Глава 61
Ребекка
На утро после встречи с Винчесто мне всё равно пришлось пойти на занятия. Как бы плохо мне ни было, выбора не существовало. До выпускного непризнанных оставалось всего несколько месяцев — слишком мало, чтобы позволить себе исчезнуть. Нужно было посещать лекции, сдавать доклады, делать вид, что я всё ещё часть этого мира.
После занятия я не пошла обратно в комнату.
То ли не хотела снова оставаться наедине с тишиной, то ли — и это было честнее — всё ещё надеялась его увидеть. Ноги сами привели меня во двор школы.
Я опустилась на холодный камень у статуи Немезиды, прислонилась к ней спиной и рассеянно смотрела по сторонам. Голова гудела. Я почти не спала всю ночь и, должно быть, выглядела соответствующе. Без макияжа, в простых синих джинсах и белой футболке — никакой брони, никакой маски. Мне было всё равно.
Я прикрыла глаза, пытаясь хотя бы на мгновение провалиться в сон. Но даже усталость не спасала.
Громкий, оглушающий треск разорвал воздух.
Я распахнула глаза в тот же миг.
Из верхних этажей школы, выбитый магией, вниз падал демон. Стекло разлеталось осколками, сыпалось на землю, звенело, будто сама реальность треснула. Его тело пролетело несколько метров, сокрушив по пути каменные беседки, и остановилось лишь о стену, пробив в ней уродливую дыру. Камень пошёл трещинами, будто не выдержал удара.
Я вскочила на ноги, не сразу осознавая, что вижу. Взгляд сам собой метнулся к разбитому окну.
Комната Винчесто.
Осознание ещё не успело оформиться, когда он появился следом — вылетел из балкона и приземлился перед демоном. Резко. Уверенно. Слишком спокойно для того, кто только что уничтожил часть школы. Я замерла, напряжённо следя за происходящим. И всё же — страха не было.
Я знала: в этой школе нет никого сильнее него.
— С ним ничего не случится... — прошептала я, скорее для себя.
Через несколько мгновений рядом со мной приземлились Мамон и Элиза. Их присутствие ощущалось иначе — от них исходил чистый, неподдельный страх. Такой, который невозможно скрыть.
— Вставай же, — голос Винчесто разнёсся по двору, сорвавшись на крик. — Разве тебе не стыдно проигрывать такому ничтожеству, как я?
Демон поднялся, опираясь на трость, и расхохотался. Смех был мерзким, хриплым — и именно в нём меня кольнуло что-то знакомое. В его движениях, в повороте головы, в выражении лица мелькнуло воспоминание, от которого сжалось внутри.
Я нахмурилась, отчаянно пытаясь вспомнить. Вокруг нас собиралась толпа. Ученики подходили один за другим, ведомые любопытством. Никто не решался вмешаться.
— Не молчи! — Винчесто взмахнул рукой, и заряд магии ударил демона в ногу, сжигая плоть. — Разве бездарь может так?!
Ещё один удар. И ещё.
— А слабак может вот так?! Отвечай!
В его голосе было столько боли, что мне стало физически тяжело дышать. Злость, пропитанная горем, отравляла воздух вокруг него. Это была не ярость — это было разрушение.
Демон выпрямился, опираясь на трость. Его дыхание было тяжёлым, рваным, но взгляд — всё таким же холодным. Он усмехнулся, вытирая кровь с подбородка рукавом пиджака, и произнёс медленно, смакуя каждое слово:
— Сколько ни старайся — природу не перепишешь, сынок.
Толпа вокруг будто вдохнула разом — и замерла.
А у меня внутри что-то оборвалось.
Слово сынок ударило по памяти, как хлыст. Перед глазами вспыхнуло чужое, слишком личное воспоминание — Винчесто, сжавшийся от боли, с пустым взглядом, и этот же голос, холодный, уверенный, без тени сомнений. Я знала этот тон. Знала, кому он принадлежит.
— Только не это... — едва слышно вырвалось у меня.
Резко взмахнув рукой, отец Винчесто сорвался с места. Воздух вокруг него сжался, будто не выдерживая напора, и в следующую секунду он уже был рядом с сыном. В его ладони вспыхнул поток магии — тёмный, плотный, живой.
Они сцепились.
