Глава 62
Винчесто
После пощёчины отца мир качнулся, будто потерял опору. Не резко — тягуче, медленно, словно воздух вдруг стал гуще, и каждое движение требовало усилия. В иной день я бы просто выгнал его. Даже не вступил бы в разговор. Стер бы его присутствие из пространства, не удостоив ни взглядом, ни словом.
Но не сегодня.
Сегодня боль уже жила во мне. Разрослась, пустила корни. Сердце кровоточило не от удара — от осознания. Ребекка не поверила в меня.
Она не попросила помощи, когда решила избавиться от Фенцио. Не обернулась. Не усомнилась.
Ей даже в голову не пришло, что я смог бы справиться сам.
Это ранило глубже любого клинка.
Мысли спутались, наложились друг на друга, лишились формы. Ненависть медленно пропитывала тело, заполняла его до краёв, делая тяжёлым, почти чужим. И в этом состоянии мне пришлось выдерживать ещё и Самаэля — его холодное присутствие, его уверенность, его власть надо мной даже сейчас.
Я бил, не щадя.
Каждый удар был попыткой вытолкнуть из себя накопившуюся боль. Когда он вылетел с балкона прямо у меня на глазах, я не испытал ни облегчения, ни удовлетворения.
Пустота.
Магия рвалась наружу, выжигая воздух. Перед глазами всё плыло: в одно мгновение передо мной стоял отец, в следующее — картина менялась.
Фенцио.
Он смотрел на меня и улыбался. Спокойно. Уверенно.
Словно знал: я уже проиграл.
Словно говорил без слов — твоя любовь ничто рядом с моим могуществом.
— Не молчи, — сорвалось с губ, когда очередной сгусток магии ударил в его ногу, оставляя после себя обугленную плоть. — Разве бездарь способен на такое?
Ещё удар.
— А слабак?
Ещё.
— Отвечай!
Мной двигало не желание победить. Мне нужно было доказать. Себе — что я не пустое место. Ему — что он ошибается. Миру — что моя сила не иллюзия.
Гордость была растоптана, вера в себя раздавлена, а душа стала собственным проклятием, от которого невозможно укрыться.
— Сколько ни старайся, — произнёс он, — природу не перепишешь, сынок.
Он всегда умел попадать точно в цель.
Манипулятор. Хищник. Демон, стирающий судьбы щелчком пальцев, руководствуясь лишь собственным желанием.
Не зря он был Адмироном.
Он удерживал власть так же крепко, как и страх других. Одного взгляда ему хватало, чтобы разобрать врага по частям, вскрыть слабости, вывернуть их наружу.
Я старался с детства. Всегда.
Даже уйдя, продолжал жить по их правилам, словно цепи остались на мне навсегда. Пытался быть достойным. Пытался заслужить любовь.
Когда мы сцепились, движения потеряли чёткость. Мир сузился до дыхания и боли. Мне удалось сбить его с ног, поставить на колени. Он тяжело дышал. И всё равно смотрел на меня сверху вниз. Его взгляд скользил по моему лицу медленно, внимательно, будто он собирал меня из осколков.
— У тебя нет права называть меня сыном, — голос предательски дрогнул.
— Сы-ы-н-о-о-к, — растянул он слоги с откровенным удовольствием. — С каждым мгновением ты становишься всё более жалким.
Он рассмеялся, вытер кровь рукавом пиджака и произнёс с пугающей уверенностью:
— Я вижу тебя насквозь.
Удар сердца.
Он оказался рядом слишком быстро. Обнял крепко, почти ласково. Тело напряглось, внутри болезненно отозвалось что-то старое, забытое.
— Ты влюбился, — прошептал он мне на ухо. — И это сводит тебя с ума.
В его голосе звучало веселье, от которого становилось холодно.
— Думал, я не замечу столько яркой ненависти?— он усмехнулся. — Кто же она, эта красавица, разбившая сердечко моего сына?
Взгляд сам собой сорвался в сторону Ребекки. Я всегда чувствовал её энергию — несмотря ни на что. В её глазах был страх за меня. И любовь.
Хотя теперь это уже не имело значения.
Отец похлопал меня по плечу — жест почти отцовский.
— Вот в этом и наша разница. Твоя мать боготворит меня. А тебя — используют и предают. Потому что ты сам это позволяешь.
Слова вгрызались внутрь, оставляя пустоту. Глаза жгло от слёз, которые я удерживал из последних сил.
— Мама никогда не любила тебя.
