Глава 17
Винчесто
Что-то сжало грудь, когда непризнанный подошёл к ней, и они ушли в толпу ангелов, чтобы играть. Ребекка смеялась — лёгкая, беззаботная — и каждый её точный удар вызывал во мне странное раздражение и в то же время восхищение. Она всегда держала маску холода, и в этом была её сила. Но когда маска давала трещину — я терял голову.
Во мне просыпался азарт: увидеть её настоящую, понять до мелочей, знать её лучше, чем кто-либо ещё. Я поймал Майкла, обнимающего её в праздновании победы, и резко встал. Кивнув Мамону, я вышел: если оставаться там хоть минуту дольше, я либо случайно, либо намеренно кого-нибудь убью.
Наружный воздух ударил холодом по лицу. Я опёрся лбом о стену, пытаясь вернуть мысли в порядок. Склепался скрип, и Мамон с Элизой вышли следом.
— Наш чёрный принц умирает от ревности, — усмехнулся Мамон.
— Ты сам стал похож на Элизу, — ответил я, невольно улыбнувшись.
— Тебе просто не хватает моего юмора, — пихнула меня Элиза.
— Если бы у тебя был хоть намёк на юмор, — сказал я.— Каждое твоё слово звучало бы не издевкой, а шуткой.
Они оба засмеялись. Эти двое умели разрядить меня одним словом.
— Спасибо.
— За что? — спросили они в унисон.
— Просто за то, что вы есть, — ответил я.
В тот момент раздался глухой грохот. Мы одновременно обернулись.
— Что происходит? — встревоженно спросил Мамон.
— Ничего хорошего, — выдохнул я.
— Я полностью с тобой согласна, — добавила Элиза.
Мы ворвались внутрь. Моё сердце будто остановилось: на полу, на коленях, стояла Ребекка; над ней возвышалась Анаэль. По виску у Ребекки текла кровь.
Анаэль говорила с презрительной улыбкой:
— Ты всё ещё не понимаешь? Может, сломать руку для убедительности? Или оторвать крылья? Ты не заслуживаешь их.
Внутри меня всё перевернулось. Кулаки сжались сами по себе. Голова загудела так, будто кто-то ударил в барабан. Я слышал только один звук — её дыхание, приглушённое, сдержанное. Никогда прежде презрение к непризнанным не трогало меня так глубоко. Но смотреть, как её ломают, как она кусает губу, чтобы не закричать — было невыносимо.
Я шагнул к ним быстро, и мой голос, когда вырвался, звучал чужим, но твёрдым:
— Убери от неё руки.
Анаэль вздрогнула и, удивлённо посмотрев на меня, выпалила:
— Но... Винчество, ты защищаешь её?
Я приблизился к ней, не скрывая угрозы в тоне:
— Чтобы я больше не видел тебя рядом с ней. Поняла? Отныне и пальцем её не трогаешь. Отпусти её, Анаэль.
На лице Анаэль промелькнули замешательство, злость, непонимание — затем страх. Она смотрела на меня так, словно пыталась решить, что важнее: гордость или безопасность. Внезапно она толкнула Ребекку — та не успела подставить руки и рухнула, ударившись.
— Ха, я уже закончила с ней, — усмехнулась Анаэль.
Я вцепился ей в локоть и крепко схватил. Сдерживаясь, чтобы не сломать, я шипел:
— Ты глуха? Я сказал — отпусти, а не толкни. Анаэль, не забывай и для тебя есть черта которую не стоит переходить. Не испытывай меня.
Оттолкнув её, я бросил взгляд на Ребекку. Она лежала на полу, бледная, но гордая. Я потянулся, но она подняла ладонь, мягко, но категорично:
— Я справлюсь.
Это был момент, от которого я снова замер. Она встала сама — гордая, как всегда. Наши глаза встретились: алое в холодном голубом. Я не отводил взгляд. Она поднялась без чьей-либо помощи, медленно подошла к Анаэль и прошипела:
— Мы ещё расквитаемся. Я не забуду.
