Глава 35
Ребекка
Я открыла глаза, услышав приглушённые перешёптывания возле моей кровати. Голоса были едва различимыми, но напряжение в них чувствовалось сразу.
— Может, вы не будете сегодня тренироваться? — тревожно шепнула Элиза. — Она очень устала, пока мы ходили по магазинам...
— Элиза, ты должна была заботиться о ней, а не утомлять её всякой чушью, — послышался рассерженный голос Винчесто. Сухой, резкий. — И потом... она всё равно не послушает. Когда она нас вообще слушала?
— Брось, — фыркнула Элиза. — Ты сам заинтересован в этих тренировках. Если бы не хотел — не согласился бы.
— Перестань, — прервал её он, заметив, что я открыла глаза. Его голос мгновенно стал тише, мягче. Он отстранился от Элизы и подошёл ко мне. — Как ты?
— Нормально, — ответила я и приподнялась на локтях. Голова слегка кружилась, но я постаралась скрыть это.
— Отменим сегодня? — спросил он слишком быстро, будто надеялся, что я сама приму решение, которое он не решается навязать.
— Нет, я в норме, — я заставила себя подняться. — Я умоюсь, и после догоню тебя.
Он секунду смотрел на меня, будто проверяя, вру ли я себе или ему, но потом коротко кивнул:
— Хорошо.
И, не говоря больше ни слова, вылетел в окно — быстрым, резким движением, словно ему нужно было срочно отвести глаза от меня, от моих дрожащих пальцев, от той комнаты, где он не должен был видеть меня слабой.
Я направилась в ванную. Холодная вода стекала по рукам, чуть встряхнув сонливость. Проведя пальцами по шее, я почувствовала болезненное напряжение. На полке лежали таблетки — я взяла флакон, высыпала две в ладонь и проглотила, даже не запивая. Горечь мгновенно осела на языке.
Поймав своё отражение в зеркале, я задержала взгляд. Бледная кожа, чуть покрасневшие глаза, лёгкая дрожь в ресницах. «Соберись», — тихо сказала себе.
Я вышла. Элиза ждала меня у двери, с тем самым встревоженным выражением, от которого становилось только сложнее.
— Ребекка, может ты лучше отдохнёшь? — она почти умоляла.
Я покачала головой.
— Где мои пакеты?
— В шкафу, — вздохнула она, понимая, что спорить бесполезно.
Я подошла к шкафу и начала рыться в пакетах. Платье, ленты, коробочки... и вдруг пальцы уткнулись в маленькую коробку с кольцом. Сердце болезненно дёрнулось.
Зачем?
Зачем я вообще взяла это? Зачем держу рядом? Зачем позволяю себе смотреть на него, будто оно что-то значит?..
Под недоумевающий взгляд Элизы я аккуратно вернула пакеты на место, закрыла дверцу шкафа — слишком резко. Горло сжалось, в груди стало тесно.
— Ребекка?.. — начала она.
Но я уже не слышала.
Резко развернувшись, почти бегом вылетела на балкон и взмыла вверх, чувствуя, как холодный ветер рвёт остатки слабости из тела.
***
Я летела вдоль рядов комнат, не особо прислушиваясь к болтовне внутри... пока один обрывок разговора не зацепил меня так резко, что я невольно замедлилась, зависнув в воздухе возле приоткрытого окна.
— Ребекка на экзамене даже не появилась, но говорят, что её всё равно допустили, — прозвучало недовольное.
— Это же запрещено. Как вообще такое допустили? — поддержал другой голос.
Кто-то усмехнулся — сухо, язвительно:
— Она пропустила из-за травмы. А учителя решили «проявить снисходительность». Типа считают её достойной. Ну конечно.
К разговору подключился третий, резкий, уверенный голос:
— Да! И Люциус вчера на лекции намекнул: мол, непризнанные, несмотря на слабость, умеют добиваться своего... другими методами.
Я почувствовала, как в груди что-то нехорошо дрогнуло.
Следующий голос — женский, раздражённый:
— Анаэль ещё до травмы говорила, что Ребекка у учителей на особом счету.
— Это всё бред, — вмешался кто-то новый. — Вы видели, как она противостояла Винчесто? Половина академии боится взглянуть ему в глаза, а она... выходит против него в дуэль.
