Глава 42
Винчесто
Утром я проснулся полулёжа, с ощущением тяжести в теле — будто ночь не отпустила до конца. Потянувшись, лениво провёл рукой по простыням рядом с собой. Пусто. Снова.
Раздражение накрыло мгновенно, горячо, без предупреждения. Ну конечно. Ты и дальше продолжай спать, придурок. Как в прошлый раз.
Я схватил подушку и, не целясь, с силой запустил её в дверь.
— Твою же мать... как же бесит!
— Что бесит? — удивлённо раздалось со стороны ванной.
Я резко поднял голову.
Ребекка стояла у выхода из ванной, ещё слегка влажные волосы спадали на плечи. Я уставился на неё, не сразу поверив глазам. Секунда — и раздражение сменилось облегчением, потом — чем-то почти болезненно тёплым. С губ сорвался смешок, который тут же перерос в смех — глухой, искренний.
— С тобой всё в порядке? — осторожно спросила она, делая шаг ближе.
Я замолчал и только теперь позволил себе рассмотреть её как следует.
На ней была моя рубашка. Белая, слишком большая для неё, доходившая до середины бёдер. Ткань мягко облегала плечи, подчёркивала хрупкость, открывала ключицы. Рукава были закатаны небрежно, словно она делала это наспех.
Во мне что-то щёлкнуло — глубоко, почти на уровне инстинкта. Тёплая волна прокатилась по груди, задержалась в животе. Мысль была простой и пугающе честной: моя.
Я хотел просыпаться вот так. Видеть её в моей рубашке. Хотел, чтобы она носила мои вещи, жила в моём пространстве, принадлежала только мне. Мысль была резкой, неправильной — и от этого ещё сильнее желанной.
Ребекка смутилась под моим взглядом. Щёки вспыхнули румянцем, пальцы неосознанно начали теребить край рукава.
— Подходит, — наконец произнёс я, не скрывая довольства.
— Я... я, то есть извини, — она запнулась. — Я взяла без спроса. Моя одежда испачкалась... — она отвела взгляд, — рвотой. Я не смогла её надеть.
Я слушал вполуха. Всё внимание было приковано к ней: к тому, как она дышит чуть чаще обычного, как грудь едва заметно поднимается, как её босые ступни касаются пола.
— Правильно сделала, — перебил я.
Она была чертовски красива. Не нарядная, не собранная — настоящая. И от этого внутри становилось тесно, будто сердце не помещалось в груди.
Между нами повисла пауза. Для неё — неловкая. Для меня — почти необходимая. Я не хотел её нарушать.
Вдруг Ребекка поморщилась и положила ладонь на бок. Я заметил это сразу — как будто внутри меня что-то среагировало раньше разума.
— Больно? — я резко сел ровнее. — Ребекка, приляг. Тебе нужно отдохнуть.
В голосе прозвучала тревога — живая, не скрытая. Меня это удивило.
— Не волнуйся, всё хорошо, — сказала она, но глаза выдали её.
Она колебалась, переводя взгляд с меня на кровать. Было видно, что стоять ей тяжело — плечи чуть опустились, дыхание стало глубже.
Я поднялся и указал на кровать.
— Я в душ. А ты — ложись.
Она посмотрела на меня, и в этом взгляде было тихое облегчение. Лёгкая улыбка скользнула по губам. Она присела на край кровати, выдохнув так, будто только сейчас позволила себе расслабиться.
А я поймал себя на мысли, что хочу запомнить этот момент — до мелочей. Как она сидит в моей рубашке. Как пахнет влажным теплом. Как присутствие Ребекки делает комнату... живой.
— Ребекка, как рана?
Она уже открыла рот, чтобы сказать привычное «всё хорошо», но я остановил её одним движением ладони. Резко. Почти грубо.
— Я лучше посмотрю сам, — я встал у кровати, нависнув над ней. — Ложись.
— Нет уж, ты как это себе представляешь? — её глаза вспыхнули возмущением, но под этим огнём я видел другое: напряжение, тревогу, усталость.
— Приподними рубашку.
— Винчесто, — процедила она предупреждающе.