Её друзья бросились помочь — она оттолкнула их, расправила плечи и направилась к выходу. На пороге она вдруг пошатнулась.
И моё тело отреагировала молниеносно; дернувшись в её сторону, но Элиза успела первой: лёгким движением подхватила её за локоть, не позволив упасть, подставила плечо, чтобы Ребекка могла опереться. Она сжала губы и не сопротивлялась — позволила Элизе вести себя.
Она была ранена, но не сломлена; требовалось время и регенерация. Я пытался убедить себя в этом. Сердце не слушалось — тянуло следом за её шагами.
Когда дверь захлопнулась, я подошёл к барной стойке и залпом осушил бокал глифта. Мамон сел рядом и покосился на меня с мягкой усмешкой:
— Вик, это выглядит как начало неплохой истории.
Я отставил бокал и усмехнулся в ответ, но тщетно:
— На историю с счастливым концом?
— Возможно, — сказал Мамон. — Если наш принц сумеет растопить сердце этой снежной королевы.
Ребекка
Элиза вывела меня наружу и помогла устроиться на низком камне у поезда. Она села рядом, не навязываясь.
— Зачем? — проговорила я сквозь дрожь.
— Что — зачем? — она хмыкнула и подняла бровь. — Почему помогаю?
— Почему вообще кто-то помогает мне? — уточнила я, глупо пытаясь скрыть растущий хаос внутри.
— Почему не должна?
Её простая фраза — «почему не должна?» — взорвала меня. Сначала рвал смешок, затем он перерос в поток слёз. Я пыталась сдержаться, но не смогла. Элиза просто молчала когда я, наконец, приглушённо всхлипнула, она тихо сказала:
— Можешь не сдерживаться. Ты получила своё. И держалась ты достойно.
— Если бы я хоть немного знала вас, бессмертных, — выдавила я между рыданиями. — Рядом с вами расслабиться — всё равно что воткнуть себе нож в спину.
— Не все одинаковы, — промурлыкала она. — Тебе нужна помощь? Сможешь добраться до школы? Хочешь, чтобы я проводила?
Я с трудом выдавила:
— Оставьте меня в покое. Хватит. Это уже слишком.
Элиза встала, усмехнулась и собралась уйти, но обернулась на пороге:
— Не забывай: Анаэль не уйдёт так просто. Отомстить ей — дело твоё, но для этого стоит научиться нормально летать и уверенно уворачиваться.
— Элиза! — крикнула я вслед. — Спасибо.
Она лишь слегка повернула голову и, как будто шутя, произнесла:
— Ты у меня в долгу.
— Знаю, — ответила я, и она ушла.
Мне не нравилось, что кто-то может увидеть меня в этом виде. Я опустила взгляд на руки: кожа заживала быстрее, чем казалось возможным. Осталась только засохшая корочка на виске — рана уже почти не видна. Физическое восстановление было удобной роскошью; душа же горела. Обида, злость, ощущение ничтожности, одиночество и стыд — всё это требовало не регенерации тела, а исцеления сердца.
Я поднялась раньше, чем крылья полностью отросли, и вырвалась в небо. Боль пронзала спину при каждом взмахе, но я летела — прочь от любопытных глаз, прочь от шума.
В какой-то момент усталость и рана заставили меня искать укрытие, и я заметила небольшой остров с живописным пляжем. Это напомнило мне Землю — и что-то внутри откликнулось. Золотой песок медленно встречал гладь водоёма, вдалеке сиял кристально чистый водопад — вода и здесь то стекала вниз, то поднималась вверх, как будто играя с миром.
Я опустилась на берег и, не удержавшись, дала слезам течь. Сжала колени к груди и плакала в тишине — так, чтобы только море да ветер были свидетелями. Сердце жалело и ненавидело одновременно; я презирала себя за слабость и жалела за прошлое. Вечер опускался, а я всё сидела, бо́ясь встать: как только встану — и это место исчезнет, как обманчивый щит.