— Слушайте, а если это вообще подстава? Она теперь живёт с Элизой, постоянно с ними крутится. Может, они всё заранее продумали.
— Они просто чувствуют себя виноватыми. Говорят, общаются с ней из жалости, — презрительно бросила одна из девушек.
Я почувствовала, как пальцы сами по себе сжались в кулаки. В груди что-то болезненно хрустнуло, будто по ребрам прошёлся холодный ветер. На губах появилась истеричная, почти безумная улыбка — не от веселья, защитная, от боли.
— Жалость? — повторила другая. — Демоны не чувствуют ни вины, ни жалости.
— Правильно, — поддержали её. — Они просто не хотят проблем с учителями, которые её прикрывают. Они не дураки. Проще притвориться.
Я прижалась ладонью к холодной стене — не из слабости, а чтобы удержаться в воздухе.
Слова... даже когда ложь... ранят так, будто всё правда.
И вот она — настоящая сущность бессмертных.
Гордость, страх быть неполным, страх оказаться не правыми. Для них мысль о том, что такая, как я, может достичь чего-то собственным трудом — оскорбление.
Непризнанная должна оставаться внизу,
а если она поднимается — значит, её кто-то подтащил.
Меня затопило холодом. В груди зарождалась не паника — решимость.
Я взмахнула крыльями и резко взмыла вверх, прочь от их голосов, но не от мыслей. Они уже успели пустить корни.
Я услышала достаточно. И вывод был один — либо я убираю Люциуса и Анаэль с пути, либо всю жизнь буду расчищать их ловушки. Они вставляют мне палки в колёса, и будут делать это, пока я не сломаюсь... если позволю.
Я приземлилась на высокую крышу, рядом с Винчесто.
Он сидел, свесив ноги в пустоту, небрежно, будто весь мир под ним ничем не может его тронуть. Одну ногу он согнул, опершись на неё локтем. Услышав, как я опустилась рядом, медленно повернул голову.
Его взгляд скользнул по моему лицу — внимательный, чуть настороженный. Он мгновенно понял: что-то случилось. И в ту же секунду в его глазах промелькнула тень — та, что появляется у него только тогда, когда дело касается меня.
Он смотрел на меня так, будто всё ещё надеялся, что я сорвусь, что дам себя уговорить одной тёплой интонацией. Но я чувствовала — прямо под рёбрами — как всё во мне сжималось и каменело.
— Почему так долго? — спросил он тихо, даже лениво, но я видела, что он нервничает: пальцы постукивали по черепице.
— Извини, пришлось задержаться.
Я села рядом. Край крыши уходил вниз почти отвесно, воздух пах пылью и ночной прохладой.
— Не боишься упасть? — он наклонил голову, будто изучая моё лицо сбоку.
— Если упаду, я смогу взлететь.
— А если не сможешь, Ребекка?
Я выдохнула, чуть дернув плечом.
— Ты рядом. Я знаю, что ты не дашь мне разбиться.
— Ты так думаешь?
— Я хочу в это верить.
Эти слова сами вышли, как будто мне стало слишком тяжело держать всё внутри. Наши взгляды встретились — мой, острый, отстранённый, и его, будто пылающий изнутри.
Он подался ближе и кончиками пальцев коснулся моей щеки — осторожно, почти бережно. Этот жест ранил сильнее любых слов.
— Пойдёшь со мной на бал? — его голос стал ниже.
Я замерла. Прямо физически. Как будто по позвоночнику прошёл холодок, а во рту сделалось сухо. Я даже не могла сглотнуть. Разум орал: нет, нет, а сердце, предатель, билось так сильно, что казалось сейчас выскочит наружу.
— Невыносимая... — он резко поднялся и протянул мне руку. — Возьми меня за руку. Я готов противостоять всему миру ради тебя. Я хочу... чтоб ты была рядом.
— Вин...чес...то... — голос дрогнул.
Глупое сердце. Оно не понимало. Оно рвалось наружу, словно кто-то сжал его голыми руками.
Но я обещала себе — никогда больше не слушать его так близко.
— Что про меня говорят? — спросила я, не поднимая глаза.
