Глава 57
Винчесто
Я приземлился на заднем дворе и несколько секунд просто стоял, не двигаясь. Мир вокруг жил своей обычной жизнью — шум шагов, обрывки голосов, скрип дверей, — а я пытался понять, с чего начать. Где искать Ребекку.
Занятия шли полным ходом. Во время перерыва она могла быть где угодно. Я почти решил, что стоит пойти к ней в комнату, но тут же отбросил эту мысль. Слишком много глаз. Слишком много вопросов. Я не хотел привлекать внимание, не сейчас.
Я сорвался с места и побежал к школе.
Коридор встретил меня привычной суетой. Я почти добрался до лестницы, когда столкнулся с Мамоном и Элизой.
— Вик! Ты куда так торопишься? — окликнула Элиза.
Я обернулся, автоматически пожав руку Мамону и коснувшись губами её щеки.
— Спешу. Правда. Потом увидимся.
— Ты же был на Земле? — прищурился Мамон.
— Мхм.
— И что? — он внимательно вглядывался в меня. — Ты... другой.
— Всё хорошо.
Под их внимательными взглядами терпение внезапно лопнуло.
— Вы не видели Ребекку?
Элиза рассмеялась, покачав головой.
— Так вот в чём дело... Значит, к ней, — театрально вздохнула она. — Видела её минут пять назад. Тоже куда-то спешила.
— Куда? — выдохнул я.
— А вы, случайно, не пробовали договариваться о месте встречи? — с вызовом цокнула она.
— Эл, — я посмотрел на неё умоляюще, — не тяни.
— Ладно. Она сказала, что хочет побыть одна. В саду Адама и Евы.
— Спасибо, Эл. Ты лучшая.
Я крепко обнял демоницу, подхватывая её и слегка кружа. Она рассмеялась, запрокинув голову.
— Дружище, — важно заметил Мамон, — ты всё-таки старайся не так явно показывать, насколько счастлив. Девушки умеют это использовать.
Элиза тут же бросила на него холодный взгляд. Я отпустил её, коротко попрощался и побежал в сторону сада.
Сад всегда вызывало во мне отвращение. Слишком много в нём было связано с Престолом. Но сегодня я решил: я перепишу это место. Создам здесь другое воспоминание — только наше. Такое, которое вытеснит всё остальное.
Добежав до входа, я замедлил шаг. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди. А вдруг ей не понравится? Вдруг это покажется глупым, лишним, слишком откровенным? Сомнения накрывали с головой. Я знал, что она там — и всё равно тянул время, будто каждый шаг приближал меня к чему-то необратимому.
Я почти дошёл до статуи, когда услышал голоса.
— Я очень благодарна. Вы действительно хороший... — голос Ребекки был тихим, искренним. — И, наверное, единственный из всех, кого я встречала. И, возможно, из тех, кого ещё встречу в будущем.
Я остановился. Словно врос в землю. Стоял за массивной изгородью, достаточно высокой, чтобы скрыть меня. Я впервые за долгие годы молился — отчаянно, почти бессмысленно.
Шепфа, пусть это будет не то, что я думаю.
— Ребекка...
Мужской голос. Холодный. Узнаваемый.
Меня пробило до озноба.
Кулаки сжались сами собой. Воздух стал густым, тяжёлым, будто каждый вдох был пропитан ядом.
— Слушаю... — её голос был мягким, почти ласковым.
Я не хотел этого слышать. Не мог. Пальцы дрожали, я сжимал их до боли, пытаясь удержаться. Разум кричал: уйди. Ты не выдержишь. Но я пошёл вперёд — назло страху, назло боли, пытаясь доказать себе, что это всего лишь моя больная фантазия. Она не способна предать. Не она.
Шаг. Ещё один.
Я вышел из-за изгороди — и мир рухнул.
Ребекка. Моя невыносимая. Она была в его объятиях.
Не случайно. Не неловко. По-настоящему.
Фенцио жадно припал к её губам, будто боялся, что у него её отнимут. Его руки сжимали её — одна на талии, другая в волосах. А её ладони... покоились на его груди. Так же, как когда-то — на моей.
