этот жалкий, сломленный образ. Осколки посыпались вниз, а гнев всё ещё не находил выхода.
Смыв кровь и оставив остальное как есть, я побрёл в спальню.
Распахнул шкаф — привычным движением, не задумываясь, чтобы взять футболку. Как всегда.
Но рука замерла.
Шкаф был другим.
С того дня, как Ребекка сказала, что ей нравятся белые вещи, их стало слишком много. Чрезмерно. Белые футболки, джинсы, брюки, кофты, куртки — купленные в Цитадели. Следы её присутствия, её вкуса, её голоса.
Я не раздумывал.
Одну за другой я скидывал вещи со шкафа, но до пола они не долетали — магия вспыхивала раньше. Ткань превращалась в пепел, осыпаясь вниз. Я смотрел, как исчезает белизна, и чувствовал странное, мрачное удовлетворение.
И вот — последняя.
Рука потянулась... и замерла. Стоило разуму понять, что это, как воля рассыпалась, словно песок, ускользая между пальцев. Моя белая рубашка. Та самая. Рубашка, которую надевала Ребекка.
Тогда, перед походом к целителю, она вернула её мне. После этого я ни разу не надел её. Покупал другие. Делал вид, что она мне не нужна. Но эту спрятал в самую глубь шкафа. В ней была её частичка. К которой я возвращался снова и снова.
Иногда — когда желание увидеть её брало верх над логикой. Я брал рубашку в руки, вдыхал аромат, въевшийся в ткань. Запах, который не исчезал. Чтобы хоть на мгновение представить, что она рядом. Что всё ещё возможно.
И в этот раз я не смог иначе.
Бережно сняв рубашку с вешалки, я поднёс её к лицу. Втянул воздух, закрыв глаза, позволив себе поверить, что она здесь. Что стоит совсем рядом. Дыхание перехватило. Как всегда. Как только рядом с ней.
Моя комната стала моим проклятием — стоило лишь слегка повернуть голову.
Ярость предала меня первой. Она ушла, не попрощавшись, растворилась, оставив после себя лишь саднящую, тянущую изнутри тоску. Ту самую, от которой невозможно отмахнуться или заглушить криком.
Куда бы я ни смотрел — везде была она.
На кровати, лежащая на моих коленях, тёплая, нежная, с ленивой улыбкой и тихим дыханием. В дверях — неловко улыбающаяся, будто неуверенная, будто всё ещё сомневающаяся, можно ли войти. У стены — яростная, сорвавшая картину резким движением, с блеском в глазах и сжатыми губами.
Из ванной — выходящая с влажными после душа волосами, с каплями воды на коже, с тем самым взглядом, от которого у меня всегда перехватывало дыхание. Она была повсюду. И от этого становилось только хуже. Это походило на пытку, у которой нет конца. Нет выхода. Нет спасения. Только бесконечное повторение одного и того же — её образ, её присутствие, её отсутствие одновременно.
Борясь с собой, я снова вернулся в ванную и взял мусорный пакет. Пальцы сжимали тонкий пластик сильно, будто я собирался задушить им собственные воспоминания.
Я не вышел из комнаты. Остановился. И, почти не раздумывая, кинул в пакет кольцо. Потом — рамку с нашей фотографией. Следом туда же отправилась белая рубашка.
Закрывая шкаф, я наткнулся на ещё одно изображение Ребекки. Фотография, спрятанная так глубоко, будто я сам надеялся забыть о ней. Но забыть не получилось. Я посмотрел на неё всего секунду — и тоже бросил в мусор. После этого я почти побежал к прикроватной тумбе.
Дёрнул полку. И замер.
Мы целовались на той фотографии. Слишком близко. Слишком искренне. Слишком по-настоящему. Я стоял, не дыша, будто если задержу вдох, этот момент не исчезнет окончательно.
И эту рамку — вместе с копиями, которые когда-то сделал для Ребекки, — я тоже выкинул. Крепко завязав пакет, я бросил его на дно шкафа и захлопнул дверцу так, словно ставил точку.
Почему не сжёг?
Почему не выбросил?
Я сел на пол там же, возле шкафа, уставившись в одну точку. Я не двигался. Просто смотрел. Не хотелось думать. Не хотелось верить. Не хотелось признавать, что даже вещи, связанные с ней, были для меня безумно важны.
Я принял это как данность.
Комната померкла. Снаружи стемнело. Из разбитых окон ворвался холодный воздух, скользя по коже, но мне было всё равно. Я даже не попытался согреться магией — не видел в этом смысла.
Время тянулось медленно. Вязко. Бесконечно.
— Ты была моей мечтой... — прошептал я глухо, почти беззвучно. — А стала воспоминанием.
Я опрокинул голову, уставившись в потолок, будто в нём можно было найти ответ или хотя бы забвение.
И именно в этот миг сердце ёкнуло — резко, болезненно, пропуская удар, словно споткнулось само о себя.
Я рвано вдохнул и тут же устремил взгляд к двери. Стука не было. За дверью — тишина. Густая, напряжённая, почти мертвая.
Но я знал, кто там.
Я узнал бы эту энергию где угодно. В любом измерении. В любое время. Она была вплетена в меня так глубоко, чтобы ошибиться. Я чувствовал её так же ясно, как собственное дыхание. Медленно поднявшись, я сделал несколько нерешительных шагов. Ноги будто налились свинцом, каждый метр давался с усилием. Напротив двери я остановился. Рука зависла на ручке.
Я всегда открывал. Всегда — сразу. Всегда — счастливый, нетерпеливый, будто боялся потерять хоть секунду.
Но не сегодня.
Я упёрся лбом в дверь, холодную и безразличную, и медленно сполз на пол. Доски неприятно царапнули ладони, но я этого почти не почувствовал. Я не мог открыть. Не хотел. Не мог заставить себя увидеть её. Не мог смотреть ей в лицо — и не видеть за ним Фенцио.
