Глава 26
Винчесто
Я опустился на землю, прислонившись спиной к колонне. Сердце всё ещё колотилось так, будто пыталось вырваться из груди. В голове снова и снова прокручивалась сцена в библиотеке. С каждым днём я чувствовал себя хуже — словно болезнь подтачивала меня изнутри. Любое прикосновение, каждое мгновение рядом с Ребеккой сводило с ума.
Два голоса боролись внутри. Один шептал: рискни, борись за то, что хочешь. Другой напоминал её взгляд — испуганный, настороженный, когда она оттолкнула меня.
Я никогда не боялся отказа. С детства привык, что это не преграда. Но почему же теперь всё иначе? Почему мысль потерять её разрывала меня изнутри? Ребекка стала моим убежищем, даже не любя меня в ответ. А если... если когда-нибудь она сможет? Или это лишь иллюзия, за которую я отчаянно цепляюсь?
Я закрыл глаза и устало провёл рукой по лицу. Я понимал: для неё я всего лишь часть пути, случайный спутник, не больше. Но отступать я уже не мог — слишком глубоко увяз.
Усталость накрыла неожиданно, и я не заметил, как сон смыл остатки мыслей прямо там, у колонны.
***
Я вздрогнул от лёгкого прикосновения к волосам. Чьи-то пальцы аккуратно убрали прядь с глаз, и я резко открыл их. Передо мной стояла Ребекка. Вечер опустился незаметно — вокруг уже сгущалась тьма.
Она чуть смутилась, будто поймана на чем-то запретном, словно ожидала, что я сейчас резко отдёрну её руку или отчитаю за такую вольность. Но я сделал вид, что не придал этому значения, лишь лениво приподнялся на локтях.
— Прости, — выдохнул я. — Даже не заметил, как уснул. Ты давно здесь?
— Нет, только пришла, — она усмехнулась. — Слишком увлеклась книгами.
— А я, выходит, сном увлёкся, — я поднялся и потянулся. — Полетели.
— Куда?
— На крышу. Тренироваться на глазах у всех — не лучшая идея.
Я взмыл в воздух, направляясь к дальнему краю здания, и легко опустился на крышу. Это место всегда было для меня особенным: я часто сидел здесь в одиночестве, когда только оказался в школе. Ребекка приземлилась рядом, её взгляд скользнул по панораме, открывающейся сверху.
— Очень красиво. Отличное место.
— Мне тоже нравится, — кивнул я.
— С чего начнём?
— Для начала — проникновение в сознание и умение выстраивать блок. Этого хватит, чтобы освоить базу. Если пойдёт хорошо, покажу другие приёмы. Договорились?
— Договорились.
— Тогда смотри на меня. Я попробую войти в твоё сознание. Твоя задача — сопротивляться. Поняла?
Она молча кивнула, губы её дрогнули от напряжения.
— Есть ещё одно правило, — я чуть склонил голову, наблюдая за ней. — «Промах — воспоминание». Если не удержишь блок — я заберу одно из твоих воспоминаний. И наоборот: если сдамся я, сможешь заглянуть в мою голову. Так что будь внимательна — сомневаюсь, что тебе понравится, если я начну копаться в твоём прошлом.
— Но у тебя опыта больше. Это нечестно.
— Если ты сдаёшься ещё до начала — можем даже не пробовать, — пожал я плечами.
— Подожди... нет. Я согласна.
— Тогда подойди ближе.
Она шагнула ко мне, чуть неуверенно, но взгляд подняла прямо в глаза. Я сосредоточился и мягко, но уверенно надавил, пробуя проникнуть в её сознание.
— Когда пытаешься войти в чужую голову — представляй, что открываешь дверь, — подсказал я ровным голосом. — А при блокировке возводи перед собой стену.
Она послушалась, но стена вышла слабой, зыбкой, словно нарисованной мелом. Я чувствовал: стоит мне надавить чуть сильнее — и защита рассыплется.
— Сильнее, — я наклонился чуть ближе. — Больше сосредоточенности. Вытолкни меня.
Она старалась изо всех сил: стена стала плотнее, крепче, но всё ещё оставалась шаткой. Настоящей преградой это назвать было нельзя. Я дал ей подержать блокировку ещё какое-то время, а затем решил преподать урок.
