Глава 39
Ребекка
Утром, едва открыв глаза, я вышла на балкон и наблюдала, как бессмертные один за другим взмывают в небо, покидая школу. Их силуэты резали свет, будто свободные птицы. В груди неприятно кольнуло — что-то похожее на зависть. Если бы я могла быть среди них... но нужно было родиться бессмертной, а не человеком.
Наверное, они проведут праздник веселее, чем я проведу свои жалкие сутки одиночества.
Я вернулась в комнату и села на кровать, открыв книгу. Погрузилась в чтение настолько, что прочла весь том — так пролетел почти весь день. Потянувшись, разминая затёкшие плечи, я встала и решила перекусить. Слепив что-то вроде бутерброда, подошла к окну.
«Завтра мы улетаем к семьям. Вернёмся только после праздников.»
Слова Элизы эхом прокатились в голове. Мы? Значит, Винчесто тоже. В его воспоминаниях я видела — с семьёй у него всё сложно. Улетит ли он к ним, несмотря на разногласия? Или останется с Мамоном и Элизой?
Если он собирался улететь, разве не должен был предупредить меня? Как я вчера предупредила его.
Тошнотворная смесь мыслей, догадок и обидных «а вдруг» крутилась в груди.
Устав, я направилась в душ. Привести себя в порядок заняло слишком много времени — я делала всё неспешно, будто пытаясь оттянуть то, что ждёт дальше: выбрать одежду, уложить волосы, нанести макияж...
Мы уже пропустили наше обычное время встречи. И всё ещё — тишина.
Я даже не знала, чего именно жду. Что он сам придёт? Почему ему должно прийти это в голову?
Открыв нижний ящик шкафа, я достала футляр с кольцом. Несколько секунд просто смотрела на него, будто в ожидании ответа. Затем глубоко вдохнула и вылетела с балкона.
Даже если его не будет — посмотрю остров. Посижу одна. Я летела медленно, намеренно избегая максимальной скорости, как будто могла задержать неизбежное. Мне было по-настоящему страшно. Страх был тупым, животным — страх не увидеть его там.
Каждый взмах крыльев давался тяжелее, чем ближе становился остров.
Наш остров.
Сердце бешено колотилось, сжимая грудь железным обручем. Я сжала футляр в кармане брюк, цепляясь за остатки уверенности.
Когда силуэт демона прорезал линию горизонта, я выдохнула так, будто впервые за весь день смогла вдохнуть по-настоящему.
Винчесто сидел на берегу. Его спина — знакомая до дрожи. В руке бокал красного глифта, отражающий огненные отсветы заката.
Медленно, почти неслышно, я подошла и опустилась рядом.
— Думал, что ты не придёшь, — горько произнёс он, не глядя.
— Думала, что ты улетел к семье.
Он тихо усмехнулся, но в этом не было ни капли веселья.
— У меня нет семьи.
— Почему не проведёшь Рождество с семьями Мамона или Элизы, вы же близки.
Взгляд Винчесто оставался неподвижным. Не тоска. Не злость. А тот густой, вязкий мрак, который не рассеивается даже светом костра.
— Они каждый год предлагают, — спокойно сказал он. Слишком спокойно. — Но я не хочу. Это словно теребить рану, которая ещё даже не попыталась затянуться.
Ветер, тянущийся с воды, слегка качнул его крылья. Они бесшумно дрогнули, будто от чужой руки.
— Завидуешь? — спросила я тихо.
— Конечно, нет. — Он посмотрел на бокал взглядом полной грусти и тоски. — Я привык встречать Рождество в одиночестве. Даже в детстве. Родители всегда были... заняты. Так они говорили. На деле — просто не хотели быть дома.
Он пожал плечами. — Так что одному — привычнее.
Я слушала, и внутри что-то сдвигалось.
Я была зла на своих родителей, но в сравнении с его историей — впервые испытала благодарность. Мама с её бесконечным желанием украшать дом. Папа, который каждый год приносил слишком большое дерево. Смех. Запах корицы.
И всё это оборвала я, когда вышла за Роберта.
