Глава 51
Я шла по коридору, и каблуки выбивали слишком чёткий, почти болезненный ритм по кафелю. Словно отсчитывали секунды до чего-то неизбежного. Сердце билось так громко, что казалось — его слышат все вокруг. Удары отдавались в висках, в горле, в кончиках пальцев. Руки дрожали. Ноги — тоже.
Я споткнулась.
На мгновение мир качнулся, и только инстинкт удержал меня от падения. Я вцепилась в воздух, выровнялась, сделала глубокий вдох — и всё равно пошла дальше. Потому что остановиться было страшнее.
К нему.
К тому, кого я не могла делить ни с кем.
К тому, без кого не умела дышать.
До его двери оставалось всего несколько шагов, когда тишину разрезал звук. Приглушённый. Чужой. Неуместный.
Я замерла. Сердце пропустило удар.
Я свернула с пути и медленно двинулась на звук, будто кто-то тянул меня за невидимую нить. Каждый шаг давался всё тяжелее. Я прижалась к холодной стене и выглянула — ровно настолько, чтобы увидеть.
— Я люблю тебя, — сказал он.
До боли знакомый голос. Такой родной.
— Хочу, чтобы ты была моей.
Мир поплыл.
Я вцепилась в стену так, что пальцы онемели, и смотрела, как Винчесто прижимает к себе незнакомую демоницу. Всем телом. Без сомнений. Его губы были на её шее, на ключицах, ниже... Он целовал её так, как когда-то меня. Так же жадно. Так же уверенно.
Она стонала его имя. Снова и снова.
Её руки скользили по его торсу, по плечам, зарывались в волосы, касались лица — свободно, смело, будто имели на это право. Она рванула ткань, и его рубашка упала на пол. Демоница прижалась к нему сильнее и прошептала, почти умоляя, прямо в губы:
— Винчесто... прошу, не останавливайся. Будь со мной. Останься.
И он посмотрел на неё.
В этот момент что-то во мне сломалось.
Взгляд — мягкий. Тёплый. Наполненный любовью и заботой. Его рубиновые глаза сияли страстью, но не только ей. Там было то, что я считала нашим. Единственным. Моим.
Слёзы потекли сами. Беззвучно. Одна за другой, оставляя горячие дорожки по щекам.
И тогда, словно эхо из прошлого, словно нож, провернутый в ране, в голове прозвучали его слова: «Я такую реакцию могу добиться от любой. Непризнанная, ангел, демон — не имеет значения».
От любой.
Не имеет значения, кто ты.
Не имеет значения, кем была я.
Я развернулась и побежала.
Не оглядываясь. Как можно дальше. С разбитым сердцем и ощущением, будто внутри всё горит, плавится, рушится.
Я снова была одна.
Я потеряла единственного, кого по-настоящему любила. В ушах стоял гул, будто мир треснул и больше не желал собираться обратно. Воздуха не хватало, но я продолжала бежать. Коридоры сменялись, стены сливались, а перед глазами — снова и снова — возникал он.
В объятиях другой. Потом — ещё одной.
Демоница.
Непризнанная.
Снова демоница.
Я бежала, но сцены догоняли меня. Менялись. Повторялись. Замыкались в бесконечный круг. И от этого было больнее всего.
***
Я вздрогнула, резко вынырнув из сна, будто меня выдернули за горло. Несколько секунд я просто лежала, не понимая, где нахожусь. Воздух был холодным, неподвижным. За окном уже светлело — первые полосы рассвета медленно разрезали темноту.
Я прищурилась от света и только тогда позволила себе вдохнуть глубже.
Комната встретила меня молчанием и беспорядком. Вещи были разбросаны, словно после бури. Платье — скомкано у стены. Книга — раскрыта и забыта на полу. Осколки вчерашней злости. Моей злости.