— Я уже видел тебя в белье, — лениво закатил глаза я. — И не раз.
Её дыхание сбилось. Она сжала губы, бросив в меня злой взгляд, от которого по коже прошёлся жар. Вздохнула — резко, сдавленно — и всё же подчинилась. Забралась на кровать, подтянув ноги, натянула одеяло до пояса, словно это могло что-то скрыть, и только потом приподняла рубашку.
Этот жест — упрямый, почти детский — почему-то ударил сильнее, чем если бы она просто подчинилась.
Я тихо усмехнулся.
— Как ты это делаешь? — выдохнул я. — Как можно сочетать в себе высокомерие и непробиваемую уверенность... с такой неловкостью и стеснением одновременно?
Её щёки снова вспыхнули ярким румянцем. Она смотрела на меня широко раскрытыми, слишком чистыми глазами — так, что внутри что-то болезненно сжалось. На секунду мне показалось, что я тону.
А потом её взгляд стал резче. Жёстче. Колкость вернулась на место, как щит.
— Ублюдок.
Я не перестал улыбаться.
Опустился на край кровати. Матрас тихо скрипнул под моим весом. Я наклонился ближе и коснулся её кожи кончиками пальцев.
Тёплая. Слишком тёплая.
Раны как таковой не было — ни шрама, ни разрыва, — но участок кожи выделялся резко, болезненно: покрасневший, словно тело всё ещё помнило удар. Я провёл пальцами осторожнее, почти невесомо, и почувствовал, как она вздрогнула.
— Ребекка... — тихо произнёс я. — Со вчерашнего дня ничего не изменилось.
— Если я покажу это целительнице, — её голос стал тише, — она поймёт, что я использовала водоворот. Я не могу так рисковать.
Я поднял голову.
— Тогда покажем другому целителю. Подальше от школы. У меня есть один старый знакомый.
— Ты не обязан тратить на это время.
Я посмотрел на неё. Долго. А потом наклонился ближе — так, что между нашими лицами осталось всего несколько сантиметров.
— Обязан, — твёрдо сказал я. — Я причина этой раны.
— Винчесто, — она нахмурилась. — Отправиться на Землю было моим решением.
— Да, — голос сорвался, стал глухим. — Но разве не из-за меня ты лишилась возможности навещать их?
Слова вырвались сами. Глупо. Больно. Поздно.
Я почувствовал, как её ладони коснулись моего лица. Ласковые. Настоящие. Она обхватила мои щёки обеими руками, большой палец медленно, почти неосознанно скользнул по скуле. Она смотрела прямо в меня. Не отводя взгляда. С такой ясностью, что внутри всё перевернулось.
— Не вини себя, — сказала она твёрдо. — Если бы у меня была возможность пережить этот момент заново... я бы снова бросилась под удар.
Воздух будто исчез.
— Почему? — спросил я почти шёпотом. Глупо. По-детски. Так, как спрашивают только тогда, когда ответ уже страшно услышать.
— Тогда я впервые поняла, насколько ты мне дорог.
И насколько я дорога тебе.
Эти слова не ударили — они разлились. Медленно, вязко, тёплой тяжестью в груди, будто кто-то осторожно налил внутрь меня что-то живое. Воздух стал гуще. Сердце сбилось с ритма, пропуская удары, словно не знало, как теперь биться правильно.
В горле встал ком. Я сглотнул, но он не исчез — тело будто пыталось удержать этот момент, не позволить ему рассыпаться.
Я больше не выдержал.
Последнее расстояние между нами оказалось ничтожным — одно движение, один вдох. Я прижался к её губам, почти резко, будто боялся, что передумаю. Тепло её рта сразу же отозвалось во мне вспышкой. Она ответила без колебаний, углубляя поцелуй, и мир окончательно погас.
Моя ладонь легла ей на затылок сама — знакомо, уверенно. Пальцы запутались в волосах, притягивая ближе, ещё ближе. Мы целовались неровно, сбивчиво, будто наверстывая что-то упущенное. Дыхание сбивалось, касалось кожи, обжигало.
Я должен был что-то сказать. Ответить. Признаться.