Я взяла Винчесто за руку. Его ладонь была тёплой, сухой, сильной... но под этой силой скрывался мальчик, для которого праздник был не радостью, а ежегодным напоминанием, что он никому не нужен.
— Отменим тренировку? — спросила я, хотя знала, что он услышит это не так.
— Как скажешь. — Он кивнул, но в этом кивке было не согласие, а смирение.
Его взгляд стал ещё пустее. Словно я только что подтвердила: да, ты снова один.
— Спасибо, — сказала я, взяла оба бокала и наполнила их. — Теперь мы свободны и можем отметить вместе.
Он вздрогнул. Медленно поднял глаза.
Пустоты в них больше не было — в ней проступила тонкая, робкая надежда, как первый свет на рассвете.
— Вместе? Ты правда хочешь?
— Почему нет? Я тоже одна. Скоротаем время, — пожала плечами я, будто это не переворачивало всё его настроение.
Тепло разлилось во мне, когда я увидела, как меняется его лицо. Как с него слетает этот застывший слой одиночества. Винчесто был тем, кто поднимал меня, когда я тонула. Тем, кто шёл рядом, даже когда я не просила. Он заслуживал гораздо больше, чем я могла дать.
Мы стукнулись бокалами, глядя друг другу в глаза.
— Знакомая атмосфера, не так ли? — усмехнулся он. — Не хочешь снова искупаться?
Его глаза заискрились тем шалым огоньком, который я помнила с первого дня на этом острове. А на щеках выступили ямочки.
— О Шепфа... пить с тобой была моей самой большой ошибкой!
Он рассмеялся так искренне, что у меня защекотало под рёбрами. Я слушала этот бархатный смех и чувствовала... дом. Если бы меня спросили, что такое дом — я бы сказала: его смех, его взгляд, его эмоции, всё то, что тихо, но прочно проросло под кожу.
— Тогда ты не оставил меня одну, сегодня я возвращаю тебе должок.
— Значит, дело только в этом?
— Нет... я здесь потому, что действительно хочу.
Винчесто замолчал. Его взгляд задержался на мне чуть дольше обычного — будто он взвешивал что-то внутри, пытаясь понять, стоит ли открываться дальше. Вокруг нас тихо шумело море, вечер опускался на остров мягкой дымкой, и от этого пауза казалась ещё тяжелее.
— Ребекка, помнишь... в тот вечер здесь? — он чуть наклонил голову. — Я сказал тебе, что ты выше всех бессмертных. Что сможешь добиться всего.
— Помню, — мой голос дрогнул, и я сразу ненавидела себя за это.
— Я всё ещё так думаю. И мне всё равно, какими методами ты пользуешься. Если ты думаешь, что я обиделся из-за Люциуса, то нет. Меня задевает только ложь. То, что ты снова делаешь всё тайком. — Он выдохнул тяжело, будто эти слова давили на грудь. — Я всегда был рядом. И буду. Я прошу лишь открытости. Не хочу чувствовать себя обманутым. Ты можешь обещать мне это, Ребекка?
Его глаза были спокойными, но в этом спокойствии чувствовалась усталость — плотная, накопленная годами. Как будто он давно перестал ждать честности от других, но от меня всё ещё ждал.
— Обещаю, — сказала я. — Но тогда мне нужно признаться... вчера на ужин я пошла с Фенцио. Он помогает мне искать связи.
Я выговорила это на одном дыхании, словно боялась, что передумаю.
— Я знаю. — Он усмехнулся тихо, почти тепло. — Спасибо, что призналась, невыносимая.
Я моргнула, не сразу поняв.
— Но откуда?
Он приложил палец к моим губам.
— Тшш. Неважно.
Он потянулся к куртке, небрежно брошенной рядом. Материя чуть зашуршала в тишине. Он поискал что-то во внутреннем кармане, и в его движениях было что-то нервное, будто он сомневался, правильно ли делает.
Наконец он достал маленький тёмный мешочек. Подержав его на ладони, словно проверяя вес, Винчесто задумчиво покрутил его между пальцами. Мельком взглянул на меня — взгляд был сложный, глубже обычного, с какими-то полунамёками, которые он не собирался озвучивать.
Развязав шнурок, он высыпал содержимое на ладонь.