— Зато и не предавала, — спокойно ответил он. — Страх надёжнее любви.
Я отступил. Посмотрел на него сломленно — и всё же твёрдо.
— Я не хочу, чтобы она была рядом из-за страха. Пусть лучше её не будет вовсе, — прошептал я, сглатывая боль, разрывающую изнутри.
Сделав шаг назад, он ударил меня. Без колебаний. Без предупреждения.Я не стал защищаться — в этом не было смысла. Это было всё. Конец. Мой предел.
— Вот поэтому ты и не достоин называться моим сыном, — холодно произнёс он. — Слишком сердечный. Никакой ты не демон.
Обычная мямля.
Удар сменялся новым — в грудь, в челюсть, в голову. Тело принимало боль покорно, будто знало: сопротивление бессмысленно.
А внутри, сквозь гул в ушах и пелену перед глазами, вновь и вновь всплывало одно желание — взглянуть на Ребекку.
Может, тогда я смог бы снова стать сильным? Ради неё? Я мог бы. Но изо всех сил заставлял себя смотреть куда угодно — в землю, в небо, в лица вокруг, — только не на неё. Самаэль никогда не узнает, кто эта красавица, разбившая мне сердце.
Потому что если он узнает — он не просто найдёт способ навредить ей. Он сделает это красиво. Хладнокровно. Так, чтобы боль осталась со мной навсегда. Он умеет бить не по телу — по привязанностям.
А я этого не допущу. Никогда.
Даже если придётся умолять. Даже если придётся склонить голову и позволить ему окончательно сломать меня. Пусть растопчет мою гордость, мою силу, моё имя — мне всё равно. Ни один волосок моей невыносимой не упадёт с её головы.
Я приму любую роль, кроме той, где она страдает.
Как же я ненавижу тебя, Ребекка. За то, что стала моей слабостью. За то, что даже сейчас, под ударами, я думаю не о себе — о тебе.
Мамон бросился на Самаэля, пытаясь защитить меня.
Отчаянно. Глупо. По-человечески.
Придурок.
Прошло всего несколько минут — и он уже лежал на земле неподалёку от меня. Сломанный. Беспомощный. Его тело распласталось так же, как и моё — отражение моей собственной участи. Я видел это сквозь пелену, потому что зрение туманила кровь, моя кровь, густая и тёплая, стекавшая по лицу.
И именно тогда отец снова заговорил.
Его голос прорезал шум, как нож. Спокойный. Уверенный. Без тени сомнения.
— Ничтожество. Бесхребетный ублюдок. Я ведь говорил тебе, что в этой школе ты рано или поздно опозоришь моё имя.
Я тихо усмехнулся.
Надо же... Что бы я ни делал, мне так и не удалось сбежать от прошлого. Эти проклятые слова снова стояли передо мной, живые, острые, как лезвие. Казалось, я вырос. Пережил. Оставил всё позади. Но это был лишь мираж — красивая фантазия, в которую я отчаянно хотел верить.
Самаэль схватил меня за ворот и рывком поставил на ноги. Мир качнулся. Он занёс надо мной кинжал, целясь точно в сердце.
И, к собственному удивлению, мне было плевать.
Пусть. Если хочет убить — пусть убивает. Я потерял смысл бороться.
Оставалось совсем чуть-чуть, когда лезвие полоснуло плоть. И всё же внутри что-то дрогнуло.
Под сердцем — татуировка журавля. Символ моей вечной верности. Моей надежды.
Я не думал. Тело среагировало само. Инстинктивно я увернулся, подставив правую сторону. Кинжал был пропитан ядом — в тот же миг боль стала невыносимой, прожигающей, такой, будто яд говорил с моей кровью на одном языке.
Мир померк. А дальше — только долгожданная тишина.
Когда рядом послышались приглушённые голоса и перешёптывания, я с трудом разлепил глаза. Ребекка и остальные сидели вокруг меня. Целительница, смешав зелья, потянулась к моей ране.
Я схватил её руку, отрицательно качнув головой. А Ребекке, которая попыталась помочь мне подняться, я запретил прикасаться ко мне — резче, чем собирался. Чувствуя её ладони на себе, я словно терял почву под ногами. В груди всё сжималось, выворачивалось, становилось невыносимо тесно. Я не мог справиться с этим. Не мог позволить себе ещё и это.
Один взгляд на её губы — и мир снова поехал.
Проклятый. Слишком знакомый изгиб. Слишком много воспоминаний. Слишком много боли, которую я больше не хотел чувствовать.