— Вин... чес... то... — раздалось за дверью.
Голос был надломленным, тянущимся, словно каждое слово давалось с болью. Голос моей невыносимой.
— Я знаю, что ты там. Прямо за дверью. Я знаю, что ты слышишь меня...
Я промолчал. Сразу понял — она пьяна. Это слышалось в растянутых слогах, в сбивчивом дыхании, в крайне открытой интонации.
— Прошу... открой эту дверь... — слова теряли чёткость, словно расплывались. — Винчесто, мне так больно. Моя душа горит... будто у меня отняли половину сердца...
Я прикусил ладонь, сжатую в кулак, до боли, до вкуса крови — лишь бы не выдать себя. Ни звука не сорвалось с губ. Но слёзы всё равно хлынули, оставляя влажные, горячие дорожки на щеках.
Дверь не была заперта. Она это знала. И я знал, что она знает. Но Ребекке не хватало смелости. Она не открывала дверь, потому что боялась последствий. Боялась, что я оттолкну её. Прогоню. Скажу то, что уже нельзя будет забрать назад.
— Я не могу сказать... что если бы время вернулось вспять, я поступила бы иначе... — её голос стал тише. — Но если бы не было закона неприкосновения... я ни за что не предала бы тебя. Не отпустила бы твою руку.
Я заплакал сильнее. Рука дёрнулась к ручке двери и замерла, сжимая её до побелевших костяшек.
Пожалуйста... замолчи.
Во мне не осталось воли это слушать. Каждое её слово вонзалось в грудь, как нож — медленно, точно, без промаха. Они заставляли сомневаться. Жалеть. Хотеть. Думать. А что, если...
— Винчесто... я твоя. До самого конца. До последнего вздоха. Что бы ни случилось. Что бы я ни сделала... в моём сердце был и будешь только ты. И это останется неизменным...
Её голос дрогнул. Меня трясло. Казалось, что между нами всего лишь тонкая деревянная дверь. Но это было не так. Между нами возвышались стены. Огромные. Возведённые нами же. Нашими страхами. Амбициями. Предубеждениями. Противоположными взглядами. Нашим прошлым, настоящим и будущим.
И всё же... я был неисправим.
Каждый раз я был готов снова и снова преодолевать эти преграды. Был готов жертвовать собой, лишь бы ей не было больно. И даже зная, что она пьяна. Что завтра может отказаться от каждого сказанного слова. Что всё это — может быть лишь отчаянным порывом.
Я всё равно был готов распахнуть эту дверь. Снова впустить её в своё сердце. Даже зная, что в конце снова обожгусь.
— Ребекка? — обеспокоенный голос Мамона раздался за дверью, негромкий, но отчётливый.
Я медленно втянул воздух через рот, будто боялся, что любой лишний звук выдаст меня. Щекой прижался к двери, чувствуя холод древесины, её неровности. Сердце билось неровно, сбиваясь с ритма, и каждый его удар отдавался где-то в горле. Я боялся пошевелиться. Боялся, что даже дыхание выдаст меня.
За дверью раздались резкие, беспорядочные движения — звук шагов, толчок, будто она дёрнулась или потеряла равновесие.
— Не трогай меня! — взвизгнула Ребекка. Голос сорвался, стал выше, истеричнее, в нём слышалась не злость — отчаяние.
— Ребекка, — Мамон говорил уже жёстче, настойчивее. — Тебе нужно уйти. Сейчас же. Пока никто не увидел. Прошу тебя.
— Я не уйду! — она почти ударилась в дверь. — Я не уйду, пока не увижу его!— голос дрожал, слова путались. — Винчесто! Ответь мне!
— Стой же! — процедил Мамон сквозь зубы, явно удерживая её силой.
Я горько усмехнулся, не разжимая губ. Трезвой она была невыносимой. А пьяной — Ребекка становилась стихией, которую невозможно удержать, невозможно уговорить, невозможно остановить.
— Винчесто... — её голос снова оказался слишком близко. Она прильнула к двери, будто чувствовала, где именно я сижу, будто искала меня кожей, дыханием. — Ты же любил меня?
Слова прозвучали тише, почти шёпотом.
— Разве... — она запнулась, сглотнула. — Разве можно так просто разлюбить? Так просто забыть?
Фраза повисла в воздухе, как приговор. Ответа не было. Я не шевельнулся. Не вдохнул глубже. Не издал ни звука.
Мамон тоже чувствовал мою энергию — я знал это безошибочно. Он на мгновение замолчал, потом тихо прокашлялся, словно собираясь с силами, и заговорил снова, уже мягче:
— Ребекка... ты пьяна. Ты сейчас не в себе. Не делай того, о чём завтра будешь жалеть. Пойдём. Я провожу тебя.
После этого наступила тишина. Не резкая — вязкая, густая, такая, в которой слышно, как что-то внутри ломается окончательно.
Я представил, как она стоит, пошатываясь, с опущенными плечами. Как её сопротивление медленно сходит на нет. Как Мамон осторожно берёт её за плечи, помогает выпрямиться, подхватывает под локоть, не давая упасть.
За дверью раздались шаги. Сначала неровные, сбивчивые. Потом — более ровные, удаляющиеся.
И вместе с ними я почувствовал, как энергия Ребекки уходит — медленно, неохотно, будто цепляясь за стены, за воздух, за меня.
Когда всё стихло, я понял: она ушла.
Я остался сидеть у двери, прижавшись к ней щекой, всё ещё надеясь — нелепо, бессмысленно — что она вернётся. Что шаги снова раздадутся. Что она снова позовёт меня по имени.
Но коридор был пуст. И я — тоже.