Глава 31
Ребекка
Мы оба молчали. Месяцами мы проводили вместе часы, дни, но сейчас — один на один, в тесной комнате — было так непривычно и странно, будто мы не знали, куда деть руки и мысли. Тишина навалилась глухим грузом. Я не выдержала — медленно поднялась с кровати.
— Что случилось? — тут же бросился ко мне Винчесто.
— Устала лежать. Хочу выйти на балкон.
— Тебе нужен покой, — нахмурился он, голос звучал жёстче, чем обычно.
— Я не собираюсь сражаться, — ответила я спокойно. — Просто посмотрю на небо.
Я упрямо отказалась от его помощи, прошла сама. Зеркала, мимо которых я шла, на секунду поймали мой взгляд: Элиза не зря старалась, я и правда выглядела лучше, чем ожидала.
Открыв двери, вышла на балкон. Звёзды раскинулись над крышей, воздух обжигал свежестью. Я облокотилась на перила, наслаждаясь этой свободой, а Винчесто стоял у проёма, наблюдая, опершись о косяк.
— Ребекка, — спустя минуту произнёс он. — Вернись. Ты устанешь.
Я обернулась. Его глаза скользнули по мне — и вдруг в них мелькнуло тревожное узнавание. Лицо напряглось.
— Чёрт. Твоя рана...
Я опустила взгляд: белая ткань футболки алела всё сильнее.
— Господи... — Винчесто оказался рядом в одно мгновение. Его руки почти властно подняли меня, усадили на кровать. — Я ведь сказал тебе... не вставать.
— Элиза меняла повязку утром, — попыталась оправдаться я. — Нужно дважды в день...
— Почему ты молчала?! — вспыхнул он, и в голосе прозвенела не злость, а отчаяние. — Где зелья?
— В ванной.
Он метнулся туда, вернулся через секунды. Присел рядом, и его взгляд на миг потемнел — будто он боролся сам с собой. Сжал челюсти, вернул себе холодный контроль.
— Тебе помочь снять футболку? — спросил глухо.
Я усмехнулась, но без веселья:
— Сама не смогу. Сними.
Он осторожно подцепил край ткани, словно боялся причинить мне ещё больше боли. Я подняла руки, позволив стянуть её через голову. Футболка упала на пол.
Тишина обострилась — только дыхание. Винчесто начал разматывать бинты. Его пальцы, горячие и осторожные, касались кожи. Взгляд задержался на секунду дольше, чем следовало. Щёки вспыхнули. Я видела, как он быстро отвёл глаза, будто испугавшись собственной мысли.
Мне вдруг до безумия захотелось проникнуть в его голову. Что он чувствовал? Отвращение? Жалость? Или... что-то ещё?
— Потерпи, — тихо сказал он.
В его руках блеснул флакон с зельем. Пальцы дрогнули, когда он коснулся моей кожи. Я сжалась, заранее зная, какой огонь обожжёт рану. Но он держал меня осторожно, и в этой нежности было больше боли, чем в самой перевязке.
— На счёт три, хорошо?
Я кивнула.
— Раз... два... три.
Зелье коснулось раны — и словно жидкий огонь прожёг меня изнутри. Я резко втянула воздух, на глаза тут же навернулись слёзы. Голова откинулась на подушку, веки сомкнулись.
— Ребекка, посмотри на меня, — его голос был удивительно мягким. — Я должен видеть твои глаза.
Я с усилием открыла их. В полутьме, освещённый лишь тёплым светом лампы, он смотрел на меня так внимательно, будто боялся упустить хоть одно моё дыхание. В его руке — пузырёк, пальцы дрожат, сжимаются до белизны.
— Не отворачивайся, ладно?
Я кивнула, но как только остаток жидкости пролился на кожу, всё во мне взорвалось от боли. Я отвернулась, уткнувшись лицом в подушку, стискивая покрывало, чтобы не закричать.
— Тише... — он склонился ближе. — Ребекка.
Я молчала, сдерживая рыдания. А он продолжал смотреть — и в этом взгляде не было жалости, только понимание. И именно это ломало меня сильнее боли.
— Невыносимая, — прошептал он и кончиками пальцев коснулся моего подбородка, заставив повернуться.
— Не надо... — мой голос дрогнул, но он не отступил.
Его ладонь легла на мою щёку, большой палец скользнул по коже, словно рисуя успокаивающую линию. И тогда он сказал шёпотом, почти на выдохе:
— Ребекка, рядом со мной тебе не нужно быть сильной. Перед другими — да, сколько хочешь. Но со мной... просто будь собой. Плачь, кричи, неважно. Только не держи всё это в себе.
Слёзы сами прорвались. Горячие, солёные, они бежали по лицу, пока я смотрела на него — глазами полными боли и странного облегчения.
Я дёрнулась, чтобы вытереть их, но он поймал мою руку. Его пальцы переплелись с моими, а другой рукой он сам стёр слёзы, и вдруг — лёгкий, почти невесомый поцелуй на кончике носа.