Золотой кулон вспыхнул так ярко, будто поймал последний луч заходящего солнца. Тонкое тело журавля плавно скользнуло вниз, и в движении его крылья заиграли россыпью светлых искр.
Драгоценные камни на них переливались так, что казалось — это не украшение, а маленькое живое существо, застывшее на грани взлёта. Это было произведение искусства, чистое совершенство от которого перехватывает дыхание.
Он держал его аккуратно, почти бережно, словно этот жест для него был куда важнее, чем он позволял показать.
И от этой тишины между нами воздух стал гуще.
— Раз уж мы всё решили, позволь по-настоящему прочувствовать праздник.
— Откуда оно у тебя? — спросила я, сердце ёкнуло, ладони вспотели. Если он купил подарок, значит, надеялся провести Рождество со мной.
— Понравилось?
— Оно... замечательное, — выдохнула я, детский восторг смешался с теплом, разливающимся по груди.
Он усмехнулся, словно заметив моё внутреннее волнение.
— Давно купил, просто не мог найти подходящее время, чтобы подарить.
— Значит, сейчас подходящее?
— Пусть будет моим Рождественским подарком, — сказал он, слегка кивнув, взгляд прикован к моему лицу, а пальцы будто невольно указывали на шею.
— Могу надеть?
— Конечно.
Я подняла волосы, обнажая шею, и почувствовала его присутствие ближе, чем когда-либо. Его дыхание было тёплым, смешанным с лёгким ароматом кожи и глифта, так что сердце заколотилось ещё сильнее.
Он аккуратно сел ближе, и его руки почти невесомо коснулись моей кожи, как лёгкий ветерок на морозном воздухе.
Замок щёлкнул, и я почувствовала, что пальцы Винчесто всё ещё остаются на моей шее. Время будто растянулось: шорох ткани, лёгкое дуновение ветра, его дыхание на лице — каждый из этих маленьких деталей отдавался во мне электрическим трепетом. Я почувствовала, как внутреннее напряжение смешивается с теплом, разливающимся по телу.
Не выдержав, я приблизилась настолько, что почти коснулась его губ, и не моргая заглянула в глаза.
Стук сердца.
Наши губы встретились в сокрушительном поцелуе. Мгновение взорвалось шквалом эмоций: жадность, нежность, страх и желание слились воедино. Я ощутила, как его руки крепче обхватывают меня, а я вцепилась в ткань рубашки, будто боясь потерять его.
Мир вокруг будто исчез. Воздух наполнился запахами дерева и глифта, смешанными с его теплом. Сердце стучало с бешеной скоростью, дыхание сбилось, а кровь в жилах пульсировала, будто подчёркивая каждый контакт, каждый взгляд, каждое движение.
Мы были на грани — слабость против силы, страх против желания. Я чувствовала, что могу раствориться в этом мгновении, что больше ничего не существует, кроме нас двоих.
Я позволила себе слегка отстраниться, лишь на мгновение, чтобы впитать всё: тепло его рук, мягкость губ, запах волос и ощущения на коже.
— Будет больно, Винчесто... очень больно. Я разобью тебе сердце, — прошептала я, губами касаясь его дыхания.
— Я знаю, — тихо ответил он. — Ну и пусть.
Он снова притянул меня, и с новой силой мы слились в страстном поцелуе, забыв обо всём, наплевав на всё.
Мы целовались так, будто оба боялись, что в следующий миг мир рассыплется под ногами. Всё вокруг исчезло: шум прибоя, дуновение ветра, холод воздуха. Остались только он — горячий, живой, настоящий — и наш поцелуй, от которого кружилась голова.
Его рука скользнула к моему затылку, пальцы сплелись с моими волосами, удерживая меня ближе. Его движения стали грубее, еле контролируемыми почти на грани взрыва. Винчесто углубил поцелуй, заставляя меня ещё отчаяннее цепляться за него. Наше дыхание сбивалось, время рвалось на куски. В этот момент мы были только чувствами — безумными, острыми, бесповоротными.