Воспоминания накрыли не сразу. Сначала — обрывками. Ощущение. Давление в груди. Тяжесть. Потом — картинки. Сон вплёлся в реальность так плотно, что я не сразу поняла, где кончается одно и начинается другое. Сердце болезненно сжалось, будто внутри что-то рвалось и продолжало рваться до сих пор.
Хотелось одного — исчезнуть.
Не думать.Не чувствовать. Не быть.
Я закрыла глаза, но это не помогло. Мысли не замолкали. Сознание балансировало на грани, а сердце... сердце будто истекало кровью, требуя оставить всё, отказаться от борьбы, позволить себе рухнуть окончательно.
Но разум упрямо сопротивлялся. Держался из последних сил, не позволяя мне утонуть.
Внутри всё кипело. Ревность жгла, страх сжимал изнутри, злость находила выход в каждом вдохе. Картины сна вспыхивали вновь и вновь — навязчиво, жестоко. Я стиснула челюсти так сильно, что заболели зубы.
Я попыталась подняться.
Тело отозвалось резкой, почти невыносимой болью. Я тихо застонала — мышцы ломило, спину сводило, ноги подкашивались. Я действительно уснула на полу. И теперь платила за это каждой клеткой.
Медленно, цепляясь за край кровати, я всё же встала и, хромая, направилась к дальнему углу комнаты. Там лежала коробка.
Я опустилась рядом, почти рухнув. Некоторое время просто смотрела на неё, не решаясь прикоснуться. Пальцы дрожали, когда я всё-таки открыла её и достала письмо.
...С нетерпением жду завтрашнего вечера, дорогая Ребекка.
Меня передёрнуло. Желудок неприятно сжался.
Как же меня всё раздражает.
Я смяла бумагу, сдерживая желание разорвать её в клочья. Сегодня должен был быть ужин на крыше. Мамон и Элиза обязательно обидятся, если я не приду. И дело было не только в них — в этой традиции было что-то спасительное. Каждый раз, сбегая к ним, я словно выдыхала. В их присутствии мир становился тише, а я — легче.
Там я была собой.
А теперь всё это рушилось.
Фенцио. Его вечер. Его ожидания. Его навязчивое присутствие.
И Винчесто.
Его имя всплыло само собой, болезненно. Мне хотелось разобраться, понять, разложить всё по полочкам, но мысли путались, ускользали, оставляя после себя только тяжёлый осадок.
Я хотела его убить.
За его поступок.
За его холод.
За то, как он смотрел.
Но сон показал правду, от которой невозможно было отвернуться. Не злость была главным. И не ненависть.
Страх.
Я боялась потерять его. Боялась увидеть рядом с другой.
Боялась остаться без его любви.
Мне нужна была она — вся, без остатка. Эгоистично. Жадно. До боли. Я не могла делить. Не хотела. И от этого признания становилось только хуже.
Я поднялась и пошла в душ, позволяя воде смыть с кожи ночь, слёзы, усталость. Стояла долго, почти не двигаясь, пока горячие струи не притупили мысли.
Когда я наконец привела себя в порядок и посмотрела в зеркало, отражение было уставшим, но собранным. Маска вернулась на место.
Я направилась к Элизе. Ужин можно перенести на обед — так будет проще. Как бы я ни сопротивлялась, на званый вечер с Фенцио мне всё равно придётся пойти.
И эта мысль осела внутри тяжёлым камнем.
Винчесто
Я сидел в саду Адама и Евы, напротив статуи, уставившись на неё пустым, выжженным взглядом. Камень был холодным, неподвижным — таким же, каким я чувствовал себя изнутри. После вчерашнего во мне что-то сломалось. Не с треском — тихо, глубоко, оставив внутри кровоточащую пустоту.
Я ждал облегчения.
Правда ждал.
Мне казалось, что, ранив Ребекку, унизив её, я смогу заглушить этот хаос в голове. Что месть принесёт тишину. Но стало только хуже. Намного хуже.
Мои собственные слова вызывали отвращение. Каждое — как плевок, как наглая, трусливая ложь. Как я мог сравнить её с кем-то другим? Как вообще осмелился сказать, что не имеет значения, кто рядом со мной?