Вдруг рядом с песком раздался лёгкий шорох — кто-то приземлился. Даже не оборачиваясь, я поняла, кто это. Его энергия была теперь такой знакомой, что узнала её без звука.
— Оставь меня, — выпалила я, голос дрожал от отчаяния.
— Как ты поняла, что это я? — удивился Винчесто позади.
— Почувствовала, — едва слышно ответила я.
Он присел рядом, молча уставившись на морскую гладь. Я вытирала слёзы, ощущая каждое его движение; он молчал, но оставался рядом.
— Я сказала — уйди! — сорвалась я, желая избавиться от чужого присутствия.
— Не уйду, — отозвался он спокойно, но с вызовом в глазах.
— Почему ты здесь? Наслаждаешься моими страданиями? Ты пришёл убедиться, что я ничтожна? — голос мой рвался и то сходил в крик, то ломался.
— Нет,— он тяжело вздохнул. — Просто хотел быть рядом.
— Зачем? — я не верила, не хотела верить.
— Хочу понять, — ответил он коротко.
— Ты не поймёшь. Не пытайся. Пока не прочувствуешь это на своей коже, всё бесполезно. Ты не знаешь, как больно — когда тебя не видят. Когда не замечают твоих усилий. Они смеются, потому что во мне не видят силы, но и не помогают раскрыть. Они ломают, прежде чем увидят.
Мой голос сорвался в крик; я вскочила, схватившись за шею, будто не могла вздохнуть.
— Я не могу дышать. Мне не хватает воздуха.
Он встал и протянул руки. Я упрямо оттолкнулась, но колоссальная усталость победила: я рухнула на песок. Он подхватил меня и опустился на колени, прижав к себе. Я не сопротивлялась; плакала тихо, уткнувшись в его плечо.
— Никто больше тебя не обидит, — прошептал он, голос ровный и твёрдый. — Я буду тренировать тебя.
Сердце застучало иначе — оно пропустило удар. Я вслушивалась в этот ритм, прислушивалась к его обещанию. Подняла голову: его глаза горели решимостью.
— Правда? — спросила я, и в голосе прорезалась надежда.
— Даю слово.
Я отодвинулась чуть дальше, и он неохотно разомкнул объятия. Когда пелена злости спала и здравый смысл вернулся, я спросила:
— Как ты меня нашёл?
— Это место моё. Я почувствовал чужую энергию, — в его голосе звучало что-то иное.
— Твоё, значит?
— Да, — он растрепал волосы и потянулся к бутылкам рядом с собой, на которые я до этого не обратила внимания.
Он открыл их, одну протянул мне, а вторую поднёс к губам и сделал глоток.
— Год назад, когда я поступил в эту школу, у меня никого не было. Я ушёл из дома. Здесь долго не мог найти друзей — были проблемы с доверием. Порой... когда мне было плохо и школа давила, я просто летал и однажды наткнулся на это место. Теперь прихожу сюда редко. С тех пор изменилось многое: я заслужил уважение окружающих и нашёл по-настоящему верных друзей.
— Мне жаль. Я сказала много неуместного. Я... не хотела. Прости.
— Мы квиты. Но знай одно, Ребекка: всё пройдёт. Эти трудности временны. Они не считают тебя слабой — они боятся твоей силы. Их единственная возможность — сломать твои крылья до того, как ты их раскроешь. И они это знают.
— Зачем ты это делаешь? Почему ты рядом? — спросила я, и в словах была просьба, не требование.
Он задумался, долго молчал, глядя в даль. Казалось, ответа не будет — но затем он сказал с тихой твердостью:
— Потому что ты этого достойна. Ты выше их.
— То есть по доброте? — усмехнулась я, робко, почти с вызовом.
— Хочешь, чтобы я ушёл и ничего не делал? — проворчал он.
— Нет, — ответила я почти сразу. — Мне нужна твоя помощь. Больше никаких вопросов. Обещаю.
Он кивнул и улыбнулся, будто это было самое простое на свете:
— Отлично.