— О чём ты? — он опустился на колени. Сразу. Без тени гордости. Потому что понял, что я не дотянусь до его руки.
— Какие слухи ходят про меня?
Он сжал челюсть, мышцы на лице дернулись.
— Это не важно. Слухи — это всего лишь...
— Что ты услышал в тот день, когда ранил меня? Только правду, — перебила я.
Винчесто отвёл взгляд. Его руки напряглись, как будто он готов был свернуть кому-то шею.
— Что ты... покупаешь своё место, — выдохнул он, будто вынес приговор. — Что ты доносишь информацию. Подмазываешься к нужным людям.
— Ты не договариваешь, — холодно усмехнулась я.
Он резко встряхнул головой.
— Это не важно. Мы всё развеяли.
Я рассмеялась — коротко, резко, как будто пытаясь выдавить из себя хоть какое-то чувство. Но смех провалился внутрь, оставив в груди пустоту.
— Хорошо. Тогда скажи так. Как, по твоему, могут поменяться эти слухи в ближайшее время?
— Не знаю.
— А я должна, — сказала я тихо. — Если не хочу остаться проигравшей. Я обязана быть на шаг впереди.
Он поднял глаза — и я увидела в них страх. Тихий, невыразимый. Не за себя — за меня.
— И, исходя из этого, — я выпрямила спину, будто возводя между нами стену, — могу заверить тебя: если я пойду с тобой на бал, это будет фатальной ошибкой.
Теперь уже Винчество зловеще рассмеялся — сухо, будто смеялся не он, а что-то в нём. Провёл рукой по волосам, резко вскинулся на ноги, будто его подбросило.
— Что ты несёшь? — его голос эхом разбился о каменные плиты крыши. — Ты слышишь вообще, о чём я тебе говорю?
— Ты лучше всех должен понимать, — я тоже поднялась, чувствуя, как под подошвами дрожит тонкий край крыши, — что на бал с тобой я пойти не могу. Это невозможно.
Я выдохнула.
— Ты предлагаешь мне закопать себя, уничтожить свою карьеру. Своими руками.
Он шагнул ко мне, потом назад. Будто боялся дотронуться, боялся себя.
— Я говорю тебе, что лю... — он захлебнулся словом, которое так и не слетело с его языка. — Я говорю, что ты не обязана выбирать самый сложный путь, — голос дрожал, но он не позволял ему сорваться.
Я смотрела на него, ощущая как холод внутри меня поднимается выше ключиц.
— Я уже его выбрала. И никто. Ничто. Не заставит меня передумать, — мои слова были как лезвия. Ровные, острые, ледяные.
Он провёл рукой по лицу — резко, зло.
Его глаза вспыхнули отчаянием, потом — виной, потом — яростью. Но вся эта ярость была направлена на него самого. Я это видела. Всегда видела.
— Я не понимаю тебя, — прорычал он.
— Нет, понимаешь. Просто это не укладывается в то, что ты хотел услышать.
Он сжал руки в кулаки.
— Значит... нет?
— Нет.
Воздух стал густым. Холодным.
— Прежняя Ребекка вернулась? — спросил он почти шёпотом. Голос — тихий, сломанный, пробирающий до костей.
Я сглотнула.
— Она никуда не уходила. Но Небеса... — я замолчала, подбирая слова. — С каждым днём отнимают часть моей души. Я теряю себя, Винчесто. Я забываю, какой была прежняя Ребекка.
— Это твой выбор, — отрезал он. — Не думай, что я тебя пожалею.
— Я и не нуждаюсь в жалости, — усмехнулась я, хотя внутри всё сжималось. — Всего лишь хотела напомнить, что пойманный журавль может не оправдать надежды.
Его лицо застыло. Жёсткое. Резкое.
В глазах — ненависть, обида, злость на самого себя и на меня. Всё вперемешку. Он уже пожалел, что пригласил.
Он стиснул зубы.
— Тренировка? — спросил он сквозь усилие, будто каждое слово давилось о горло.
За это я всегда его ценила. Он не устраивал обидных сцен. Он принимал удар — даже если ему хотелось разорвать воздух.
— Я очень устала, — сказала я тихо. Я видела, что он был на пределе. Ему нужно было время, чтобы собрать себя по кускам.