Это было неправдой.
Даже представляя на себе чужие руки, я чувствовал лишь ненависть. К себе. К своей слабости. К своей попытке солгать самому себе. Потому что никто — никто — не был ею. И никогда не будет.
Я перевёл взгляд на скамейку неподалёку, и внутри вскипело. Захотелось сжечь её к чёрту. Сжечь весь этот лабиринт. Каждый угол, каждую тропу. Мысль о том, что здесь Ребекка так часто встречалась с Фенцио, вызывала слепую, животную жажду крови.
Я резко вскочил, вцепившись пальцами в волосы. Грудь сдавило так, будто внутри меня тикала бомба замедленного действия. Я тонул в безумии, балансируя на грани взрыва. На секунду в ладонях вспыхнуло пламя — живое, опасное, настоящее.
Я с усилием выдохнул. Сжал пальцы. Потушил его.
Медленно, будто боясь сорваться, я опустился на колени перед статуей. Камень молчал. Но мне нужно было говорить.
— О, Шепфа... — голос сорвался, стал хриплым. — Даруй мне терпение. Научи меня любить правильно. Позволь понять Ребекку... и дать ей то, что она на самом деле заслуживает.
Ответа не последовало. Только шорох листьев и собственное тяжёлое дыхание.
— Вик? — раздался голос сзади.
Я вздрогнул.
— Ты что здесь забыл? — Мамон подошёл ближе. — Я тебя весь день ищу.
Я не обернулся.
— Что случилось? — спросил я безразлично, хотя внутри всё напряглось.
— Ребекка с Элизой решили собраться на обед. А тебя нигде не было.
Внутри что-то кольнуло. Осторожно. Подозрительно.
— Причина? — тихо спросил я.
— Не знаю, я не спрашивал, — он пожал плечами. — Какая разница — ужин или обед?
Я снова посмотрел на статую.
Разница была.
— Никакая, — ответил я наконец. — Если не считать того, что их к этому вынудило.
Мамон нахмурился, изучая меня внимательнее.
— Дружище... почему ты выглядишь так, будто совсем не хочешь туда идти?
Я помолчал. Затем медленно поднялся.
— Пойду.
Слова прозвучали ровно. А внутри всё кричало
Когда мы с Мамоном приземлились на крыше, стол уже был накрыт безупречно. Белая скатерть слегка колыхалась от ветра, посуда была расставлена аккуратно, почти торжественно. Элиза и Ребекка стояли рядом, накладывая рагу по тарелкам — будто это был самый обычный, спокойный вечер.
— Слава Шепфа, мне всё-таки удалось его найти, — усмехнулся Мамон, хлопнув меня по плечу.
Ребекка сразу подняла голову.
Наши взгляды столкнулись — резко, неожиданно. В её глазах вспыхнули радость и почти детское счастье, так быстро и искренне, что я на мгновение растерялся. Это было... странно. Та Ребекка, которую я знал, не простила бы вчерашнего. Не так. Не сразу. Не вот так — светло.
Мамон привычным движением обнял Элизу, наклонившись к её уху и прошептав комплимент. Демоница закатила глаза, но уголки губ всё равно дрогнули. Она игриво оттолкнула его и подошла ко мне, легко чмокнув в щёку.
И в этот момент тишина стала ощутимой.
Мы с Ребеккой просто стояли друг напротив друга, будто между нами протянулась невидимая струна. Ни шагов, ни слов — только взгляды. Слишком много невысказанного, слишком свежие раны. Ни один из нас не знал, как подступиться.
Я первым нарушил молчание — коротко кивнул, не находя в себе сил на большее. Что-то вроде приветствия. Она ответила тем же и молча села на своё место.
Мамон и Элиза переглянулись, явно уловив напряжение, но ничего не сказали и тоже заняли места.
Обед начался.