Воздух вышел из лёгких. Сердце билось глухо, неровно, как будто его ударяли изнутри, проверяя — выдержит ли. Перед глазами вспыхивали обрывки воспоминаний — её смех, обещания, взгляды.
«— Только моя.»
«— Твоя.»
«— Пока моё сердце бьётся — оно твоё.»
Я ведь правда верил, что сегодня создам здесь новое, светлое воспоминание...
Слёзы жгли глаза, но я не моргнул. Не хотел ничего упустить. Хотел запомнить этот момент — как наказание.
Как доказательство собственной глупости. Плечи дрожали, я прикрыл рот сжатым кулаком, чтобы не выдать себя звуком. Боль разрывала изнутри, смешиваясь с унижением и чем-то тёмным, липким.
Как она посмела?
Я месяцы жил на обрывках дозволенного, не смея позволить себе даже поцелуй. Берёг её. Сдерживался, чтобы не навредить. Чтобы не разрушить её будущее. А ему — можно?
Конечно. Он ангел. Престол. Идеальная партия.
В висках стучало. Мир плыл. Перед глазами стояла пелена.
Я сделал шаг вперёд, уже представляя, как разрываю его от неё. Как стираю его самодовольное лицо в кровь.
Но Ребекка внезапно напряглась и резко оттолкнула его. И тогда мы встретились взглядами. Огненно-красные — в холодно-голубые. Только в этот раз между нами не было любви. В моих глазах был холод и презрение.
В её — страх. И отвращение.
Она пошатнулась, будто земля ушла из-под ног. Престол успел схватить её за локоть, не дав упасть. Теперь у неё был тот, кто защищает. Не я.
Она посмотрела на него — и снова на меня. В её взгляде была мольба. Просьба о прощении. Поздняя. Ненужная.
А потом она вырвала руку и закричала.
— Как вы посмели?! Вы знаете закон... Я ведь всё ещё непризнанная! — её голос дрожал, срывался, будто она вот-вот расплачется. — Я просто хотела отблагодарить вас, а вы воспользовались моей уязвимостью. Вы ничем не отличаетесь от других... Как же я ошибалась.
Преданный, растерянный, надломленный — таким он должен был звучать. И прозвучал именно так.
До ужаса выверенный.
Наигранный. Фальшивый. Продуманный до последней интонации.
Осознание пришло не сразу — и оттого ударило сильнее. Истина встала на своё место, без оправданий и сомнений. Я понял всё.
— Ребекка, послушай! — Фенцио шагнул к ней, почти в отчаянии. — Я не хотел... Я просто не выдержал. Прости меня. Я никогда не причинил бы тебе боль. Ты мне дорога!
Я усмехнулся — горько, про себя.
Она использовала и его.
Согласилась на этот низкий, грязный поступок ради своих амбиций. С лёгкостью припала к его губам — не потому что хотела, а потому что так было нужно. Удобно. Выгодно. Правильно по плану.
В моих глазах застыли слёзы, которым не суждено было пролиться. Лицо исказилось не столько от боли, сколько от разочарования. Ребекка, как и всегда, была переполнена эмоциями: сожаление, растерянность, искренняя, почти осязаемая боль. Всё выглядело настоящим.
Но мне было плевать.
Я слишком долго оправдывал её. Искал причины, разбирался в мотивах, принимал каждое решение, даже если оно ранило. Всегда находил объяснение.
И какой ценой? Этот поступок не заслуживал оправдания. Где та гордость, за которую я её полюбил? Где честность? Где жажда справедливости?
Это — справедливо?
Это — то, чего я заслужил?
Тело налилось свинцом. Сердце, которое так отчаянно любило, вдруг похолодело, будто его вырвали и бросили на камень. Я почувствовал себя ребёнком — раненым, оставленным, ненужным.
Смотря на неё, я ощущал, как во мне поднимается презрение. Не только к ней — ко всему миру, ко всем правилам и обещаниям.
Она видела, что я понял всё. Как и всегда.
Её взгляд цеплялся за меня, умолял, искал прощения. Но я отвёл глаза. Впервые — не смог смотреть ей в лицо.