Крылья ударяли с такой силой, что рассекали воздух, оставляя за собой гулкие разрывы. Пространство дрожало от каждого столкновения. Их движения были быстрыми, яростными, смертельными — ни один удар не был пробным. Они били на уничтожение.
Но если Самаэль двигался хладнокровно, выверяя каждый шаг, каждый выпад, то Винчесто вёлся совсем иным — чистой, неконтролируемой ненавистью. Он не думал. Не просчитывал. Он чувствовал. Каждый удар — как отклик на старую боль. За себя. За своё искалеченное сердце.
И всё же ему удалось сбить отца с ног.
Самаэль рухнул, израненный, тяжело опускаясь на колени.
— У тебя нет права называть меня сыном, — с презрением, задыхаясь, произнёс Винчесто.
— Сы-ы-н-о-о-о-к, — намеренно растянул слоги Самаэль, будто смакуя каждую букву. — С каждым мгновением ты становишься всё более жалким,— он усмехнулся. — Я вижу тебя насквозь.
Толпа затихла. Ни шороха, ни вздоха. Даже учителя, собравшиеся вокруг, не решались вмешаться — будто чувствовали, что эта схватка старше любых правил.
— Получается, отец Винчесто — сам Адмирон Самаэль? — донеслось где-то за спиной.
Самаэль усмехнулся и в следующее мгновение оказался напротив сына. Слишком близко.
Он обнял его — крепко, почти ласково. Так обнимают не ради тепла, а чтобы напомнить о власти. Его губы коснулись уха Винчесто, и он что-то сказал — тихо, только для него.
Я не услышала слов. Но увидела, как Винчесто сломался. Его красные глаза, ещё мгновение назад пылавшие яростью, потускнели, словно в них выжгли саму жизнь. Он медленно перевёл взгляд на меня. Наши глаза встретились — мои, голубые, полные ужаса... и его — холодные, пустые.
Самаэль оттолкнул его.
Кулак прошёлся по челюсти, разорвал губу. Удар в грудь заставил Винчесто согнуться пополам. Он не защищался. Не отвечал. Просто принимал удары, не сводя глаз с отца — так смотрят не на врага, а на приговор. И на меня он больше не взглянул. Даже когда упал на землю, принимая на себя поток огня.
Самаэль не остановился. Он швырял один шар за другим, даже когда Винчесто лежал без движения.
Задыхаясь, я сделала шаг вперёд, чувствуя, как в ладонях собирается энергия. Я не позволю. Не позволю больше вредить ему — кем бы ни был, он заплатит за всё.
Я оторвалась от земли, но в тот же миг чья-то рука резко сомкнулась на моём предплечье.
— Отпусти, — прошипела я, дёргаясь изо всех сил.
Слёзы жгли глаза, мешали дышать. Горло сжало так, будто кто-то медленно перекрывал воздух. Магия в ладонях рвалась наружу, билась, требовала выхода — спасти, закрыть, вырвать его из-под ударов.
Но Элиза держала. Крепко. Слишком крепко.
Её пальцы впились в мою кожу, словно она боялась, что если ослабит хватку хоть на мгновение — потеряет его навсегда. Боль от её рук была реальной, острой, но она терялась на фоне той, что разрывала грудь изнутри.
Наши взгляды встретились. В них не было злобы. Не было вражды. Только жестокая, выжженная решимость — одинаковая у нас обеих. Мы хотели одного и того же. Спасти одного и того же демона.
— Я не позволю тебе навредить ему ещё больше, — злобно прошипела она, но голос её дрогнул, выдал больше, чем она хотела.
— Что ты несёшь?! — сорвалось у меня. — Ему нужна помощь, ты что, не видишь?!
Слова резали, как стекло. Я почти кричала, почти умоляла, чувствуя, как что-то внутри меня ломается, трещит, осыпается. Там, на земле, его били. Его уничтожали. А я стояла — и не могла сделать ничего.
— Он ищет его слабости, чтобы заставить склонить голову перед собой, — выдохнула Элиза.
В её глазах блеснула боль — живая, сырая, такая же, как моя.
— Узнав о тебе, он ни перед чем не остановится. Ты собственными руками погубишь его.
Эти слова ударили сильнее любой магии. Магия в моих ладонях дрогнула... и погасла.
Сила ушла, словно вместе с ней из меня вырвали последнюю надежду. Колени предательски ослабли. Я подчинилась — не потому что согласилась, а потому что больше не могла вынести.