Помощь остальных я принял молча. Без благодарности. Без слов. А потом, превозмогая боль, поднялся в воздух и полетел к своей комнате. Каждый взмах крыльев отзывался огнём в теле. Ботинком я наступал на осколки, даже не чувствуя, как они врезаются в подошву, когда входил через сломанный балкон.
Меня хватило лишь на несколько шагов.
Потом ноги предали — и я с грохотом рухнул на пол. Воздух вышибло из лёгких. Перед глазами потемнело. Я с трудом приподнялся и, скользя спиной, опёрся о то самое кресло. То самое. В котором сидел мой отец.
Символично.
Тяжело дыша, я потянулся к бутылю с огне-глифтом, который каким-то чудом уцелел. В этот момент алкоголь казался спасением. Единственным. Я схватил бутыль, сделал несколько глотков... И понял — он не спасает. Он добивает.
Даже глядя на этот проклятый глифт, память предала меня.
— Расстегни молнию, — сказала она, откинув волосы на одно плечо.
Я коснулся молнии. Почувствовал под пальцами холод металла. Но не расстегнул. Вместо этого подошёл ближе. Настолько, что почувствовал тепло её кожи. Почти невесомо коснулся губами её уха.
Она замерла. Перестала дышать.
— Я не раздеваю непризнанных.
Ребекка слегка повернула голову. Я ожидал смущения. Или раздражения.
Но она, как всегда, пошла наперекор ожиданиям.
— Значит, я буду первой, — её глаза блестели весельем.
Я сжал бутыль до хруста и со всей силы швырнул её в стену. Она разлетелась на мелкие осколки, а огне-глифт растёкся по полу, словно кровь.
Я подтянул колени к груди, уткнулся в них лбом. В ушах стоял гул. Это было хуже, чем предсмертная агония. Потому что тогда ты знаешь — конец близко. А сейчас... конца не было.
Когда раздался размеренный стук каблуков, я даже не поднял головы.
Элиза тихо остановилась рядом. Я чувствовал её присутствие кожей, но не знал, что с этим делать.
— Эл... оставь меня, пожалуйста, — произнёс я тихо, всё-таки подняв голову и встретившись с ней взглядом.
Она не ответила. Но по её щеке медленно скатилась одна-единственная слеза.
Элиза взялась за подлокотник кресла и опустилась рядом. Осторожно. Будто боялась спугнуть меня. Когда она обняла меня за плечи, я не отстранился. Уткнулся лицом в её плечо и сделал рваный вдох.
Она дышала со мной в такт. Медленно. Ровно.
Никаких слов. Никакой жалости. Только присутствие.
И этого оказалось достаточно.
Сердце, пусть всего на мгновение, но отпустило. Перестало истекать кровью. И я заплакал. Не сдерживаясь. Как ребёнок, прижимающийся к матери.
Слёзы текли нескончаемо, пропитывая её кофту. Почувствовав это, Элиза задрожала и обняла меня крепче. А я сорвался окончательно — демон, который раньше не помнил, когда в последний раз плакал, теперь рыдал, срываясь в голос.
— Я так устал, Эл... — прошептал я. — Мне так больно. Хреново как никогда.
— Вик, прошу... — начала она, но я не дал договорить.
— Знаешь... они оба правы. Это всё моя вина. Ты говорила мне не влюбляться в неё. Но я сам выбрал. Сам полез. Сам пытался заслужить её любовь, зная, что между нами пропасть.
Мой голос дрогнул.
— Я отдаю всего себя тем, кому наплевать на меня...
Я разорвал её объятия и поспешно стёр следы слёз с лица — будто мог таким образом стереть и саму слабость.
— Я хочу... — голос сорвался. — Но не могу быть таким, как они, Элиза. У меня не выходит игнорировать всех, кроме собственных целей. Не получается идти по головам.
Я горько усмехнулся, чувствуя, как слова застревают в горле.
— И это сводит меня с ума. Я просто... пустая оболочка. Безвольная. Ничтожная.
Эмоции снова хлынули через край. В груди стало тесно, будто там не осталось воздуха. Я резко опустил ладони на пол, словно пытался удержаться в реальности, а потом схватился за голову, за шею — не зная, куда деть это невыносимое давление внутри.
— Нет, Винчесто, стой! — Элиза мгновенно перехватила мои руки и резко повернула моё лицо к себе.
Она держала меня крепко, почти больно, не давая отвести взгляд. В её глазах не было ни страха, ни сомнений — только жёсткая, выстраданная решимость.
