Глава 48
Винчесто
После уроков, перекусив у Элизы, я сразу направился к Геральду.
Главный зал школы гудел — привычный шум шагов, приглушённые разговоры, эхо под сводами. Я шёл быстро, не сбавляя темпа, словно если остановлюсь хоть на секунду — передумаю. Хотел начать пораньше и закончить соответственно. Если повезёт, выкрою несколько часов и успею позаниматься с Ребеккой.
Я до сих пор не понимал, как умудрился провалить тест, оставаясь лучшим учеником школы.
Хотя... если быть честным — понимал.
Я влюбился.
Сначала были тренировки с невыносимой. Потом — её ранение. А после — мои чувства: тревога, ревность, бессонные ночи и мысли, которые не давали сосредоточиться ни на формулах, ни на заклинаниях.
Жалел ли я? Нет.
Я готов был проводить с Ребеккой каждый день, каждую минуту, если бы мог.
Постучавшись, я вошёл в кабинет демона.
— Винчесто? — глаза Геральда округлились от удивления.
— Я могу приступить к делам?
— Ты рано. Раньше такого не замечал.
— У меня есть дела, — коротко ответил я. — Хотел закончить пораньше.
Он несколько секунд смотрел на меня, словно прикидывая, стоит ли задавать лишние вопросы.
— Ладно. Тогда приступай.
Я задержался у порога.
— Геральд... спасибо, что не стали разглашать результаты моего теста.
Он поднялся из-за стола и подошёл ближе, положив ладонь мне на плечо — жест простой, но тяжёлый.
— В школе и так переполох из-за Анаэль. Я не хотел, чтобы и вокруг тебя поднялась шумиха. Ты ведь знаешь, как быстро здесь рождаются слухи.
— И как легко они распространяются за стены школы, — закончил за него я.
Когда я поступал в школу, именно Геральд принимал меня. Он долго настаивал, чтобы пришёл кто-то из родителей. Тогда я был один — и не собирался называть их имена.
Я помнил тот разговор до сих пор, будто он случился вчера.
— Имена моих родителей не имеют значения, — сказал я тогда. — Примите меня, и я докажу, что способен на многое без их помощи. Я добьюсь всего сам.
— Многие дети значимых бессмертных говорят так, — ответил Геральд. — Но ещё не было тех, у кого это получилось. На Небесах происхождение — ключевая роль.
— Тогда пообещайте, что никому не скажете, кто мои родители. А я стану первым, кто докажет, что вы ошибаетесь.
— Договорились, Винчесто.
С тех пор прошли годы.
Я рос в школе, доказывал, ломал чужие ожидания — и действительно заслужил уважение, будучи просто мальчишкой без громкой фамилии. Геральд часто направлял меня, но о семье мы больше не говорили. Он не спрашивал — я не рассказывал.
— Ты помнишь своё обещание? — тихо спросил он.
— Помню. Всегда помнил.
Геральд на секунду задержал на мне взгляд, словно выбирая слова.
— Тогда я сказал, что многим не удалось. Но ты не спросил — почему.
— Потому что они сдавались при первых трудностях, — уверенно ответил я.
— Нет, — Геральд медленно покачал головой. Его голос был спокойным, почти усталым. — Они начинали точно так же, как и ты. Сметали преграды, брали высоты одну за другой, добивались успехов, о которых другие могли только мечтать.
Он сделал паузу, давая словам осесть.
— Они прошли почти весь путь... — продолжил он тише. — Остановились тогда, когда до цели оставалось совсем немного.
Во мне что-то неприятно сжалось.
— Их подвела не слабость, Винчесто. И не страх. Их подвела потеря смысла.
Я стиснул челюсть так сильно, что почувствовал, как напряглись мышцы. Эти слова задели глубже, чем я ожидал.
— Вы хотите сказать, — медленно произнёс я, сдерживая раздражение, — что я сбиваюсь с пути?
— Я лишь дал тебе совет, — ответил он без нажима. — Не более.
Я сделал несколько шагов вперёд. Подошёл к его столу. Взгляд невольно зацепился за кресло напротив — за то самое место, которое символизировало власть, опыт, право судить.
Моя рука едва заметно дрогнула. Я понял это отчётливо: я дал им повод усомниться во мне. Всего одной ошибкой.
— Не боитесь, — произнёс я тихо, но каждое слово звучало как удар, — что однажды вам придётся выполнять приказы тех, кому вы сейчас даёте советы?
Я поднял на него взгляд — прямой, жёсткий, полный вызова и злости, которую больше не собирался скрывать.