Я откинулась назад, и он последовал за мной, почти касаясь лбом моего лба. Его руки пробежались по пуговицам, избавляя от одежды, которая невыносимо мешала. Горячие ладони опалили, коснувшись моей кожи. Руки прошлись по моему телу, будто стремясь запомнить каждую линию. Его губы оставляли жадные поцелуи на шее, ключицах, плечах. Но вдруг он замер — будто что-то внутри болезненно дёрнуло.
— Ребекка... — выдохнул он, голос охрипший. — Ты приняла решение?
— Какое? — прошептала я между короткими, обрывистыми поцелуями.
— Кем ты станешь. Ангелом или демоном.
Я сжала его плечи, будто от этого зависело моё равновесие.
— Я не знаю,— прижавшись к нему сильнее, жалобно произнесла я.
— Тогда реши сейчас, — его голос стал ниже, глубже, напряжённее. — Иначе я не смогу остановиться. Пока не поздно.
— Вин... чес... то...
— Решай, — настойчиво произнёс он, безжалостно оставляя поцелуи на моей шее.
Я была готова бросить всё ради него — всё. Пусть мир пылает, пусть последствия разорвут меня. Лишь бы он не прекращал...
Но именно тогда внутри раздался оглушительный крик рассудка. Сырой, мучительный, безжалостный. Я не могла его заглушить.
— Ангелом, — сказала я, едва не сорвавшись на плач.
Он закрыл глаза. В его дыхании было столько боли, что мне хотелось отвернуться — но не могла.
И вдруг он переменился. Не исчезла нежность — исчезла только безрассудность.
Его руки, которые секунду назад тянулись ко мне с отчаянной свободой, теперь осторожно лежали на моей талии, будто боялись причинить вред. Поцелуи — такие же глубокие, но наполненные тихой, надломленной тоской — стали попыткой запомнить меня. Запомнить момент. Запомнить нас.
Будто он понимал: гарантий больше нет. И возможно... это действительно может быть последним разом.
Тёплые дорожки слёз стекали по моим щекам, и он каждый раз стирал их губами, словно пытаясь удержать меня от падения.
Когда я наконец перестала дрожать, он медленно, с усилием, отстранился. Сел рядом, упёршись руками в песок, и долго смотрел на гладь воды — пустым, угасающим взглядом.
Я поднялась следом. Поправила одежду, пригладила волосы, пытаясь вернуть себе хоть тень спокойствия. Но внутри было разорвано всё.
— Если бы ты стала демоном, то было бы легче... можно было бы скрыть, обойти закон,– в его голосе звучала не надежда, а глухая безысходность, будто он уже заранее смиряется с проигрышем.
Я покачала головой, глядя на свои руки — они всё ещё дрожали от желания, которое я всеми силами придавливала.
— Да, если я стану ангелом — мы нарушим в любом случае. Всё, что между нами... это будет пятном. Его можно спрятать на время учёбы, пока мы подальше от Цитадели. Но если я хочу туда попасть, если хочу пробиться наверх... мне придётся пройти проверку. Они увидят всё. Каждую секунду. Каждый взгляд. Каждый... — голос сорвался. — Это почти невозможно скрыть.
Он коротко рассмеялся, но смех вышел натянутым, словно выдавленным.
— Неужели я настолько плох? Раз твоя голова так быстро прояснилась?
— Значит действительно плох,– попыталась улыбнуться я.
Улыбка вышла жалкой. За ней стояло то самое желание, которое жгло изнутри и выдавало меня сильнее любых слов. И он увидел это. Конечно увидел.
Винчесто чуть наклонил голову, будто прислушиваясь ко мне, ко всему, что я пыталась скрыть. На его лице появилась знакомая, усталая, нелепо тёплая усмешка.
— Невыносимая лгунья,– произнёс он тихо, с той нежностью, от которой всё во мне рушилось.
Он раскрыл объятия — не требовательно, не жадно. Скорее... так, как раскрывают их для человека, которого боятся потерять.
Я подошла ближе, почти осторожно, и обняла его, положив голову ему на плечо. Его запах — тёплый, пряный, такой родной — накрыл меня с головой. Он обхватил меня руками, прижимая к себе так, будто пытается удержать не меня, а саму реальность, которая ускользает.
— Самодовольный ублюдок,— подразнила я.