Но все слова исчезли. Рассыпались, показались смешными, слишком мелкими для того, что происходило внутри. Поэтому я отвечал иначе — поцелуем, каждым движением, каждым напряжённым вдохом. Отдавал всё, что не умещалось в речи.
Я всё-таки оторвался от неё, с трудом, будто отрывал себя от чего-то жизненно важного. Усмехнулся прямо в её губы, всё ещё ощущая их тепло.
— Ты уже второй раз целуешься с ублюдком, — тихо сказал я. — Хотя... говорила, что не сделаешь этого.
Она посмотрела на меня снизу вверх — взгляд живой, острый, настоящий.
— Ты тоже говорил, что не встречаешься с непризнанными. Но, кажется, сейчас вполне не против.
Я усмехнулся, чувствуя, как сердце снова ускоряется.
— Хочу, чтобы ты стала первой.
Пауза. Короткая, но плотная. В которой смогла бы уместиться целая вечность.
— Только если стану последней.
Я был готов к отказу. К отступлению. Но вместо этого получил — надежду.
Ещё вчера я был уверен, что всё кончено. Что между нами — только трещины и недосказанности. А сейчас мы стояли здесь, на грани, почти признаваясь друг другу, не произнося главного вслух.
Ребекка всегда умела ставить условия. Хотела быть единственной. И не подозревала, что уже давно ею стала.
Моей первой. И последней.
Я кивнул, чувствуя, как внутри всё наконец встаёт на свои места.
— Договорились.
Ребекка
Когда я открыла глаза, первое, что почувствовала, — тепло. Я лежала в крепких объятиях Винчесто, словно мир решил ненадолго оставить нас в покое. Голова невыносимо болела, пульсируя где-то за глазами. Я осторожно вдохнула и, стараясь не разбудить его, медленно потянулась.
За окном уже светало.
Сознание накрыло воспоминаниями, будто кто-то резко сорвал заслон. Земля. Вики. Возвращение. Всё, от чего я пыталась бежать, снова обрушилось на меня разом. Я напряглась, стиснув зубы, и перевела взгляд на Винчесто.
Он спал крепко. Спокойно. Лицо расслабленное, ресницы отбрасывали тени на щёки. Вчера ночью я уснула у него на коленях — значит, он перенёс нас сюда уже потом. Эта мысль неожиданно сжала грудь.
Моё внимание зацепилось за прядь волос, упавшую ему на лоб. Возникло желание — почти болезненное — провести кончиками пальцев по его лицу, убрать её, коснуться кожи. Я уже подняла руку... и тут же отдёрнула. Глупо.
Медленно, осторожно, я высвободилась из его объятий и встала. Каждый шаг отдавался лёгкой болью в боку, но я игнорировала её. Нужно уйти, пока он спит. Так будет проще.
У двери я остановилась.
Уходить не хотелось.
Мне нужно было, чтобы он был рядом — не сейчас, не обязательно рядом телом... просто чтобы был. Это чувство оказалось сильнее разума. Передумав, я тихо прошла к креслу в дальнем углу комнаты и опустилась в него.
Время тянулось вязко. Я сидела, уставившись в пустоту, пока вдруг не почувствовала резкий, неприятный запах. Опустив взгляд, я заметила, что вся моя одежда испачкана рвотой.
Меня передёрнуло.
Господи... как я вообще посмела уснуть в его постели в таком виде?
Стыд накрыл с головой. Прошлого не исправить, но мысль о том, что он увидит меня так утром, была невыносима. Я поднялась и направилась в душ. Рана на боку заныла, но я отмахнулась от боли.
Открыв его шкаф, я замерла. Вещи были аккуратно сложены — много светлого, почти неожиданно. Я выбрала белую рубашку и направилась в ванную.
Горячая вода ударила по коже, и я подставила лицо струям, позволяя им смыть усталость, страх, напряжение. Но мысли не отступали.
Перед глазами снова встало лицо Вики.
«Твои глаза... такие же, как у неё.»
Эти слова звучали в голове, снова и снова. Она была ребёнком — и всё равно узнала меня. Почувствовала.