Но в тот же миг мы обе резко обернулись.
С поля боя раздался крик. И в этом крике было всё: боль, ярость, отчаяние и что-то ещё — страшное, окончательное. То, после чего уже невозможно остаться прежним.
— Достаточно, - сорвался крик Мамона.
Его голос сорвался, будто хрустнула кость.
В тот же миг он рванулся вверх, резко, без раздумий, крылья с хлёстким свистом рассекли воздух. Это был не расчёт - отчаяние. Последняя попытка закрыть собой.
Самаэль даже не изменил выражения лица.
Он просто сместился в сторону — лениво, почти скучающе — и метнул огненный шар. Тот ударил в крыло Мамона с глухим, влажным звуком, будто по живой плоти. Он дёрнулся, застонал, на мгновение потеряв равновесие, но всё же удержался в воздухе, стиснув зубы.
И снова пошёл вперёд.
В этот раз Самаэль двигался иначе — быстрее, жёстче. Резкое скольжение вбок, короткое движение руки... и мир будто треснул. Крылья Мамона были вырваны — не разорваны, а именно отсечены, с хрустом, с криком, от которого внутри всё оборвалось.
Он рухнул вниз, тяжело, беззащитно, его крик захлебнулся на полпути и оборвался глухим ударом о землю.
Элиза дёрнулась всем телом.
Её плечи затряслись, дыхание сбилось.
Слёзы потекли сразу — горячие, беззвуч-ные. Но она не сдвинулась с места. Только сильнее сжала мою руку — уже не удерживая, а цепляясь, как за последнюю точку опоры.
Закончив с Мамоном, Самаэль медленно обернулся.
И тогда Элиза шагнула вперёд. В одно движение она заслонила меня собой — своей хрупкой спиной, тонкими плечами, дрожащими, но упрямо выпрямленными. Её глаза горели — не страхом, а ненавистью, такой плотной, что казалось, она могла бы обжечь.
Самаэль скользнул по ней равнодушным взглядом — как по мебели и тут же отвернулся. Так и не заметив меня. Всё его внимание снова принадлежало сыну.
Винчесто лежал в луже собственной крови. Тело изломано, дыхание рваное, грудь судорожно поднималась. Раны медленно затягивались, кожа восстанавливалась — магия работала, но слишком медленно, унизительно медленно, будто сомневалась стоит ли.
Самаэль наклонился.
Схватил Винчесто за ворот и одним рывком поставил на ноги, как тряпичную куклу.
— Ничтожество, бесхребетный ублюдок,— голос был спокойным, почти усталым. — Я ведь говорил тебе, что в этой школе ты рано или поздно опозоришь моё имя.
Он склонился ближе.
— Наше величайшее разочарование. Сын Адмирона. Настоящий бездарь.
Я стояла, прячась за спиной Элизы, и тихо плакала. Не навзрыд. Не громко. Слезы просто текли — одна за другой, стекали по щекам, капали на землю. Эти слова... эти чёртовы слова. Те самые, которыми он когда-то ломал Винчесто изнутри.
Воспоминания вспыхнули одно за другим. Тогда я видела лишь обрывки, тени прошлого в его сознании. Но сейчас... сейчас это было явью. Реально. Беспощадно. Здесь.
И я ничего не могла сделать.
Внутри всё рушилось — от отвращения, от бессилия, от этой липкой, уродливой безысходности. Элиза отвернулась, не в силах больше смотреть, как ломают её лучшего друга. Но мою руку не отпустила.
Она была зла. Она винила меня — я чувствовала это кожей. И всё же она оставалась рядом.
Она слышала мои всхлипы. Видела, как я вздрагиваю с каждым новым ударом, с каждым словом, вонзающимся в Винчесто. И в моих глазах она видела то же самое, что и в своих — пустоту, боль и страх потерять того, кого уже почти потеряли.
Самаэль вынуть из трости тонкий кинжал. Металл блеснул — и сердце у меня оборвалось.
Он замахнулся, целясь прямо в грудь.
Из моего горла почти вырвался крик. Всё внутри перевернулось от ужаса — от мысли, что Винчесто не увернётся. Что позволит.
Но Винчесто развернулся, подставив правую сторону.
Кинжал вошёл легко, почти бесшумно. Лезвие рассекло плоть, оставив длинный, страшный разрез от шеи до груди. Кровь хлынула сразу.
