Глава 41
Ребекка
Стоило моей ноге коснуться твёрдой земли, как водоворот позади с шипением сомкнулся — и мир вокруг стал оглушающе тихим. Секунда. Две. Затем волна слабости накрыла меня так резко, что ноги подогнулись. Я схватилась за голову — будто кто-то с силой сжал череп изнутри. Перед глазами поплыли тени. Воздух стал холоднее.
Я выстояла, но ещё несколько минут сидела на ближайшей скамейке, ухватившись за деревянный край ладонями. Доски были мокрые от зимней влаги. Металл под ногами замерзал. Наконец дыхание выровнялось, тошнота прошла, и я поднялась.
Дом был недалеко. Я всегда выбирала место приземления так, чтобы не тратить время и силы на дорогу. Но сейчас каждый шаг давался тяжело — будто я шла не по асфальту родной улицы, а по воде.
Проходя мимо припаркованной машины, я бросила взгляд в тонированное окно... и замерла.
На меня смотрела девушка, которую я не знала. Бледная кожа, тёмные волосы, мягкие черты, юные. Гораздо моложе меня прежней.
Каждый раз, когда бессмертный ступал на Землю, внешность менялась — одно из правил равновесия. И всё же... внутри мелькнуло слабое, нелепое желание: А может... может Роберт всё равно узнает меня? Почувствует?
Даже в другой оболочке — внутри я та же Ребекка, со всем своим прошлым, болью и любовью.
Перед дверью дома я остановилась, стараясь унять дрожь в пальцах. Нервы натянуты, как струна. Постучала осторожно — как чужая.
Дверь распахнулась.
Роберт стоял прямо передо мной. Такой близкий, такой настоящий — и совсем чужой. Он выглядел лучше, чем в тот последний день суда, но всё равно было видно: утрата оставила следы. Тень под глазами, усталые складки у губ.
Он смотрел на меня так, как смотрят на незнакомого человека.
— Слушаю? — спокойно, вежливо. Ни намёка на узнавание.
Я сглотнула.
— Мисс? С вами всё хорошо? — уточнил он, чуть наклонив голову.
— А... да. Всё... всё нормально, — выдавила я, стараясь держать голос ровным. — Я племянница мисс Хилл. Приехала её навестить, но она не отвечает. Я подумала... вдруг она в больнице. На улице холодно. Можно я подожду у вас?
Даже выговорив ложь, я знала: он бы впустил любого, кто попросил. Роберт всегда был таким — добрым, открытым. Даже после моей смерти он не стал другим.
Он слегка кивнул.
— Конечно. Проходите.
Каждый шаг внутрь был как ожог.
Стены встречали меня тёплыми тенями прошлого, слишком знакомыми. Я прошла в гостиную... и сердце болезненно дернулось.
Большая рождественская ель стояла в углу — точно там же, где всегда. На полу у столика сидела Вики, раскрашивая рисунки. Маленькие пальчики аккуратно вели карандаш, она чуть высунула язычок от концентрации... Такая же, как раньше.
Боль в боку, казавшаяся почти зажившей, будто снова открылась.
— Садитесь, — сказал Роберт мягко. — Хотите что-нибудь?
— Что-нибудь горячее было бы замечательно, — я попыталась улыбнуться, не выдав дрожь.
— Тогда минутку. Вики, покажи нашей гостье альбомы.
Он сделал шаг, собираясь уйти... но внезапно остановился. Я затаила дыхание. Хоть слово. Хоть мельчайшее узнавание.
— Мы не познакомились, — произнёс он. — Я Роберт.
— Маргарет, — мягко солгала я.
Он пожал мою руку — его пальцы были теплее, чем я помнила. И просто ушёл на кухню, как будто ничего особенного не произошло.
Я опустилась рядом с Вики, стараясь держаться ровно, хотя внутри всё ломалось.
— Здравствуйте... — смущённо произнесла она.
Господи...
Она так выросла. Так изменилась.
На секунду у меня перехватило дыхание — передо мной сидел почти маленький подросток, а не та девочка, которую я укладывала спать, укрывая одеялом до подбородка. В груди болезненно сжалось. Я посмотрела на неё взглядом, наполненным такой любовью, что пришлось опустить глаза, чтобы она этого не заметила. Иначе я бы не удержалась... и прижала бы её к себе.
Она протянула мне семейный альбом.
Мой альбом. Тот, который я заполняла вечерами, когда Роберт уже спал, а Вики рисовала в своей детской.
Кивнув ей, я открыла первую страницу.
Сразу ударило в ноздри прошлым — даже запах бумаги казался знакомым.
Я переворачивала страницу за страницей, и каждая фотография — как гвоздь под ребро. Вот Вики в садике. Вот наши летние каникулы.
Каждый кадр — часть той жизни, в которую я уже не имею права вернуться.