Я закрыла глаза, опираясь ладонями о стену душа.
Одним своим появлением я разрушила их Рождество. Снова вскрыла рану, которая едва начала заживать.
— Ребекка, у тебя теперь другая жизнь. А у них — другая, — прошептала я себе. — Каждый должен быть там, где его место.
Я знала, что это правильно. Отпустить их. Позволить жить. Но эгоистичная часть меня всё ещё тянулась к дочери, мечтала, чтобы Вики оказалась рядом... даже понимая, что лучше бы этого не случилось.
Пусть она проживёт спокойную жизнь. Пусть попадёт в Рай. Если она никогда не окажется на Небесах — я не вмешаюсь. Даже наблюдать не буду. Так будет безопаснее. Так будет... легче.
Когда я вышла из душа, от меня пахло Винчесто. Его мылом — резким, цитрусовым. Перед тем как надеть рубашку, я на мгновение прижала ткань к лицу и вдохнула этот запах.
Застёгивая пуговицы одну за другой, я смотрела на своё отражение. В его рубашке, доходившей мне до середины бёдер, я ощущала странное, почти запретное чувство — тихое, лёгкое счастье.
И тут мысли снова ударили.
Я никогда не носила одежду Роберта. Почему?
И что я вообще почувствовала, когда увидела его? Не боль. Не любовь. Будто встретила старого знакомого... но не мужа. Почему я позволяю себе забывать, что он у меня был?
Я раздражённо сжала виски.
— Прекрати, Ребекка, — процедила я своему отражению. — Ты давно умерла. У тебя больше нет мужа.
Я поспешно направилась к выходу, прочь от этих мыслей — и вздрогнула от резкого голоса из комнаты.
— Твою же мать... как же бесит!
***
Винчесто ушёл в душ, а я осталась в его постели — неподвижная, словно боялась спугнуть то, что ещё жило между простынями. Поцелуй всё ещё горел на губах. Он не угасал, не остывал — наоборот, будто впитывался глубже, расползался по телу, застревал в мыслях. Чем отчаяннее я пыталась от него избавиться, тем настойчивее он возвращался.
Я смотрела в потолок, в его ровную, пустую белизну, будто там можно было найти ответы. Не получилось.
Почему я сдалась? Почему не оттолкнула, не выстроила стену, не спряталась за привычной холодной маской?
Я должна была. Я умела.
Но вместо этого призналась — и себе, и ему — в том, что он мне дорог. Слишком дорог. Я уступила, несмотря на страх, несмотря на последствия, которые прекрасно осознавала. Наверное, потому что устала быть сильной. Потому что захотела хотя бы раз — просто быть. Не бороться. Не рассчитывать каждый шаг. Почувствовать себя нужной. Принятой. Живой.
Сопротивляться оказалось выше моих сил.
И я сама шагнула на эту опасную дорогу, зная, что она может закончиться пропастью. Но в тот момент... мне было всё равно, что будет дальше.
Я лежала, не шевелясь, пока тихо не отворилась дверь ванной.
Винчесто вышел, обернув вокруг бёдер чёрное полотенце. Его волосы были влажными, и капли воды медленно скатывались по плечам, оставляя тёмные дорожки на коже. Я поймала себя на том, что не могу отвести взгляд. Он был красив до неприличия — сильный, уверенный, настоящий. Стальные мышцы, чёткие линии тела — и ни капли показной демонстративности.
Он даже не заметил моего взгляда. Или сделал вид, что не заметил — будто это было чем-то само собой разумеющимся.
Подойдя к шкафу, он улыбнулся, и на щеках сразу появились ямочки. Я поймала себя на том, что улыбаюсь в ответ. Медленно перебирая одежду, он спросил, не оборачиваясь:
— Что мне надеть?
— Не знаю. Что хочешь, — пожала я плечами.
— Например? — в голосе мелькнула усмешка. — Что бы ты хотела на мне увидеть?
Я удивлённо посмотрела на его спину, а внутри что-то мягко растаяло. Он был внимателен. Не нарочито — естественно.
— Ты хочешь, чтобы мне понравилось? — вырвалось у меня, и я сама услышала в своём голосе светлую, почти детскую радость.