Винчесто пошатнулся... и рухнул на землю. А Самаэль спокойно вернул кинжал на место.
Когда он снова занёс ногу, чтобы пнуть его, Мамон — израненный, срастающийся - сорвался с земли. Новые крылья прорезали воздух, и он рванулся вперёд, не думая ни о боли, ни о последствиях.
Но Геральд оказался быстрее. Он перехватил Самаэля за руку и с силой оттолкнул его в сторону.
— Адмирон, если бы вы уведомили нас о своём приходе, мы встретили бы вас должным образом, — с каменным лицом произнёс Геральд, и в этом спокойствии было что-то обманчиво-хрупкое.
Он стоял прямо, чуть выдвинув плечи вперёд, словно прикрывая собой всех сразу — и Винчесто в первую очередь.
— Ничего страшного, учитель, — мягко отозвался Самаэль. Слишком мягко. — Я не по делу. Решил навестить сына.
Воздух дрогнул.
Но Геральд даже не моргнул — ни удивления, ни почтения. Только короткий, почти незаметный взгляд в сторону Винчесто. В нём было всё: тревога, усталость и немой упрёк миру за то, что такое вообще возможно.
Он кивнул.
— В следующий раз мы обязательно возместим, — произнёс он ровно. — Независимо от причины вашего прихода.
Самаэль истерично усмехнулся. Именно истерично — слишком широко, слишком показательно. Он явно ожидал другого. Страха. Лести. Покорности.
— Конечно, — протянул он, — но сейчас вы мешаете моей беседе с сыном.
Буду благодарен, если отойдёте.
— Увы, но не могу, адмирон, — ответил Геральд, не меняя тона. Голос всё так же вежлив, почти учтив. И от этого — ещё опаснее.
— И почему же? — голос Самаэля зазвенел, в нём прорезалась сталь.
— В стенах школы безопасность учеников — моя ответственность, — Геральд медленно обвёл взглядом остальных преподавателей. В этом взгляде было презрение и напоминание. — Ответственность преподавателей.
Самаэль коротко хмыкнул, будто услышал что-то забавное.
— Хорошо. Если это ваша проблема, — он пожал плечами и сделал шаг к Винчесто, — тогда мы продолжим за стенами школы.
Слишком близко. Слишком быстро.
Но Геральд снова встал между ними. Без резкости. Без угроз. Просто — непоколебимо.
— Я не могу позволить вам улететь отсюда вместе без согласия Винчесто, — произнёс он. — Особенно после того, как вы нанесли ученикам такие увечья.
Он кивнул в сторону Мамона.
Лицо Самаэля изменилось.
Улыбка исчезла, словно её и не было. Черты заострились, взгляд стал тяжёлым, давящим. В нём было предупреждение — громкое, как приговор.
— Геральд... — протянул он тихо. — Я не прощаю тех, кто переходит мне дорогу.
Когда я такое делал с собственным сыном... как думаете, на что я способен с другими?
— Я могу лишь предполагать, — спокойно ответил Геральд. — Как-никак, вы славитесь в Аду своей чрезмерной жестокостью.
Самаэль усмехнулся снова. На этот раз — довольной, почти предвкушающей улыбкой.
— Скоро вам не придётся предполагать. Не волнуйтесь. Доброго дня.
Взмах крыльев — резкий, демонстративный. Воздух ударил в лицо, будто оттолкнул нас всех разом. И он исчез. Мы ещё несколько секунд стояли, глядя ему вслед, пока границы школы не сомкнулись за его спиной.
И тогда я сорвалась.
Я рванула к Винчесто, не чувствуя ног. Элиза — следом.
— Здесь не на что смотреть! Разойтись по комнатам,— уже за спиной раздался голос Геральда. На этот раз — жёсткий, без тени мягкости. — Позовите целителя. Немедленно.
Опустившись рядом с Винчесто на колени, я потянулась к его лицу. Рука дрожала — не от холода, от ужаса прикоснуться и понять, что уже поздно.
Элиза подбежала к нему и тут же остановилась. Замялась. Нерешительно дёрнулась то в одну сторону, то в другую, будто разрываясь между желанием быть рядом и страхом сделать только хуже. В итоге она бросила на него быстрый, болезненный взгляд — и сорвалась к Мамону.