Слышался лишь негромкий стук приборов о тарелки. Каждый был погружён в свои мысли, и тишина между нами давила сильнее любых слов. И вдруг Ребекка резко дёрнулась, словно приняв решение. Она взяла из своей тарелки драконьи глаза и, не глядя на меня, переложила их ко мне.
Я вздрогнул и посмотрел на неё с недоумением.
Она сделала вид, что ничего не произошло, и тут же заговорила:
— Эл, нам нужно как-нибудь сходить по магазинам.
— Я за, в любое время, — сразу оживилась Элиза.
Разговор подхватился легко, будто его давно ждали. Они перескакивали с темы на тему, смеялись, перебивали друг друга. Вскоре и Мамон начал вставлять свои шуточки, разряжая атмосферу окончательно.
А я смотрел на драконьи глаза в своей тарелке.
На свою руку, которая едва касалась руки Ребекки, лежащей на столе. Это прикосновение было случайным, почти незаметным — и оттого ещё более ощутимым.
Я выдохнул, взял несколько кусочков и отправил их в рот, наконец присоединяясь к разговору. Ребекка скосила на меня взгляд — в нём было тихое одобрение. Она не хотела портить этот момент. Не хотела разрушать общее, тёплое счастье из-за наших личных недоразумений.
Когда начало темнеть, мы всё ещё сидели за столом.
Причиной было не количество еды — её давно съели, — а обилие разговоров, смеха и тем, которые никак не заканчивались. Время словно замедлилось, позволяя нам притвориться.
Притвориться, что между нами ничего не сломалось.
Что вчерашние слова не вонзились в память, как лезвия. Что взгляды не ищут друг в друге подтверждения боли.
Солнце медленно опускалось за край крыш, окрашивая небо в густые, тёплые оттенки. Ветер стал прохладнее, и Элиза первой поёжилась, придвигаясь ближе к Мамону. Он тут же накинул на её плечи куртку, что-то пробормотав с привычной улыбкой.
Ребекка смеялась — тихо, искренне, но я видел, как иногда её взгляд ускользал в сторону, будто она боялась задержаться на мне дольше секунды.
Вскоре, поднявшись, я молча кивнул всем на прощание и уже собирался взлететь, когда Ребекка резко схватила меня за руку, словно боялась, что ещё секунда — и я исчезну. Её пальцы сомкнулись крепко, почти болезненно, не оставляя пространства для отступления.
— У нас тренировка.
Я остановился, медленно обернулся через плечо, встречаясь с её взглядом, в котором читалось упрямство, смешанное с напряжением.
— Отдохни сегодня, — ответил я спокойно, слишком спокойно для того, что на самом деле клокотало внутри.
— Нам нужно поговорить, — твёрдо сказала она и не отпустила.
Я почувствовал, как за спиной меняется воздух. Мамон и Элиза переглянулись — быстро, понимающе, так, как переглядываются те, кто уже уловил трещину.
— Нам пора, — почти одновременно произнесли они.
Ребекка благодарно кивнула им, и уже через мгновение небо сомкнулось за их силуэтами, оставив нас одних — в слишком открытом пространстве и слишком оглушающей тишине.
Я медленно развернулся и пошёл к краю крыши. Не спеша. Будто каждый шаг был способом отсрочить неизбежное. Камень под ногами отзывался глухо, ветер цеплялся за крылья, а я чувствовал её за спиной — она шла следом, не отставая.
— Нет желания лететь на остров, — произнёс я, не оборачиваясь. — Давай пройдёмся по сознанию.
— Мне нужно уходить, — почти шёпотом ответила она.
Я остановился резко, словно наткнулся на стену, и развернулся к ней. Злость ударила в грудь неожиданно сильно, отзываясь болезненным сжатием.
— Тогда зачем мы остались? — спросил я, с трудом удерживая голос ровным. — Я же сказал, что можем не заниматься.
— Я хотела поговорить.