Он закатил глаза, но не ответил.
Я решила подыграть — если для него это важно, я не возражаю.
— Тебе всё идёт, — я сделала паузу. — Но если у тебя есть кожаная куртка... было бы идеально.
— Ребекка, мне в одной куртке идти? — усмехнулся он, вытаскивая чёрную кожаную куртку. — Подойдёт?
— Идеально. Снизу — белую футболку. И брюки тоже белые.
— Ты хочешь сделать из меня ангела? — брови взлетели вверх.
— Мне нравится, как на тебе смотрится белое, — честно сказала я.
— Ладно, уговорила.
Я рассмеялась, качнув головой.
— Если не нравится — не надевай.
Поднимаясь, я невольно схватилась за бок. Боль напомнила о себе резко, раздражающе, будто назло. Слишком много всего произошло, а тело не собиралось делать вид, что всё в порядке.
— Мы ведь идём к целителю? — спросила я. — Я переоденусь и вернусь.
Он поймал меня за локоть, когда я проходила мимо, и шагнул ближе.
— Обязательно пойдём. И не вздумай сбежать, — в его голосе прозвучало предупреждение.
— Кажется, если я сбегу, бессмертие меня не спасёт, — скривилась я.
— Ты сама дойдёшь? Или пойдём вместе?
— Не нужно. Кто-нибудь может увидеть.
Я взяла свою одежду с кресла, надела юбку, оставшись в его рубашке. Наклонилась, чтобы обуться — и вскрикнула от резкой боли. Винчесто оказался рядом мгновенно. Опустился на колени, помог застегнуть обувь, то и дело поднимая на меня тревожный взгляд.
Глаза защипало. Я часто заморгала, не позволяя слезам пролиться.
— Держи балкон открытым, — бросила я через плечо. — Я быстро.
И почти бегом направилась к двери, пока он не успел сказать что-нибудь ещё — то, от чего я могла бы не уйти.
***
Когда я вернулась и попыталась войти через балкон, он был закрыт. Закатив глаза, я нетерпеливо постучала по стеклу. В ту же секунду Винчесто выбежал из ванной, держа в руках расческу, заканчивая укладывать волосы.
— Я ведь просила держать балкон открытым,– шутливо возмутилась я, скользя взглядом по нему.
Он был в простой белой футболке и брюках, ещё не надев куртку. Свет падал на его тело так, что каждая линия мышц выделялась. Внутри меня откликнулось, сердце замерло на мгновение.
— Сносно,– усмехнулась я, пытаясь скрыть, как сильно захватывает дух.
— Надеюсь, что теперь ты чувствуешь то же, что и я тогда, когда говорил это тебе,– сказал он тихо, но с силой, заставив кровь бурлить быстрее.
Он не растерялся, как и всегда. А я закатила глаза, не желая признавать поражение, и протянула ему его рубашку. Ту самую — ещё тёплую от тела, пропитанную его запахом. Переодевшись, я аккуратно сложила её, будто это был не кусок ткани, а нечто куда более хрупкое, и принесла с собой, сжимая в пальцах чуть дольше, чем следовало бы.
Борясь с навязчивым желанием оставить её у себя — спрятать, забыть, позволить этому запаху остаться со мной ещё хоть ненадолго, — я всё же заставила себя разжать пальцы. Чем меньше его вещей будет рядом, тем лучше. Тем проще будет убедить себя, что всё происходящее не имеет продолжения.
По крайней мере, так я себе говорила.
Винчесто не сказал ни слова. Просто забрал рубашку из моих рук — спокойно, без упрёка — и аккуратно повесил её обратно в шкаф, будто этим жестом ставил точку в том, о чём мы оба предпочли не говорить.
Мы собрались и вместе вылетели из балкона. Ветер ударил в лицо, волосы развевались, лёгкость и адреналин сливались в один поток. Но полёт мой не продлился долго, Винчесто не дал мне возможности лететь самостоятельно. Как только мы отдалились от школы, он поднял меня на руки, плотно прижав к себе.
— Держись,– прошептал он.