— Я тоже, — его голос прозвучал почти металлически.
Он развернулся резко, словно отрезал что-то невидимое между нами, и исчез — прыгнув в темноту под крышей.
Я вернулась в комнату позже, чем хотела. Воздух внутри был тёплым, пах пряностями.
Элиза стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле.
— Ты быстро, — удивилась она, взглянув на меня.
— Так получилось, — ответила я, снимая плащ.
— Ну, тогда подождёшь. Еда ещё не готова.
— Конечно. Эл?
Она поставила ложку, обернулась.
Её глаза изучали моё лицо — будто пытались прочитать, что со мной.
— Помнишь письмо, которое мне отправили?
— Да... — она нахмурилась. — А что?
— Сможешь найти такое же. Только... для демонов.
— Зачем? — в её голосе сразу появился оттенок тревоги.
— Я... обидела Винчесто. Хочу попросить прощения.
Она приподняла бровь.
— Думаю, лучше лично.
— Ты же меня знаешь, — я отвела взгляд. — У меня не получится.
Элиза устало выдохнула, покачала головой.
— Ох, Ребекка... твоя гордость тебя погубит.
***
Утром нас навестил Майкл. Он явился так, будто его сюда силком затащили: нахмуренный, напряжённый, явно мечтающий оказаться где угодно, только не у нашего порога. Он передал сухим тоном, что Люциус сделал обязательным мой приход на его лекцию. И, будто этого было мало, добавил пару угроз — если, мол, я «не соизволю», он не поставит мне зачёт на экзамене.
Я только усмехнулась уголком губ. Очень в стиле Люциуса — спрятать личную злобу за фасадом «академической необходимости».
Майкл же, закончив свою тираду, развернулся на каблуках и поспешил ретироваться, даже в комнату Элизы не заглядывая.
Элиза, наблюдая, как он почти бегом исчезает, фыркнула:
— Надо было сказать ему, что я не кусаюсь.
— Не думаю, что это помогло бы ему передумать, — я скрестила руки, вспоминая, как он побледнел у порога.
— Возможно, — она цокнула языком, будто сомневаясь. — А Люциус тот ещё козёл, я его терпеть не могу.
— Будто вообще есть бессмертные, способные вытерпеть его, — процедила я, не скрывая презрения.
Элиза расхохоталась.
— Знаешь, я тебе скажу даже больше. Есть безумно влюблённые.
Я застыла, подняв бровь:
— Враньё.
— Не-е-е-ет, — протянула она, заговорщицки наклоняясь ко мне. — Демоница учится с нами. Она только и делает, что пялится на него.
Я моргнула. Несколько раз. В голове сразу заработало что-то механическое, обрабатывая новую информацию.
— Как её зовут?
— Дарси. Зачем тебе? — теперь её лицо стало серьёзным, настороженным.
— Проверю лично. Всё-таки в такое сложно поверить, — усмехнулась я.
— Что сложного? У всех свои... странности.
Она продолжала говорить, но её голос растворился на фоне моих мыслей. Если это правда — демоница, влюблённая в Люциуса... Тогда либо она безнадёжно глупа, либо... нет, другого «либо» я придумать не могла.
Я вошла в аудиторию — и как по команде десятки глаз повернулись в мою сторону. Разумеется, я намеренно опоздала. Иногда достаточно одного правильно выбранного момента, чтобы лишить противника преимущества.
Я шла прямо к Люциусу — медленно, ровно, с тем ледяным спокойствием, которое всегда раздражало его сильнее всего. Он выгнул брови, ожидая, что я сорвусь, устрою сцену. И не один он — аудитория буквально затаила дыхание.
Но я не собиралась играть по его правилам.
За два ряда до преподавателя я развернулась и опустилась рядом с Мэри, даже не посмотрев на него.
— Прошу прощения, — произнесла я ровно, — поздно узнала о том, что должна была присутствовать.
— Если бы знал, то передал бы приглашение раньше, — процедил он.
Чистый яд. Сарказм, завернутый в вежливость.
Но кто сказал, что я не могу сделать то же самое?
— Спасибо, — ответила я, слегка улыбнувшись. — В следующий раз это было бы кстати.