— Не смей так говорить о себе,— её голос дрогнул, но не ослаб. — Запомни, Вик: твоё сердце — твоя величайшая сила. Они этого не понимают, потому что у них самих его нет. Любовь — не слабость.
Я истерично рассмеялся и дёрнулся, стряхивая её руки.
— Не слабость? — голос сорвался на крик. — Тогда почему я в таком состоянии?! Почему я, чёрт возьми, разбит?!
Перед глазами вспыхнули слова Ребекки — холодные, беспощадные: «Посмотри на себя, Винчесто. Ты живое доказательство того, что чувства — это слабость... Ты разбит не потому, что тебя предали, а потому что предала именно я. Потому что ты полюбил».
— Да, — Элиза наклонилась ближе, не давая мне утонуть в этом. — Ты разбит. Но ты не позволишь им стереть тебя настоящего. В твоей душе живёт любовь, потому что ты способен на неё. Очень легко стать похожим на тех, кто причинил тебе боль. Это самый простой путь.
Она на мгновение замолчала, словно подбирая дыхание.
— Но пережить всё это и остаться собой... сохранить свой свет — вот что значит быть сильным. И ты это сделаешь, Вик. Они ответят за всё. Но тебя... тебя у меня не отнимут.
Я закрыл глаза. Внутри всё пылало. Пламя не утихало, как бы она ни говорила — оно жгло, пожирало, выжигало меня изнутри.
Элиза аккуратно взяла подушку с кресла и положила её себе на колени.
— Позволь себе забыть обо всём, — прошептала она. — Закрой глаза. Тебе нужно поспать.
Я не сопротивлялся. Позволил ей уложить мою голову на подушку. Её ладонь легла мне на плечо — тяжёлая, тёплая, настоящая. Я чувствовал её присутствие даже сквозь усталость, даже сквозь боль.
Сознание медленно уплывало. И уже где-то на грани сна я услышал её шёпот — слова, не предназначенные мне:
— Мы пройдём через это вместе,– голос Элизы дрогнул и стал ещё тише. — Но как нам заполнить ту пустоту, которую ты оставила в нашем сердце своим присутствием, Бекки?..
***
Проснувшись, я несколько секунд просто лежал, не двигаясь, прислушиваясь к тишине. Потом открыл глаза и огляделся.
Я был там же — возле кресла. Голова покоилась на подушке, аккуратно подложенной под щёку. Элизы рядом не было.
Скривившись от ноющей боли, я приподнялся. Раны на теле затянулись, кожа стянулась, будто чужая, но след всё ещё оставался — напоминанием о ночи, от которой не так просто отмахнуться. Комната была убрана: осколки битого стекла исчезли, следы глифта смыты, словно всего этого никогда не существовало. Слишком чисто. Почти неправдоподобно.
Опираясь на кресло, я осторожно поднялся и направился в ванную. Каждый шаг отдавался тяжестью в теле, но я шёл — упрямо, не позволяя себе снова упасть.
Приоткрыв дверь, я увидел Элизу. Она стояла перед зеркалом, неподвижная, словно застигнутая врасплох собственными мыслями. В руке она держала рамку с фотографией.
На снимке были мы с Ребеккой.
Я толкнул дверь и вошёл. В глубине души мелькнула странная, болезненная мысль — будто мне хотелось, чтобы Ребекка увидела это первой.
Элиза вздрогнула. Заметив меня, она испуганно посмотрела в мою сторону и поспешно вернула рамку на место.
— Извини... я не должна была, — сказала она тихо.
— Ничего страшного, — глухо ответил я.
Она скользнула по мне тревожным, цепким взглядом — будто пыталась разглядеть не только тело, но и то, что осталось внутри.
— Как ты?
— А по-твоему?
Ответа у неё не нашлось. Да и не могло быть. Я выглядел ужасно — что снаружи, что изнутри. Разницы больше не было.
— Вик... раны затянулись, — осторожно начала она. — Но ты должен принять хотя бы восстанавливающее зелье.
Я присел на край столешницы и взял её руки в свои. Они были тёплыми, живыми. Я посмотрел на неё мягко, почти виновато.
— Эл... я буду в порядке. Возможно, не сразу. Это займёт время,— я выдохнул. — Но они не отберут того Винчесто, которого ты знаешь. И любишь.
Она покачала головой, борясь со слезами. И от этого мне стало не по себе. Элизу было сложно довести до слёз — слишком сильная, слишком собранная. Но сегодня её глаза даже не успевали высохнуть. Из-за меня.