Геральд даже не отвёл глаз.
— Если они будут достойны, — ответил он сразу, без колебаний.
— Тогда вы ошибаетесь, — холодно сказал я. — Когда они займут это место, у вас уже не будет права решать, достойны они или нет.
Мы смотрели друг на друга, не отводя взглядов — словно сцепились в немой схватке. Ни крика, ни движения. Только напряжение, натянутое между нами, как струна. Я чувствовал, как сжимаю челюсть, как под кожей пульсирует злость, и не собирался отступать первым.
Геральд выдержал паузу... и всё-таки отвёл взгляд. Медленно. Почти незаметно. Его пальцы коснулись края стола, и он кивнул на аккуратную стопку бумаг.
— Я подготовил для тебя учебный материал, — сказал он ровно. — Прочитаешь. Разберёшься.
Он поднял на меня глаза.
— Если ты не находишь на это время сам, я найду его за тебя.
Я усмехнулся. Криво. Без тени веселья.
— Обычно я делал вашу работу.
Он не ответил сразу. Ни раздражения, ни укола — только спокойствие, которое злило сильнее любого крика.
— Тогда ты знал материал лучше меня, — наконец произнёс он. — И я не видел другого способа наказать тебя.
Я медленно покачал головой, будто не веря услышанному. Закрыл глаза, глубоко вдохнул, собирая себя по частям, и обошёл стол, останавливаясь напротив.
— Напомню вам, — сказал я тихо, но жёстко, — моя жизнь и моя учёба — не ваша забота.
Я поднял взгляд.
— Я способен сам распоряжаться своим временем.
Геральд долго смотрел на меня, будто взвешивал что-то внутри себя, а затем лишь пожал плечами.
— Как знаешь. Кабинет в твоём распоряжении.
Он развернулся и направился к выходу. Я уже подумал, что разговор окончен, но у самой двери он остановился.
— Скажи, Винчесто... как ты думаешь, кто мы с Миселиной друг другу?
Вопрос застал врасплох. Я замялся, подбирая слова.
— Близкие друзья?
Он едва заметно усмехнулся.
— Именно. Близкие. Но всё же друзья.
Он положил ладонь на дверную ручку.
— И сколько бы времени мы ни провели рядом, сколько бы ни пережили вместе — это не изменится,— пауза. — Потому что пропасть между нами слишком велика... как бездонная яма между Адом и Небесами.
Его слова ещё долго звучали во мне эхом. Снова. И снова.
Как удары — выверенные, хладнокровные, без права на промах. Они прожигали изнутри, оставляя после себя удушье и пустоту, в которой невозможно было сделать полноценный вдох. Всего два совета — и оба попали точно в цель. Туда, куда я никого не подпускал.
Мои слабости. Мои тайны.
Я не нашёл в себе сил ответить. Ни слова.
Просто развернулся — слишком поздно было притворяться, будто мне всё равно. Я не хотел видеть его лицо, его спокойствие, его уверенность. Дверь за спиной тихо щёлкнула, и этот звук показался оглушающим. Будто отрезал путь назад. Будто запер меня один на один с правдой, от которой больше нельзя было отвернуться.
Взгляд сам собой метнулся к столу.
Книги. Свитки. Записи, сложенные в аккуратные стопки — немое напоминание о том, кем я был и кем позволил себе перестать быть.
Отвращение к себе накрыло резко, без предупреждения. Горькое, липкое, оно сжало грудь.
Но почти сразу взгляд скользнул выше — и кабинет перестал быть пустым.
Ребекка.
Сонная, с растрёпанными волосами, сидящая за этим самым столом. Пыльные свитки в её руках, усталость в плечах — и всё равно она не молчала. Вопросы следовали один за другим, будто страх остановиться был сильнее усталости. Будто ей было важнее понять, чем отдохнуть.
Я перевёл взгляд в сторону — на диван.
И снова она.
Впервые покрасневшее лицо. Полуопущенные ресницы. Сонные глаза, цепкие даже в полудрёме, устремлённые прямо в меня. Тогда я впервые понял, что отвести взгляд будет невозможно.
Из горла вырвался глухой стон — сдавленный, злой.
Рука взметнулась вверх, и в следующую секунду книги полетели со стола.
С глухим шумом они рассыпались по полу, ударяясь друг о друга, разрывая вязкую тишину кабинета. Я опустился на пол, спиной упираясь в край стола, пытаясь отдышаться, вернуть контроль хотя бы над телом, если разум уже предал.
— Хочешь, чтобы я не забывал о своих целях, Геральд? — хрипло рассмеялся я.