Моя рука дрогнула, когда я добралась до снимка, где мы стоим втроём на фоне высокой рождественской ели. Там Вики улыбалась так широко, что у неё глаза превращались в две полумесяца. Моя девочка...
— Это моя мама, — тихо, со щемящей болью в голосе сказала Вики.
Сердце дернулось так резко, будто меня ударили током.
— Какая ты тут красивая, — перебила я, не позволяя этой теме открыть мне грудную клетку изнутри.
Но Вики покачала головой.
— Мама всегда по-особенному заплетала мне волосы на праздники... Только она так умела.
Слёзы сверкнули на её ресницах. — Папа хотел заплести мне их на Рождество, но... у него не получилось.
Она сидела с обычным прямым хвостиком — я никогда не делала ей хвостики. Я всегда заплетала ей косы. Чтобы волосы не лезли ей в глаза, чтобы она могла бегать, прыгать, драться снежками и не отвлекаться...
Боже, как же больно.
По моим щекам потекли слёзы. Я даже не пыталась их остановить.
— Хочешь... я попробую? — мой голос дрогнул так, что я сама едва узнала его.
— Ты умеешь?
На её лице появился чистый детский восторг — той самой Вики, моей Вики.
— Попробую.
Она схватила расчёску и вложила её в мою ладонь.
Села спиной ко мне на ковёр, болтая ногами, словно ей снова пять.
Я начала медленно, осторожно, почти благоговейно расчёсывать её волосы. Пряди скользили меж пальцев, и в этот момент меня пробили такие воспоминания, что мир вокруг поплыл.
Я услышала смех. Маленькие ладошки. Увидела, как она бежит ко мне после садика...
И внутри меня что-то оборвалось.
В дверном проёме тихо остановился Роберт.
Я почувствовала его взгляд, хоть и не обернулась. Он не издал ни звука. Просто смотрел. И понимал... хоть ещё не осознавал что именно.
Я взяла первую прядь и начала плести — и в этот момент я уже не была бессмертной. Я была матерью.
Слёзы катились по моим щекам непрерывно, но руки ни разу не дрогнули.
— Готово, — прошептала я. — Пойдём посмотрим, хорошо ли получилось.
Вики взяла меня за руку и потянула к большому зеркалу в прихожей. Как только увидела себя — она засмеялась. Чисто, искренне, звеняще.
— Ого... ты сделала точь-в-точь, как мама... — и её лицо сморщилось, когда слёзы снова выступили на глазах.
Меня прорвало. Я опустилась перед ней на колени и крепко обняла, прижав к себе. Она пахла яблочным шампунем и чем-то бесконечно тёплым, родным.
Я закрыла глаза, впитывая её в себя.
— Я уверена... где бы ни была твоя мама, она сделает всё, чтобы ты была счастлива, — прошептала я ей на ухо.
Её маленькие руки обвили мою шею. Она плакала в мою рубашку. Когда она подняла голову, всхлипывая, её взгляд задержался на моём лице.
— Твои глаза... такие же, как у неё.
Горло скрутило так, что я едва вдохнула.
Я вскочила — резко, почти судорожно. Мне нужно было уйти. Немедленно.
Схватив пальто, я кивнула Роберту. Он стоял всё там же, побелев, словно увидел призрака. Одна рука сжимала дверной косяк, вторая бессильно висела вдоль тела. Он дрожал.
Но я... я не могла остаться.
Я почти вылетела за дверь — но, уже переступив порог, резко развернулась, вернулась на шаг и аккуратно поцеловала Вики в лоб.
— Береги себя. И своего папу.
Она кивнула с той странной, взрослой серьёзностью, которой раньше у неё не было. Будто чувствовала всё, что я не могла сказать вслух.
Я закрыла дверь. Не оглядываясь. Потому что знала — если оглянусь, не смогу уйти. А я должна уйти.
Навсегда.
Мёртвым нет места среди живых.
И я, должна отпустить их... прежде чем разрушу их снова.
***
Я не знаю, как прыгнула в водоворот.
Тело само рванулось вперёд — и будто сразу распалось на части. Воздуха не было, звука не было, лишь рваная тьма, которая тянула, выворачивала, толкала.
И вдруг — падение. Резкое, беспощадное.
Я ударилась о холодный камень, и меня тут же вырвало.Голова разошлась трещинами, как будто внутри черепа ударили молотом. Перед глазами прыгали белые пятна, расплываясь в кромешной тьме заднего двора Небес.
Я пыталась вдохнуть — и не смогла. Тело дрожало, руки скользили по земле, будто я только что вылезла из ледяной воды.
— Проклятье... проклятье... — выдох сорвался шёпотом.
Рана на боку вспыхнула дикой, хищной болью.
