Теперь ты мой личный манекен

Дом поглотил их. Воздух внутри был спёртый, пахнул пылью и затхлостью. Минхо втолкнул Хана в комнату и усадил на стул в центре. Верёвки впивались в запястья, затягивались на лодыжках.

Хан дрожал. Его взгляд, дикий от ужаса, метнулся по сторонам - и наткнулся на круг.

Шесть стульев, расставленных по периметру. На пяти сидели куклы. У них были тряпичные тела, платья из грубой ткани и пуговицы вместо глаз. Их головы неестественно склонялись, будто в ожидании зрителя. Шестой стул был пуст.

Хан замер. Его дыхание превратилось в хриплый свист. Это было нереально. Кошмар.

Сзади раздался лёгкий шорох. Минхо стоял у стола, пришивая пуговицу к лицу очередной куклы. Игла ловко пронзала ткань. Он оторвал нитку зубами, кинул иглу в сторону и подошёл к пустому стулу. Бережно, как живую, усадил на него новую куклу.

Всё встало на свои места. Холодная, чёткая картина. Хан понял. Понял всё.

Минхо подошёл к нему, положил руку на плечо. Ледяную.

- Смотри на их глазки, - его голос был тихим, почти певучим. - Красиво? Мама меня научила. Теперь твоя очередь.

Хан попытался вскочить. Верёвки врезались в кожу, не пуская. Минхо не спеша обошёл круг, проводя пальцами по пуговичным глазам кукол.

- Видишь? Они знают своё место. И ты узнаешь.

Он остановился. Его губы растянулись в улыбке, лишённой тепла.

- Ты будешь следующим.

Минхо достал иглу, нитки, горсть пуговиц из кармана. Разложил их на столике рядом, с болезненной аккуратностью.

- Когда я был маленьким, - начал он, не глядя на Хана, - родители ломали моего брата. На моих глазах. Я ничего не мог сделать. Они сломали и его, и меня. А теперь... теперь у меня есть шанс всё исправить. Сделать что-то... совершенное. Понимаешь? Ты будешь моим воплощением. Моим манекеном.

- Пожалуйста, - хрипло выдавил Хан. - Не надо...

Минхо не слушал. Он поднёс иглу к лицу Хана. Тот зажмурился, откинув голову.

- Не прячь глаза, - мягко сказал Минхо. - Они мне нужны.

Боль была острой, жгучей. Игла прокалывала кожу века. Хан застонал. Минхо методично пришивал пуговицу, его дыхание было ровным. Он говорил. О детстве. Об унижениях. О том, как приятно наконец держать в руках того, кто не может уйти.

Когда вторая пуговица была почти пришита, Минхо остановился. Он взял Хана за подбородок, повернул его лицо к кругу кукол. Сквозь мутную плёнку слез и крови Хан видел лишь расплывчатые силуэты.

- Смотри на них, - тихо приказал Минхо. - Запомни. Ты будешь таким же.

Он снова взял иглу.

- А теперь закрой глаза. Навсегда.

Последний прокол, последний стежок. Мир для Хана погрузился в окончательную, беспросветную тьму.

Хан не видел. Мир сузился до боли, до этого голоса и запаха крови. Вторую пуговицу он почти не почувствовал - сознание пыталось ускользнуть

Потом пришла очередь пальцев. Металлический щелчок ножниц. Глухой, отдалённый звук. Новая боль, острая и чуждая. Минхо что-то пришивал, что-то прикреплял. Хан кричал беззвучно, его тело билось, натыкаясь на верёвки.

Минхо закончил и отступил на шаг, рассматривая свою работу. Его грудь тяжело вздымалась, в глазах горел странный, почти влюблённый блеск.

- Да, - прошептал он. - Понимаешь теперь? Выхода нет.

Хан не видел. Он чувствовал только, как его тело больше не принадлежит ему. Оно стало чужим, сшитым из боли и ужаса. Мир был чёрным. И в этой черноте звучал только один голос.

Голос хозяина.

---

Ой