Щёки Люциуса мгновенно налились цветом — он побагровел так сильно, что даже дальние ряды заметили. Он едва справился с собой, натягивая кривую улыбку, в которой читалось одно: ты труп, девочка.
— Посмотрим, — тихо бросила я, встречаясь с его взглядом.
Он резко отвернулся, переходя к теме урока.
Я дёрнула Мэри за руку.
— Ребекка, пожалуйста... — взмолилась она.
— Тише, — прошептала я. — Мне нужна твоя помощь. Ты знаешь демоницу по имени Дарси?
Мэри моргнула, а затем указала на первый ряд:
— Вот же она.
Я кивнула Мэри в знак благодарности, уже устремив взгляд на демоницу. Дарси сидела в первом ряду так ровно, будто боялась своим движением испортить идеальный ракурс для наблюдения за Люциусом.
Её взгляд — голодный, восхищённый — буквально прилип к его спине. Не нужно было даже приглядываться, чтобы заметить, как дрожат кончики её ресниц, когда он поворачивает голову.
Я наблюдала за ней весь урок, не отводя глаз. Хотела убедиться, что Элиза не преувеличила. И чем дольше смотрела, тем больше понимала — это не слухи. Дарси была околдована им так же, как некоторые слабые души падают ниц перед алтарём. Жалкое зрелище.
Стоило прозвенеть звонку, как Люциус поднял руку, заставляя всех замолчать.
— Останьтесь, — голос холодный, с оттенком театральности. Он явно готовился.
Я насторожилась. Он кашлянул — показательно, нарочито — и посмотрел прямо на меня.
— Все вы знаете, что Ребекка прошла экзамен, не участвуя в нём. Так решила администрация. И я считаю это незаслуженным. А как думаете вы?
Он сделал паузу, бросив слова, как наживку в воду. Сначала повисла тишина, глухая, тяжелая... но затем нерешительные голоса прорвались, сливаясь в недовольный ропот. Кивки. Шёпоты. Презрение.
Он улыбнулся. Выждал. И нанёс удар:
— Да, я понимаю ваше негодование. Но увы... нас не хотят услышать.
Аудитория загудела сильнее — особенно непризнанные. Я почувствовала, как меня обжёг чей-то взгляд. Ему удалось сделать то, чего он хотел: превратить меня в мишень.
— Но я не собираюсь сдаваться, — продолжил он, играя голосом. — Это несправедливо. Многие непризнанные не прошли экзамен. Почему она должна? Поэтому я требую, чтобы Ребекка прошла хотя бы устный экзамен. Конечно... если она не боится, — и его усмешка была ножом.
Твою мать.
Хитрый, подлый, расчетливый сукин сын.
Он специально устроил сцену, чтобы я не смогла отказаться. Он хотел прижать меня к стене, заставить принять условия, подставив под удар. Если скажу «нет» — я сама подпишу себе приговор: слухи, обвинения, грязь. Если скажу «да» — он загонит меня в ловушку экзамена.
Но выхода не было.
— Конечно, я согласна, — сказала я ровным, почти скучным голосом. — Мне очень жаль, что я не смогла пройти экзамен как все. Но раз есть шанс показать себя, не отправляясь на Землю... я приму ваше предложение.
Люциус довольно хлопнул в ладоши.
— Прекрасно.
— Но, ангел Люциус, — продолжила я. — На днях бал. Позвольте мне провести его. Я должна подготовиться.
— Я думал, вы настолько талантливы, что не нуждаетесь в подготовке, — язвительно протянул он.
— Что вы... — я мягко улыбнулась. — Талант ничто без должной подготовки. Если бы вы предупредили заранее, я бы не просила отсрочки. Но из-за недавних событий я пропустила занятия. Мне нужно догнать остальных.
— Да, — громко заявил Майкл, — если вы за справедливость, то должны быть справедливы и к Ребекке.
За ним выступили и другие непризнанные — дружно, резко, уверенно. Это уже было не выгодно Люциусу. Но отказаться он не мог. Не при свидетелях. Не с тем величием, которое он сам на себя навесил.
Он скривился, дёрнув полами плаща, но кивнул.
Я едва сдержала облегчённый выдох.
Один — один, Люциус.
Игра продолжается.