Не раздумывая, она шагнула ближе и крепко обняла меня. Я обнял её в ответ.
— Уфф... — вздохнула она, уткнувшись мне в плечо. — Я снова хочу плакать.
— Эл, знаешь... — я слабо усмехнулся. — Сегодня я вдруг почувствовал тебя своей матерью. Настоящей. Той, которой мне всегда не хватало.
Она резко отстранилась и толкнула меня в плечо. На её лице не было ни грусти, ни растерянности — только чистая, почти возмущённая злость.
— Придурок! Надо же было ляпнуть такую чушь!
Я тихо, тяжело рассмеялся и поднял на неё невинный взгляд.
— Мог бы хотя бы сказать «младшим братом», — фыркнула она. — В конце концов, я не такая уж старая!
— Младшим? — искренне удивился я. — Очень глупо. Я больше похож на старшего брата.
— С чего бы это?
— Я сильнее тебя.
— С этим ещё можно поспорить.
— Я мудрее. И старше.
— С «мудрее» я не согласна, — прищурилась она. — А «старше», когда мы все бессмертны, вообще понятие растяжимое.
— Шепфа... — устало вздохнул я.
— Ладно, будь старшим братом, — сдалась Элиза. — Главное — улыбайся.
Мои глаза заискрились.
— Отлично, — я важно почесал подбородок. — Тогда скажу Мамону, чтобы в первую очередь твою руку просить он пришёл ко мне. А я уж подумаю... разрешу ли вам пожениться, — подмигнул я.
Лицо Элизы засияло. Жёсткие черты смягчились, словно кто-то зажёг внутри неё свет. Она всегда так менялась, когда речь заходила о Мамоне.
— Очень мило, — промурлыкала она.
И снова обняла меня. Она прошмыгнула носом. Я не видел её лица, но знал — она не плачет.
— Как хорошо, что ты есть.
— И ты, Вик.
— Я не знаю, что тогда случилось, — признался я. — Но я безумно рад, что на том балу ты вылила глифт на Мамона. И что он привёл тебя в нашу жизнь.
Она рассмеялась, не отрывая головы от моего плеча.
— Я тоже. Хотя он вполне мог привести меня к вам и без этого позора.
Когда она отстранилась, я заметил, как она слегка скривилась.
— От меня плохо пахнет?
Она смутилась.
— Ну... немного грязью и кровью.
— Тогда зачем обнимаешь? — я покачал головой. — Иди. Я приму душ.
— Я пришлю к тебе Мамона с зельями, — сказала она с хитрой улыбкой. — Пообещай, что выпьешь.
— Хорошо.
Довольная, она кивнула и направилась к выходу. Но я перехватил её за локоть, останавливая. Элиза выжидающе выгнула бровь.
— Когда-нибудь ты расскажешь, почему тогда сделала это?
— Почему вылила на него два бокала глифта?
— Да.
— Спроси у Мамона.
— Если бы он хотел рассказать, он бы уже сделал это.
— Значит, ему всё ещё стыдно, — пожала она плечами. — Увидимся, Вик.
Дверь за Элизой закрылась почти бесшумно.
Слишком тихо для комнаты, в которой ещё недавно было столько боли.
Я остался один.
Комната снова стала слишком большой. Воздух — вязким. Я стоял посреди неё, прислушиваясь к себе, будто надеялся услышать хоть что-то, кроме глухого, ноющего давления под рёбрами. Оно не кричало. Не разрывалось. Просто было. Постоянно. Как напоминание, от которого не скрыться.
Я опёрся ладонями о край раковины и посмотрел на своё отражение. Чужое лицо. Уставшие красные глаза. Следы боли, которые не смоешь ни водой, ни временем. Сильный демон. Адмиронский сын. И всё же — до смешного живой.
Я медленно сполз по стене на пол и сел, подтянув колени к груди. Тишина обняла плотнее любого удара. В голове больше не было голосов, криков, обвинений. Только одно имя, застрявшее где-то между вдохом и выдохом.
Ребекка.
Я закрыл глаза. Но даже во тьме она не исчезла. В груди что-то тянуло, ныло, как незаживающая рана. Я знал: это не пройдёт ни сегодня, ни завтра. Возможно, никогда. И, может быть, в этом и было моё настоящее наказание — остаться жить с этим.
Без отца. Без неё. С самим собой.
И в этой тишине, наконец, пришло осознание:
я выжил не потому, что был сильным. А потому что слишком много чувствовал, чтобы просто исчезнуть.