Стоило ей немного расслабиться — я резко надавил и с лёгкостью сломал защиту.
— Преграда сломана, Ре-бек-ка... — протянул я, намеренно растягивая её имя. — Что теперь? Сможешь вытолкнуть меня?
Я двинулся дальше, мучительно медленно скользя вдоль полок её памяти. Не хотелось задеть что-то слишком личное, но и останавливаться я не собирался. Ребекка шагала за мной, беспомощно наблюдая, не в силах остановить.
Я потянулся к самой ближней папке — свежему воспоминанию. Пространство вокруг поплыло, растворилось, и вскоре передо мной сложилась новая картина.
...Ребекка за рулём машины. Её пальцы нервно барабанят по ободу, взгляд то и дело срывается в зеркало заднего вида. Там — девочка, та самая, что я видел в торговом центре. Она выглядела чуть младше, чем тогда.
— Мама, куда мы едем? — звонко спросила малышка.
— Я познакомлю тебя с бабушкой и дедушкой. Думаю, сегодня прекрасный день для этого, — ответила Ребекка, пытаясь говорить спокойно.
— Ура! Давай быстрее!
— Хорошо, милая...
Но я чувствовал: внутри неё бушует сопротивление. Она ехала намеренно медленно, будто тянула время, боялась конечной точки пути.
Один миг — и картинка сменилась.
Теперь Ребекка стояла у большой деревянной двери, крепко сжимая маленькую ладошку дочери. Она не решалась постучать. Это воспоминание было старым, но хранилось среди недавних. Обычно так бывает, когда к нему возвращаются снова и снова.
Почему? Что такого она здесь пережила?
Я почти заставил себя выйти, но желание понять её оказалось сильнее.
Собравшись, она сделала глубокий вдох и наконец постучала. Дверь открыла женщина в возрасте, с аккуратно убранными в пучок светлыми волосами. На её глазах сразу выступили слёзы.
— Ребекка?.. — глаза женщины сразу наполнились слезами.
— Мама... я так скучала.
Ребекка бросилась в её объятия. Щёки уже были мокрыми, она всхлипывала, вдыхая родной запах, и крепко сжимала материнские руки, словно боялась, что их снова отнимут. Потом резко опустилась на колени, обняла дочь, прижимая её к себе.
— Мама, смотри... я привезла тебе твою внучку.
Вики сияла улыбкой, её голубые глаза светились радостью. Женщина дрогнула, сделала шаг к девочке — и вдруг из глубины дома раздался мужской голос:
— Кто там, дорогая?
На лестнице показался мужчина. Он подошёл ближе, и его лицо изменилось — сначала боль, а следом холодная строгость.
— Папа... как твои дела? — голос Ребекки прозвучал неуверенно.
— Что ты здесь делаешь? — каждое слово его голоса било, как плеть.
— Любимый, — мать Ребекки всхлипнула, — она просто хотела показать нам нашу внучку. Смотри, она же копия Ребекки...
Но мужчина даже не дрогнул.
— Ты развелась?
— Нет, папа. Я... я просто подумала, что будет правильно познакомить вас. Она же ваша внучка... родная...
— Ты забыла, что я говорил? Пока ты живёшь с этим козлом, у меня нет дочери. И внучки быть не может.
— Но, любимый... — попыталась возразить мать.
Он лишь положил руку ей на плечо, и этого хватило. Женщина опустила глаза в пол, не посмев продолжить.
— Мама!.. — голос Ребекки сорвался. — Прошу, скажи хоть что-то!..
— Спасибо, что навестили нас, — произнесла она чужим голосом. Пустым. Безжизненным.
— Пожалуйста!.. Не делайте этого! — слова рвались с отчаянием, горлом будто давили тысячи игл. — Прошло столько лет... Я первая пришла к вам! Я сама! Разве это ничего не значит? Поймите же меня! — голос Ребекки срывался, и внутри меня всё сжалось от жалости к ней.
— Время не стирает боль. Однажды ты сделала свой выбор, теперь живи с его последствиями, — холодно произнёс отец.
Что-то хрустнуло внутри неё. И в голосе, и в сердце.