Я закрыл глаза на долю секунды, глубоко вдохнул и провёл ладонями по лицу, будто пытался стереть усталость, въевшуюся под кожу, пробравшуюся внутрь.
— Слушаю.
Она замешкалась всего на мгновение, но я это заметил. Потом выпрямилась, словно приняла решение, и сказала:
— Я иду на бал с Фенцио.
Слова упали между нами тяжело, глухо. Я кивнул слишком быстро, не успев остановить себя.
— Замечательно, — произнёс я. — Надеюсь, вы прекрасно проведёте время. Ты и твоя удачная партия.
Даже мне самому стало ясно, сколько обиды прорвалось в этих словах.
— Ты не извинишься за вчерашнее? — она сделала шаг ко мне, сокращая расстояние.
— Извинился бы, если бы знал, что это поможет, — вырвалось у меня. — Я устал пытаться понять тебя. Каждый грёбаный день я ломаю стены между нами, а ты снова и снова их возводишь.
Я выдохнул, сжимая пальцы в кулаки, чувствуя, как напряжение проходит дрожью по всему телу.
— Это сводит меня с ума, Ребекка. Мне невыносимо видеть тебя рядом с ним, гадать, где ты, переживать, что в нужный момент меня не окажется рядом, что я не смогу тебя защитить... — голос сорвался, стал тише. — Я боюсь, что ты полюбишь его.
Она долго смотрела на меня, не отводя взгляда. В её глазах была боль — живая, острая, — но вместе с ней и понимание, от которого становилось только тяжелее. Медленно, почти нерешительно, она подняла руку и коснулась моей щеки холодной ладонью, будто проверяя, выдержу ли я это прикосновение.
— Я должна быть рядом с ним, — тихо сказала она. — У меня есть с ним дело. Но между мной и Фенцио ничего не было... и не будет.
Она вздохнула, и в этом вздохе было больше правды, чем в любых клятвах.
— Я не предам тебя, Винчесто. Клянусь.
— Зачем ты это говоришь? — в моём голосе проступила усталость, оголённая, без защиты.
— Что между нами, Винчесто? — почти прошептала она, словно боялась, что сам вопрос может разрушить всё, что ещё держалось между нами.
Я всегда ломался одинаково. Стоило мне посмотреть в её глаза — и я тонул, без попытки выбраться. Мне не нужна была ложь, не нужны были обещания. Достаточно было одного взгляда, намёка на близость — и я был готов бросить всё, сдаться без боя, лишь бы не видеть в её глазах грусти, лишь бы не слышать её слёз.
Дыхание стало тяжёлым. Я наклонился ближе, так что между нашими лбами осталось лишь дыхание. Сердце сжалось, болезненно, почти невыносимо, когда я так же тихо спросил:
— Что ты хочешь, чтобы между нами было?
— Я не хочу ревновать тебя, — её голос дрогнул. — Я хочу, чтобы ты был только моим. Я не могу принять мысль, что ты будешь прикасаться к другой, улыбаться ей так же, как мне. Я хочу, чтобы эта нежность в твоих глазах принадлежала только мне.
Она сглотнула.
— Даже если это эгоистично. Даже если я знаю, что сама твоей никогда не смогу быть.
Слеза скользнула по её щеке, и моё тело отреагировало раньше разума — напряжённо, остро, будто эта боль прошла сквозь меня.
— Я — твой, — сказал я тихо. — До самого конца. До последнего вздоха.
Мои пальцы медленно прошлись по её щеке, задержались на подбородке, словно я боялся отпустить.
— Пока моё сердце бьётся, оно твоё. Всецело.
Ребекка поднялась на носочки и прижалась ко мне, цепляясь за шею. Я обнял её крепко, почти отчаянно, прижимая к себе, чувствуя солёный вкус слёз на губах. Она отстранилась всего на миг и выдохнула мне прямо в губы:
— Только мой.
Я аккуратно вытер слёзы с её лица.
— С самого начала всё было именно так, — тихо сказал я. — Как ты этого не видишь?