Толпа по-прежнему не расходилась. Для них это было зрелище. То, от чего невозможно оторваться. А для нас — горе, выставленное напоказ, разорванное на взгляды.
Пальцы подрагивали, когда я осторожно провела ими по его виску. Кожа была горячей, слишком горячей. Я приподняла его голову и уложила себе на колени, стараясь не смотреть сразу туда, куда смотреть было страшнее всего.
Рана на шее выглядела ужасно. Она не затягивалась. Кровь продолжала сочиться — медленно, упрямо, будто время для него здесь остановилось.
— Рана не регенерирует... — прошептала я, задыхаясь от паники. Слова едва выходили. — Не регенерирует...
Геральд опустился рядом, быстро и профессионально проверяя его состояние.
— Это фишка Самаэля, — тихо произнёс он. — Кинжал, пропитанный ядом.
— Что это значит?! — сорвалось с меня. Я даже не пыталась говорить тише. — Он не может умереть!
— Это не так работает, — в голосе Геральда была усталость, почти бессилие. — Яд замедляет регенерацию. Так он будет... мучиться дольше.
Мне показалось, что из лёгких разом выкачали весь воздух. Я покачнулась, машинально схватившись за собственную шею, будто пытаясь понять — как это вообще возможно.
— Как?.. — прохныкала я. — Как отец может сделать это со своим собственным ребёнком?..
Я бы лучше умерла сама. Но никогда бы не навредила Вики. Предпочла бы, чтобы это случилось со мной. Как можно настолько ненавидеть собственную кровь, собственную плоть?
Мамон и Элиза с трудом опустились рядом с нами.
— Вик... — Элиза сжала его руку, голос дрогнул. — Прошу, открой глаза...
Через мгновение Геральд уступил место целительнице. Та самая пожилая женщина-ангел, что когда-то лечила меня. Она работала быстро, чётко, движениями, отточенными веками. Зелья в её руках смешивались почти беззвучно.
Но когда она наклонилась к ране, Винчесто внезапно сжал её запястье.
— Всё в порядке, — хрипло произнёс он. — Не нужно.
— Вик!
— Винчесто!
Мы заговорили одновременно, почти закричали, но он будто нас не слышал. Он попытался встать.
Я тут же потянулась к нему, обняла за плечи, стараясь поддержать.
— Не прикасайся ко мне.
Он дёрнулся, оттолкнув меня.
От этих слов — не от силы, а от смысла — меня передёрнуло. Руки сами упали вдоль тела, будто в них исчезла жизнь.
Скривившись от боли, он всё же поднялся сам. Тут же пошатнулся — и Мамон с Геральдом подхватили его с двух сторон. С губ Винчесто сорвался глухой, сдерживаемый выдох. Он осторожно высвободился из их рук, словно даже эта помощь была для него невыносима.
А потом медленно расправил крылья.
Каждый взмах давался с трудом. Полёт был неровным, углы менялись, он едва удерживал высоту, пока наконец не добрался до своего балкона и не исчез.
— Дорогая, лети за ним, — тихо сказал Мамон.
— А ты?.. — с тревогой спросила Элиза.
— Я справлюсь. Целительница позаботится.
— Но...,– запротестовала она, но Мамон мягко перебил её.
— Ему ты нужнее.
Элиза замерла, уставившись на него. Между ними состоялся диалог, ведомый только им двоим. Мамон лишь кивнул ей, словно обещая, что всё будет хорошо.
Элиза развернулась, готовясь взлететь.
— Viviento sili, не забывай мои слова, — крикнул он ей вслед.
Проходя мимо меня, Элиза остановилась. Хотя должна была взлететь сразу. Наши взгляды встретились — пустые, выжженные. Мы выплакали все слёзы. Но в глубине её глаз я всё равно увидела отчуждение. И искреннее сожаление. Молчаливое «если бы...»
Она наклонилась ближе и прошептала мне на ухо:
— Рядом с ним должна была быть ты. Он всегда был с тобой. Так почему же, когда ты так нужна ему... тебя там нет?
Я не смогла ответить.
Потому что сама отняла у себя эту возможность?Потому что оказалась трусливой и вместо признания выбрала предательство? Потому что была бессердечной? Видела только свою цель? Боялась слабости? Боялась любить? Боялась быть отвергнутой?
Что? Что? Что?
Я бежала, пытаясь не повторить прошлых ошибок — и совершила новые.
Я всё испортила.