— Ясно... — она выпрямилась, стирая слёзы с лица. — Зря я чувствовала вину. Думала, что лишила вас внучки... а на самом деле всё это время мешала не я. А ваша гордость. Ваши пустые, жалкие обиды.
Мать беззвучно плакала, но всё так же молчала.
Ребекка развернулась и ушла. Со стороны она могла показаться холодной, даже жестокой, но я чувствовал, как её сердце разрывалось.
В машине она улыбалась дочери, мягко говоря, что дедушка и бабушка уехали по срочным делам, но на самом деле очень скучали. Она пыталась убедить ребёнка — даже если сама не верила. Не позволила себе пролить ни одной слезы при Вики.
Но я видел — как дрожали её руки, когда она закрывала дверь на ключ. Как она легла на кровать, задыхаясь от боли. Как вдавливала лицо в подушку, чтобы заглушить рыдания, чтобы не сорваться на крик отчаяния. Потерянная. Отвергнутая. Разбитая. Но всё равно сильная.
По её щеке скатилась слеза — и это вернуло меня в реальность. Я резко вышел из её памяти, понимая, что зашёл слишком далеко.
Ребекка с трудом сглотнула. По другой щеке тут же прокатилась ещё одна слезинка. Она поспешно отвернулась, стирая их ладонью, а я стоял рядом, не находя в себе сил протянуть к ней руку.
— Прости... — слова с трудом сорвались с моих губ. — Я не должен был заходить так далеко.
— Всё честно, — её голос дрогнул, хотя она явно старалась держаться твёрдо. — Если я ошибаюсь... ты вправе увидеть любое моё воспоминание.
Я сжал кулаки, чтобы унять дрожь в пальцах. Она пыталась выглядеть спокойной, но я видел — ей было больно, слишком больно. И от этого боль резала и меня. Я сделал глубокий вдох и выдох, коснулся её руки и осторожно потянул на себя, заставляя поднять на меня глаза.
— Ребекка... ты готова продолжить?
Её взгляд дрогнул, но она кивнула.
— Да.
— Тогда теперь твоя очередь.
Я воздвигнул перед собой воображаемую стену, прочную, как скала. Она пыталась пробиться. Снова и снова. Сначала нерешительно, потом с отчаянием. Я отражал каждую попытку, не позволяя даже трещины появиться. Но с каждой её атакой внутри росло напряжение — я чувствовал её упорство, её желание доказать, что она способна.
В какой-то момент она сделала паузу, глубоко вдохнула, и её глаза вспыхнули решимостью. Она ударила не в лоб, а всем своим внутренним напором сразу — и я сдался.
Ребекка
Я собрала все силы и вдавила стену – всем телом, сердцем, каждой мыслью. Холодная преграда, что Винчесто воздвиг перед собой, заскрипела и рассыпалась на осколки, словно тонкое стекло. Я замерла: сломать его защиту с первого раза — это было невозможным, и это осознание едва не лишило меня дыхания. Но страх и жажда возмездия толкали вперёд — я уже не могла отступить.
Я шагнула вперёд и медленно прошлась между его воспоминаниями, осторожно касаясь полок чужой памяти. Внезапно заметила папку, притягивавшую взгляд — горький отпечаток прошлого. Не думая, потянула за неё, и сцена разверзлась.
Я очутились в тесном коридоре, и всё вокруг было будто выкрашено в тусклые, выжженные краски. В дверном проёме стоял он — молодой Винчесто, ещё не закалённый, но уже с его рубиновыми глазами, полными решимости. Возле него — мужчина с лицом, в котором не угадывалась ни нежность, ни понимание; только холод и презрение.
— Я буду учиться в школе ангелов и демонов! — срывался голос Винчесто, и в нём слышалась не игра, а крик, рвущийся из груди ребёнка, которому уже надоело бояться. — Я уже достаточно взрослый и сам вправе решать!
— Я сказал, ты не пойдёшь! — рявкнул мужчина-демон. Его голос обрушился, словно кнут, разрывая воздух. — Мне не нужно, чтобы мой никчёмный сын позорил моё имя. Ты просто ничтожество! «Сын самого Адмирона, бездарь!» Вот что будут говорить!