Такой, что я непроизвольно завалилась на бок, прижимая ладонь к вспоротой коже. Сдавленный крик всё‑таки сорвался, запутавшись в дыхании.
Мне нужно уйти. Сейчас же. Если кто-то увидит — всё.
Я схватилась за стену обеими руками, пальцы дрожали так сильно, что казались чужими. Поднималась почти вслепую. Мир плыл, но я заставила себя сделать шаг.
Потом ещё.
Каждый шаг отдавался в теле как удар. Будто кто-то бил изнутри, рвал, наказывая. Но я шла. Шла, пока не увидела знакомый поворот — тот самый, что вёл к комнате Винчесто.
Я застыла. Просто засты-ла.Тело дрожало от боли, но сердце... сердце дрожало от другого. По щеке скатилась горячая слеза. Я тут же стёрла её ладонью.
— Я не могу остаться одна... — одними губами прошептала я. — Я не переживу это без тебя.
Эти слова не были признанием. Это была правда, выпавшая из груди, как осколок. Я повернула направо, в его крыло.
Каждый метр до его двери — пытка. Каждое движение — как если бы меня тащили обратно в водоворот. Я упёрлась лбом в холодную стену, лишь бы не рухнуть. Пальцы скользили, но я продолжала идти.
И наконец — его дверь. Такая знакомая. Нужная.
Моя рука едва слушалась. Я постучала, но звук вышел слабым, почти не слышным. Я даже не успела вдохнуть, чтобы повторить — как дверь распахнулась.
Свет упал на меня резким клином.
— Ребекка...
Его голос. Его лицо — побелевшее, как будто он увидел призрака. Его шаг вперёд — быстрый, резкий.
Я попыталась поднять взгляд... но мир снова повёлся. Потемнел по краям.
Последнее, что я ощутила — сильные руки, подхватившие меня прежде, чем я рухнула.
Руки, пахнущие тем домом, который я пыталась оставить.
И я провалилась в мягкую, густую тьму, где боль наконец потеряла меня.
Винчесто
Я пришёл в комнату и сразу повалился на кровать. Утро с Ребеккой будто выжгло меня изнутри. Я лежал, не пытаясь даже снять кроссовки, и только поднял руку — кольцо на пальце блеснуло в тусклом свете. Маленькая искра надежды, что мы ещё возможны, что я ей хоть чуть-чуть нужен... и эта же искра погасла, как только вспоминались её поступки.
Ребекка всегда говорила одно, а делала другое — будто сама не замечала, как ранит людей. Меня.
Я закрыл глаза. Я хотел бы обвинить её во всём, свалить всю вину, но не получалось. Потому что поцеловал я сам. Потому что, несмотря на её предупреждения, что всё будет больно, я всё равно шагнул туда. Она ничего не обещала, ни одного слова про любовь... но я всё равно держался за иллюзии.
И теперь она, конечно, будет уходить дальше. Будет делать вид, что всё никогда не случалось.
Я провалился в тишину комнаты. Не двигался, пока за окном не исчез последний отблеск дня. Тело будто налилось свинцом — мысли путались, эмоции накладывались друг на друга. Как ни пытался разгрести, отрицательного всё равно было больше.
Когда я наконец сел, мир слегка поплыл. Я глубоко вдохнул, будто возвращаясь на поверхность после долгого погружения, и открыл шкаф. Взял белую майку, чёрные пижамные брюки. Хотел просто смыть с себя день, эту тяжесть, это бессилие.
***
Я только вышел из ванной, вытирая волосы полотенцем. Тёплый пар ещё стоял в комнате, и тишина казалась слишком плотной — давящей. Но в следующий момент её прорезал стук. Один, глухой, как будто кулаком ударили через силу.
Что‑то внутри меня оборвалось. Я даже не понял, как оказался у двери — просто распахнул её.
И Ребекка обмякла в моих руках.
— Ребекка! — голос сорвался прежде, чем я успел его удержать.
Её тело было горячим, почти обжигающим, но само ощущалось лёгким, слишком лёгким — как будто уже наполовину отсутствующим. Я подхватил её под колени и перенёс на кровать. Она дышала тяжело, прерывисто, будто каждое движение воздуха давалось ей ценой боли.
Страх ударил в грудь, как в тот день. Тот же вкус паники.
Тот же холод под рёбрами.
— Эй... слышишь меня? — я осторожно коснулся её лица. — Невыносимая, пожалуйста... открой глаза.
Она не реагировала. Влажные пряди прилипли ко лбу. По коже стекали капли пота — она буквально горела.
И тогда я заметил её руку.
Руку сжатую на боку — до белых костяшек.
Я отодвинул её пальцы, приподнял подол рубашки... и дыхание вырвалось сквозь стиснутые зубы.
Моя рана. Та самая. Покрасневшая, воспалённая, словно кто-то снова разорвал её изнутри.