Потому что теперь в моём взгляде не осталось нежности. Только отвращение и выжженное разочарование.
А я ведь обещал... Обещал всегда любить её. Смотреть с теплом. Быть рядом. Не получив ответа, она бросила ненавистный взгляд на Фенцио, резко развернулась на каблуках и ушла.
Мы остались стоять, глядя ей вслед.
Фенцио — впереди, напряжённый, сдерживающий ярость. Я — за его спиной, тонущий в собственном горе.
Сделав несколько шагов назад, я взмыл в воздух, не покидая сада. Прочь отсюда. Как можно дальше. Пока от меня ещё хоть что-то осталось.
Я летел, не оглядываясь. Натянутый, как струна — стоило лишь на мгновение обернуться, и этого было бы достаточно, чтобы сорваться окончательно.
Во мне пылал гнев. Ярость. Безумие.
Я проклинал себя.
Почему я снова не разрушил её идеально выстроенный план? Почему не раскрыл её, нас — перед всеми? Почему, даже сейчас, снова пожалел, снова скрыл, снова защитил... даже тогда, когда больше не хотел этого делать?
Перед глазами всё горело. Картина за картиной вспыхивала вновь и вновь — они вместе, их близость, её губы. Мне хотелось выть, разорвать собственные мысли, вырваться из этого круга.
Каждый взмах крыльев становился сильнее предыдущего, резче, тяжелее, будто я пытался улететь не от места, а от самого себя. Пока, наконец, не достиг нашего острова.
И от одного этого слова стало тошно.
Наш. Нет больше «нас».
И, возможно, никогда не было.
Я приземлился и замер, тяжело дыша. Взгляд медленно скользил по знакомому пространству, и осознание резало сильнее любого удара: она отняла у меня это место. То единственное, что дарило покой все эти годы.
Теперь каждый угол был пропитан ею.
Её запахом. Её смехом. Вода, песок, дерево, воздух — всё напоминало о ней. Абсолютно всё.
Я разжал сжатые кулаки, и в ладонях вспыхнул огонь. Он рвался наружу, насыщенный моей ненавистью, густой, почти чёрный. Я бросил его, не оглядываясь. Снова и снова. Сжигая всё на своём пути.
Я разрушал остров. Уничтожал каждую деталь, связанную с ней. С нами.
— Ненавижу... — сорвалось с губ. — Мы не достойны этого места. Нас нет. И не было!
Мой голос, наполненный болью, эхом разносился по опустевшему пространству.
Секунды растягивались в минуты. Минуты — в часы. Я не останавливался, даже когда силы покидали тело. Пока вода не превратилась в высохшую, мёртвую впадину, а песок и растения — в пепелище.
И, наконец, последний огненный шар вырвался из меня вместе с оглушительным криком.
Я рухнул на колени. Дрожа, вцепился пальцами в землю, будто она могла удержать меня от окончательного падения.
— Почему?.. — голос охрип, стал едва слышным. — За что? Почему все, кого я люблю, в итоге оставляют меня?..
Слова перешли в шёпот.
— Зачем, Ребекка... зачем ты так со мной?
Плечи задрожали. И слёзы, которые я так долго удерживал, прорвались. Горькие, тяжёлые, они катились по щекам, оставляя влажные дорожки, и падали на землю, оставляя тёмные следы.
Я смотрел на них пустым взглядом, с запоздалым осознанием: я действительно плачу.
И самым горьким было не это. А то, что я не мог вспомнить, когда плакал в последний раз.
Наверное, тогда, когда был совсем маленьким. Когда ещё не привык к жестокости собственных родителей. Потом я закалился. Слишком рано. Настолько, что забыл, каково это — когда слёзы текут сами, и ты больше не в силах их остановить.
Я сидел среди пепла, пока слёзы не закончились сами. Боль не ушла — она просто стала тише. Глубже. Я вытер лицо тыльной стороной ладони и медленно выпрямился. В груди больше не горело. Там было пусто. Холодно.
Я посмотрел на разрушенный остров и понял: вместе с ним я сжёг последнее место, где ещё позволял себе быть живым. Больше не осталось ничего, что можно было потерять.
И, пожалуй, это было самым страшным.