Я видела, как губы Винчесто поджались, как пальцы его сузились в кулаки. Его глаза — те самые рубиновые — вспыхнули огнём, но в них же мелькнула и та детская рана, что не залечить словом.
Он сделал шаг вперёд, так будто попытался заполнить собой весь коридор, и произнёс тихо, но с неподдающейся силой:
— Значит, я не хочу быть твоим сыном. Я добьюсь всего сам. Мне не нужна твоя помощь. Я буду учиться, как и все!
Демон расхохотался. Этот мерзкий звук отозвался у меня внутри отвращением.
— Без моей поддержки ты никто. Кому ты нужен, жалкий мальчишка?
— Я напомню тебе эти слова, — голос Винчесто стал низким, угрожающим. — В один день я заставлю тебя их вспомнить.
— Ничтожество, — демон плюнул ему в лицо.
А потом... его кулак обрушился на челюсть сына. Винчесто упал, кровь заполнила рот. Но на этом всё не закончилось. Удары сыпались снова и снова — по рёбрам, по плечам, по голове. Я едва выдерживала смотреть. Казалось, удары обрушивались и на меня тоже, разрывая изнутри.
Но он не сопротивлялся. Лежал, смотрел в одну точку. Его взгляд был прикован к женщине. Она стояла в стороне и... просто наблюдала. Ни боли, ни страха на лице. Только холодное безразличие.
— Почему вы дерётесь здесь? — наконец завизжала она. — Вы испортите мои новые диваны кровью!
Меня затошнило. Ей не было дела до сына. Только до мебели. Внутри всё перевернулось, я почувствовала ту пустоту, что врезалась в сердце Винчесто.
— Твой сын хочет отказаться от нас, — усмехнулся демон, вытирая руки. — Мы вырастили настоящего неблагодарного ублюдка. Забудь о школе. Ты пойдёшь туда, когда я решу, что ты достоин.
Винчесто поднялся, шатаясь, держась за бок. Его глаза стали пустыми, холодными.
— Закончил? — его голос был глухим. — Надеюсь, ты насладился. Не переживай, я никому не скажу, что я твой сын. Мне самому противно от этого.
Он посмотрел на мать. В её взгляде он искал хоть каплю тепла. Но нашёл только пустоту. Его глаза наполнились презрением.
— Ты не заслуживаешь называться матерью.
И он пошёл к двери.
— Запомни, — донёсся за ним голос отца, тяжёлый, как приговор. — Рано или поздно ты приползёшь обратно. Умолять. На большее ты всё равно не способен.
Когда воспоминание рассеялось, я осталась стоять в пустоте чужой боли: в ушах звенело, в груди жгло. Слёзы подкатывали к глазам сами по себе — не от жалости к мальчику, а от понимания, почему нынешний Винчесто такой, какой есть: закалённый гневом, воспитанный унижением, рождённый в решимости доказать свою цену миру, который отверг его в самом начале.
Я вышла из его памяти, руки дрожали. Теперь я знала чуть больше — это осознание было слишком. Слишком жестоко.
Его глаза были пустыми, а на губах скользнула грустная, почти насмешливая улыбка. Он отвернулся и медленно подошёл к краю крыши.
Я чувствовала, как душа разрывается хотела протянуть руки, но пальцы застыли в воздухе. Он не смотрел на меня. Просто стоял, засунув руки в карманы, словно боялся хоть чем-то выдать слабость. Тогда я отбросила всякую гордость и, не думая, бросилась к нему — прижалась со спины всем телом.
Винчесто вздрогнул, но остался недвижим, как статуя, будто боясь нарушить хрупкое равновесие. Я держала сильнее, как будто хотела передать через прикосновение: тебе нечего бояться — я рядом.
— Ты поддался, — твёрдо сказала я. — Я не верю, что смогла так легко сломать твою защиту. И попасть именно в это воспоминание.
— Невероятно красива и умна, — усмехнулся он глухо. — Опасная комбинация.
— Значит, я ещё и красивая?
— Невыносимо красивая. Идеальная.
Он развернулся, и мои объятия пришлось разжать. Его ладонь легла на мою щёку, тёплая, осторожная, как будто он боялся разрушить этот момент. Второй рукой он обвил мою талию — так естественно, будто делал это всегда.