Смех вышел надломленным, резким, почти болезненным.
— А если невыносимая тоже стала моей целью?
Он сорвался в истерику и так же внезапно оборвался. Пустота вернулась — тяжёлая, звенящая. Я поднялся, молча собрал книги. Одну за другой. Медленно. Аккуратно. Почти бережно — будто извиняясь за вспышку слабости.
Я положил их обратно на стол, сел и открыл первую.
Если нужно — я снова буду знать их наизусть.
***
К полуночи глаза предательски слипались. Буквы расплывались, строки путались, а в висках ныло так, будто в черепе кто-то медленно закручивал винты. Я откинулся на спинку стула, провёл пальцами по лицу и заставил себя взглянуть на результат.
Стол был завален книгами — раскрытыми, помеченными, исписанными закладками. Я действительно продвинулся далеко. Сделал важные пометки, разобрал сложные разделы, выстроил в голове нужные связи.
Оставалось немного.
Я почти машинально взвесил всё.
Если посидеть ещё немного — можно было закончить всё сразу. Но тогда не осталось бы ни времени, ни сил на тренировку с Ребеккой.
Разум победил. Впервые за долгое время — без борьбы.
И я остался.
Когда последняя книга с сухим хлопком захлопнулась, за окнами бледнело небо. Утро подкрадывалось тихо, неотвратимо. Я потянулся, чувствуя, как ломит плечи, и направился к выходу.
Стоило ли идти к ней?
Тренировка сейчас была бессмысленной. Мне бы душ, сон, восстановление. Любой здравомыслящий бессмертный поступил бы именно так.
...Но ноги свернули сами.
В минуты, когда внутри всё рушится, ты всегда идёшь туда, где тебе больно и хорошо одновременно. К тем, кто держит тебя на плаву. Сегодня мне нужна была она. Нужно было просто опустить голову ей на плечо. Выдохнуть. Прошептать то самое «люблю». Почувствовать, что я не один. Что есть «мы», ради которого стоит быть сильным.
Я остановился у двери. Всего на пару ударов сердца.
Постучал.
Тишина.
Ни шагов. Ни щелчка замка. Ничего.
Ребекка часто пропадала в душе и могла не услышать, но сейчас... Сейчас было слишком поздно. Даже бессмертные спят, когда ночь доходит до своего дна.
Неприятное чувство шевельнулось внутри.
Для собственного спокойствия — только для него — я решил проверить.
Вылетев через высокие окна коридора, я скользнул над крышей и быстро оказался у её балкона. Движения были отточенными, почти привычными. Из кармана появился складной нож. Я аккуратно просунул лезвие в щель, нащупывая скрытый механизм. Дерево поддалось с лёгким сопротивлением, и где-то внутри раздался тихий, едва слышный щелчок.
Я хмыкнул и толкнул дверь, но комната встретила пустотой.
Нахмурившись я прошёлся взглядом по знакомым очертаниям. Кровать. Стол. Шкаф. Затем медленно заглянул в ванную — дверь была открыта, свет выключен.
— Где ты ходишь в такое время?.. — раздражённо вырвалось вслух.
Возвращаясь в комнату, я заметил на кровати большую коробку. Новую. Чужую.
Открывать её было неправильно.
Я знал это.
Но любопытство, смешанное с тревогой, оказалось сильнее.
Я подцепил крышку пальцем — она легко соскользнула.
Пусто.
Почти.
На самом дне лежал конверт.
Я щёлкнул пальцами, зажигая слабое пламя. Огонёк осветил ровный, слишком аккуратный почерк. Такой пишут люди, которые никуда не спешат. Которые уверены, что их будут читать.
Я вчитывался медленно.
И с каждой строкой внутри поднималось что-то тяжёлое, вязкое, горячее — как раскалённый металл.
Ревность.
Она сжимала грудь, подбиралась к горлу, лишала воздуха. Каждая выведенная буква казалась насмешкой.
Дорогая Ребекка, невозможно найти платье по красоте, подобной твоей. Я старался выбрать самое достойное — и надеюсь, что тебе оно понравится.
С нетерпением жду сегодняшнего вечера.
С любовью, Престол Фенцио.
Каждая строка резала. Каждая буква — словно оставляла след. Не только на бумаге.
Я смял письмо в кулаке — и тут же поджёг его. Пламя жадно слизнуло края, превращая слова в пепел. Я смотрел, как они исчезают, пока от них не осталось ничего.
— Значит... ты сегодня с ним.
Слова повисли в пустой комнате — без ответа.