— Чёрт тебя побери... — прошептал я. — Что ты сделала, Ребекка?
Я снова наклонился, собираясь поднять её и бежать к целительнице, но она вдруг дёрнулась и схватила меня за руку. Слабым, дрожащим движением — но уверенно.
— Воды... — прошептала. — Дай воды.
Я застыл — не ожидал, что она вообще способна говорить. Потом быстро налил стакан и поддержал её голову. Она пила жадно, словно после долгой жажды, и только когда опустошила второй, её дыхание немного выровнялось.
Я убрал влажные волосы с её виска, большим пальцем провёл по разгорячённой коже.
— Тебе нужно к целительнице, — я снова попытался поднять её.
— Стой. Нет. Не надо, — она едва дышала, но в голосе прозвучала твёрдость.
— Ей нужно знать, что с тобой происходит, — процедил я. — Это уже не игра.
— Она... не должна узнать, — выдохнула Ребекка и зажмурилась от боли.
Я опустил её обратно на подушки, медленно, будто держал в руках что‑то хрупкое.
— Тогда скажи мне, — тихо, почти опасно. — Что. Ты. Натворила?
Она не ответила. Но в её зрачках мелькнул страх — не за себя. И это только сильнее стянуло меня изнутри.
Она приходила в себя — в лице появлялся цвет. Но молчала. И я просто сидел рядом, почти не дыша, чувствуя, как всё во мне сжимается от бессильной ярости и паники... и ждать становилось мучительно.
— Я была на Земле... — прошептала она, пытаясь подняться на локтях, но силы оставили её, и она обессиленно рухнула обратно.
Я наклонился и помог ей устроиться поудобнее, сам опустившись на колени. Свет рождественской гирлянды отражался в её глазах, мерцал на слезах, блестел на ресницах. Каждый её вдох был тяжелым, ломким.
— Зачем? — мой голос звучал спокойно, но внутри всё кипело. — Тебе сказали, что это опасно, пока ты не поправишься. Почему ты такая невыносимая идиотка?
— Я хотела увидеть Вики... — её голос дрожал, а по щеке скатилась слеза. Я провёл пальцем, стер её, ощущая холод мокрой кожи. Она была сломлена не только снаружи, но и внутри.
— Я заплела ей волосы... совсем как раньше... — голос сорвался, и она замолкла.
Моё сердце сжалось. Я поднялся и сел рядом, обняв её. Она дрожала, прижимаясь ко мне, как будто пыталась укрыться от всего мира. Я ощущал, как её тело прилипает к моему, её руки цепляются за меня, дрожь пробегает по плечам, по спине.
— Невыносимая... ты ведь не рассказала им, кто ты?
Она покачала головой, сильнее прижалась ко мне и разрыдалась навзрыд. Я держал её, чувствуя каждый рывок её плеч, каждое всхлипывание, её руки вцепились в мои брюки, словно страх потерять меня был физическим.
Она осторожно положила голову на мои колени, а я медленно провёл рукой по её волосам, ощущая мягкость, запах шампуня и лёгкий аромат духов.
— Я могу остаться? — её голос едва слышно дрожал.
— Даже если бы хотела уйти, я не отпустил бы, — ответил я, проводя пальцами круги по её плечу, чувствуя, как её тело расслабляется, но всё ещё сжато в моих объятиях. — Ни за что.
Слёзы постепенно прекращались, но она тихо всхлипывала, упираясь руками в мои ноги. Я продолжал гладить её волосы, перебирая пряди между пальцами, чувствуя каждый вдох, каждое дрожание. Каждое её движение, каждый вздох — это её боль, её доверие, её невыносимость, которая стала для меня важнее всего.
— Я люблю тебя... — тихо, почти в пустоту, я бросил слова, не ожидая ответа.
— Не стоит... — её шёпот заставил мою руку замереть над её волосами.
— Ты не спишь? — спросил я едва слышно, боясь даже вдохнуть слишком громко.
— В этот раз нет.
— В этот раз? — ошарашенно глядел на неё. — Откуда ты знаешь, что я говорил это прежде?
— Ты сам только что сказал, — устало ответила она. — До этого я лишь догадывалась.
— Шепфа... Ребекка, прошу, спи.
— Винчесто... я...
— Что?
— Ничего, забудь.
Она сжалась в моих объятиях, тихо сопя, ещё немного всхлипывая. Я остался сидеть, гладя её волосы, ощущая тепло её тела, дрожь плеч и спины.
Каждое её движение было настоящим, хрупким и доверчивым. В комнате был свет гирлянд, тихий шум ветра, и я чувствовал себя единственным миром, который может её удержать.
Каждый вдох, каждый выдох — её боль, её доверие, её любовь. Я понял, что потерять её снова я просто не смогу.