— Ты как птица, — выдохнул он. — Высоко в небе, свободная, недосягаемая. А я... я лишь тянусь, не думая о последствиях.
— Винчесто, на Земле есть пословица: «Лучше синица в руках, чем журавль в небе». Иногда идеальное — лишь мираж. А синица... она здесь, в твоих руках. В реальности.
— Хочешь сказать, лучше жить настоящим, чем гнаться за невозможным?
Я прикусила губу. Хотела ответить честно: мы невозможны, Винчесто. У нас нет будущего. Я не готова быть в твоих руках. Но слова застряли в горле.
— Журавль не стоит этого. Поверь.
Он резко вздохнул и убрал ладонь с моей щеки. В тот же миг мне стало холодно, будто кто-то сорвал с плеч невидимое покрывало.
— На сегодня хватит, — сказал он наконец, отводя взгляд. — Завтра встретимся здесь же. И почаще чередуй физические и ментальные тренировки — не забывай, как управлять силой.
— Хорошо, — кивнула я. — Ты прав.
Мы стояли ещё немного в тишине, слушая, как внизу шуршит остров, пока медленный ритм дыхания возвращал нас к реальности.
Он чуть наклонился вперёд, будто собираясь взлететь, но в последний миг замер. Тонкая пауза между движениями растянулась. Его взгляд скользнул по крыше, по ночному небу, по моему лицу — и остановился.
После нашей последней реплики воздух стал плотнее, тяжелее. Словно между нами появилась невидимая грань, которую мы оба боялись пересечь, но и отступать не хотели. С каждым днём, с каждой тренировкой мы оказывались в одной и той же точке — не знаешь, бежать или остаться, но ясно понимаешь: слишком близко, и оба можем обжечься.
— Ты хочешь поговорить? — его голос прозвучал тише, чем обычно. — Может... о родителях?
Я должна была сказать «нет». Отмахнуться, спрятаться за привычной маской. Но внутри что-то дрогнуло. Я столько лет носила этот груз, не делясь ни с кем. И вдруг — захотела разделить. С ним. С этим опасным, упрямым, колючим демоном, который почему-то всегда рядом.
— Ты смог простить их? — мой голос прозвучал мягче, чем я ожидала.
Он опустил глаза, будто обдумывая ответ.
— Я должен, — сказал наконец. — Прошлое — это груз. Его нужно оставить. Простить. Это правильно.
Я всмотрелась в него.
— Я не спрашиваю, как правильно. Я спрашиваю, что ты чувствуешь.
Тишина. Только ветер трепал наши волосы.
— Мне тяжело, — признался он тихо. — Особенно тогда, когда они сами напоминают о себе слишком часто.
Эти слова будто сорвали пломбу внутри меня. Я вдохнула, чтобы сказать «ничего», но выдох вышел другим:
— Я тоже хочу простить. Но не понимаю... почему они так поступили? Я умерла, а они даже не помогли Роберту наказать моего убийцу. Чем мы это заслужили?
Он молча потянулся ко мне, не спрашивая разрешения. Обнял. Прижал, будто пытаясь защитить от всех слов и мыслей сразу. Его подбородок лег на мою макушку, рука — на затылок, пальцы медленно и осторожно гладили мои волосы.
— Ответы не всегда приносят облегчение, — тихо сказал он. — Иногда... нужно просто отпустить, Ребекка.
Я замерла, слушая, как его грудь ровно поднимается и опускается. Я могла бы стоять так целую вечность. Когда в последний раз я кого-то обнимала? До смерти — рядом с Вики. Там, в живой жизни, я могла спрятаться от всего. А здесь, на Небесах, я так долго была одна, что почти забыла, как это — чувствовать себя укрытой.
— Прости, что взворошил старые раны, — его голос стал ещё мягче. В нём было столько искренней грусти, что меня защемило изнутри.
Я подняла взгляд и улыбнулась — по-настоящему, искренне, чтобы он увидел всё то, что я не могла произнести.
— Спасибо, что поделился своим прошлым.
Он чуть склонил голову, и в его глазах мелькнула редкая теплинка:
— Это было правильно.
Мы стояли так, словно весь мир сжался до одной крыши и двух бессмертных, которые на миг позволили себе быть честными.