— Осталось два зелья, — сказал он так серьёзно, будто речь шла о чём-то большем, чем лечение. — Если хочешь, держи меня за руку. Я справлюсь и одной.
Я не смогла ответить. Только крепче сжала его ладонь. Он кивнул, коснулся губами моих пальцев — и вернулся к делу.
Боль снова обожгла, но я уже не плакала. Его рука была рядом, и этого оказалось достаточно.
Закончив, он осторожно наложил повязку, помог переодеться и, словно боясь спугнуть, укутал меня в одеяло.
В комнате стояла тишина. Лишь шорох страниц, когда он сел в кресло с книгой, и моё дыхание, становящееся всё спокойнее.
— Я рядом, — сказал он тихо, почти не глядя, но я чувствовала, что его внимание всё равно приковано ко мне.
— Спасибо... за всё.
Он на мгновение прикрыл глаза.
— Не благодари. Всё это — моя вина.
Я хотела возразить, но слова не находились. Сон тянул вниз, и последнее, что я почувствовала — его взгляд, тёплый и тревожный, и шёпот страниц, переворачиваемых в тишине.
Винчесто
Уже в сотый раз я перечитывал один и тот же абзац. Буквы расплывались, превращаясь в бессмысленные знаки. То ли книги на Земле такие странные, то ли моя голова окончательно вышла из строя — сказать было невозможно.
После произошедшего я чувствовал себя отвратительно. Но я знал одно: не оставлю всё так. Как только Ребекка поправится, я займусь её тренировкой. Она должна стать сильнее, настолько, чтобы никто, даже я сам, не смог причинить ей боль. Потому что её слёзы убивали меня. Каждая — словно острый кинжал в сердце.
Я заставил себя снова вчитаться в текст. Уже начинал улавливать смысл, когда услышал тихие всхлипы. Я резко поднял голову. В темноте она металась на постели, глаза были плотно закрыты.
— Нет... прошу... не надо! — её голос дрожал, превращаясь в отчаянный крик.
Я вскочил, оказался рядом. Лоб её был в испарине. Я зажёг лампу и наклонился.
— Ребекка! — я похлопал её по плечу. — Проснись!
Она вздрогнула, судорожно втянула воздух. Тело мелко дрожало.
— Тише... это просто кошмар, — я обнял её за плечи, помог приподняться.
— Вин... чес.. то... — её голос сломался. Она была напугана.
— Всё хорошо. Я здесь, — я коснулся её виска губами. Едва ощутимый поцелуй, но внутри меня всё рухнуло.
Она вцепилась в мою рубашку так, будто я был её последней опорой.
— Это было так реально... — дыхание её сбивалось, рвалось.
— Всё прошло, невыносимая, — выдохнул я.
И она разрыдалась в голос. Спрятала лицо у меня в шее, рыдая так, что у меня самого в груди что-то сжалось. Я прижал её ближе, обнял крепко, будто мог заслонить от кошмаров.
Слёзы жгли мне глаза, но я отвернулся, чтобы она не заметила. Держался изо всех сил, но чем сильнее она плакала, тем сложнее было скрыть собственную слабость.
Спустя время её рыдания стихли. Она уткнулась мне в шею и замерла, не отпуская. Когда я попробовал осторожно освободить руку, она лишь крепче прижалась.
— Ребекка, тебе неудобно, — сказал я шёпотом. — Ложись поудобнее.
— Не уходи, — её голос сорвался, прозвучал как мольба.
— Но, Ребекка...
— Нет. Пожалуйста. Позволь мне быть слабой. Хотя бы сегодня. Ты ведь сам сказал, что рядом с тобой мне не нужно притворяться.
Я закрыл глаза, чтобы слёзы не прорвались. Сглотнул, но голос всё равно дрогнул:
— Как скажешь, невыносимая... — я прижал её сильнее, закинул ногу на кровать, устроив нас удобнее.
Она прижалась ко мне всем телом. Её дыхание постепенно выравнивалось, и вдруг она прошептала:
— Я не помню...
— Что именно?
— Чувствовала ли я раньше такое спокойствие. Будто весь мир исчез, а я в безопасности.
— Замолчи... — выдавил я. — Ты только делаешь хуже.
Но она уже не слышала. Заснула, уткнувшись в мою грудь.
А я сидел, сдерживая всхлипы, и чувствовал, как сердце рвётся на куски. От слов, которые не имел права произнести. От чувств, которые я обязан был задушить. Но с каждым днём они только крепли, сжигали меня изнутри.
Я убрал с её лица выбившуюся прядь. Пальцы скользнули по её шее, плечу. Я вдохнул её запах, такой родной и такой недоступный.
— Я люблю тебя, Ребекка... — прошептал я, пряча лицо в её волосах.
Слова, что разрывали меня месяцами, вырвались легко, как неизбежность.
— Люблю... очень сильно.
Тишина приняла моё признание. Она спала, крепко прижавшись ко мне. А я... знал, что ответа в котором так нуждался всё равно не получу.