Тепло твоих ударов

Солнце едва тёплой каплей стекало по куполу неба к горизонту. Яркий свет щипал глаза, смазанным градиентом грязно переливались лучи угасающей дольки горящего апельсина. Серые облака совершенно не вписывались во всю эту мерзость. Слишком слабые и плотные, словно насмехаясь, они загораживали вид на страстный малиновый, переходящий в будто смешанный с тёмно-серым лиловый, который, темнея ещё сильнее, хотя казалось бы, куда больше, перерастал в неровный чёрно-синий.

Скромными мазками на этом жалком подобии настоящих небесных красот блестели далёкие звёзды, единственные знающие, что ничего они не стоят и именно поэтому такие тихие, такие далёкие и до сведения челюсти недосягаемые.

Звёзды были неприятными крапинками на неровной обсидиановой коже, холодной, при минус одном градусе Кельвина.

Он повалил его на холодный пол и упал сверху, слегка задёрнув его рубашку, и замахнулся в ударе. В глазах напротив загорелось любопытство, он всем телом напрягся.

— Что насчёт чего-то изощрённее сегодня? — томно спросил он, царапая его ляжки. Россия смутился и тихо выдохнул от этого действия. — Например, стереть твой стыд? — он прошёлся зубами по внутренней стороне бедра. Русский вздрогнул и хотел упереть свои ладони в его плечи, но Американец громко и властно скомандовал, — Стоп! — вновь ногтями очерчивая его ключицы, поспешно, чуть ли не срывая, расстёгивая пуговицы его рубашки. Кудрявый послушно опустил руки, его живот подрагивал. От кожи исходил морозец. — Не смей двигаться, иначе я перестану давать тебе то, что тебе именно сейчас нужно, судя по тому, насколько сильно ты сбил себе дыхание. Не огорчай меня, щеночек... — он сказал это грубо и чётко, не оставляя ни единого шанса на компромисс. Далее тягуче продолжил, — И что ты должен сказать?

— Д-Да, хозяин, — по бедру скатилась красная капелька, место укуса пульсировало, позволяя слабому возбуждению стекать вниз. Чувствовалось сильное тепло.

Американец тут же опустил Россию на пол и скинул с него рубашку, оставляя следы укусов от ключиц до самого первого. Тело России дрожало, было дурно, он простонал что-то несвязное, краем мозга понимая, что это только начало.

Это безумство сжигало его изнутри, раны пылали холодным огнём, в глазах всё смешалось, осталось только слепое наслаждение и его хозяин. Он душил его, пальцы слегка онемели, Федерация издавал хрипы, лёгкие были набиты бабочками и ватой. Тупое лезвие холодного ножа прошлось от его бедра до рёбер, Росс почувствовал резкий холод, и вновь кожа горит эйфорией, а Россия вскрикивает.

Он сжал веки, не в силах вытерпеть громких вспышек света каждый раз, когда жгучая боль взрывалась при соприкосновении с ледяным лезвием. Почувствовав давление на глазах, он через силу приоткрыл их и не увидел буквально ничего. Чёрная плотная ткань закрывала ему весь вид того, насколько пошло сейчас улыбался Штаты, голодно разглядывая оголённое тело. Всё в кровоточащих порезах, иногда казалось, что при каждом судорожном вдохе вокруг них появляются и молниеносно заживают мелкие трещины. Американец широко лизнул одну рану на животе. Россия растворился в новых чувствах, вновь чувствуя, как стон сжимает горло, он глубоко задышал, пытаясь не задохнуться и не утонуть. Увидя реакцию, Штаты вновь провёл языком по его рёбрам, послышался хрип, резко переходящий в молящий стон. Он вновь взялся на ножик и порезал им его бок и укусил другой, тут же зализывая. Россия стонал громко, возбуждающе и жалобно. Он пытался что-то сказать, но бредил только именем американца, окончательно выпав из реальности. Для него существовал лишь этот приятный организму спазм, продолжающийся секунд пять, пока он не потерял сознание из-за всей этой вакханалии потрясающих чувств.

***

Росс слегка подрагивал во сне. Американец взял его на руки, и тот тут же прижался к нему и вновь потерялся в этом обволакивающем тепле, он снял с него повязку и увидел, что ресницы были мокрыми. Губы слегка дрожали. Америка понёс его в свою комнату. В кровати Россия замер и тут же слегка расслабился, когда почувствовал, что возле него прогнулся матрас. США взял его в кольцо своих рук, вдохнул успокаивающий аромат лаванды, смешанный с лимоном. Их лица были параллельны друг другу.

Почему-то сейчас Россия показался США таким неимоверно красивым, он проходился взглядом с тонких бледных губ на рассыпанные по щекам и плечам, словно медная стружка, веснушки, на подрагивающие русые ресницы и милые мягкие кудряшки. Америка представил, как морские глаза русского — искрящиеся тёплыми эмоциями камни бирюзы — влюблённо глядят в его красный и синий, совсем неглубокие и так быстро читаемые.

Американец провёл по его мягкой щеке пальцами, очерчивая бритый подбородок тёплой ладонью, в которую лицом зарылся русский. США вновь приподнял его лицо, заметно приблизившись к нему. Удары сердца били по ушам.

Он накрыл его губы своими. Покусанные, но оттого такие сладкие и недоступные. Губы были холодными, словно у трупа, и поэтому хотелось отдать как можно больше своего жизненного тепла. Он прижал Россию к себе, а Федерация во сне приоткрыл рот и этим пропустил в него юркий язык Штатов, который даже через сон заставил русского простонать. Так опытно и нежно он завладел им, он проходил языком по нёбам, играл с его языком и неизвестно вообще, как русский не открыл ещё свои глаза.

Через силу оторвавшись от таких желанных губ, чтоб Россия не проснулся от нехватки воздуха, Америка поцеловал его веснушки на плечах, на мягких щёках, переходя на шею и ладони.

Осознание того, как сильно он этого хочет, пришло с первым мгновением этого поцелуя. Понимание любви к его щеночку. Этому зимнему солнышку.

Он мягко обнял его, запуская руку в его кудряшки, целуя в макушку, второй ладонью оглаживая его тело.

Он будет его защищать во что бы то ни стало, от всего, что может его обидеть, от всего, что сломает его окончательно.

***

Сильная боль. Как и в прошлый раз. Абсолютное отсутствие теней. Всё это походило на детский рисунок.

Его тяжёлая ладонь, всегда такая тёплая, приземлилась на плечо, слегка сжав. Никаких объятий, всё не как в прошлый раз, верно?

— Мне тебя так не хватало, Отец... — повторил Россия. — Мне не хватало поддержки. Мне не хватало того, кто мог бы выслушать, — он не смел поднимать взгляд, он слишком страшился увидеть холодный прожигающий взгляд его отливающих серебряным светлых голубых глаз. — Ты ушёл. А я остался. Я остался один на двадцать девять лет.

— Спокойно, Россия. Успокойся. Волноваться незачем, это никогда не помогало.

— Я не волнуюсь, — отрезал русый, отрывая взгляд от поверхности, на которой они стояли, и переводя его на руку, придерживающую его плечо.

— Тогда что не так? — его хватка немного ослабилась и он, перемещая ладонь на его кудряшки, — Россия был уверен, он мысленно отметил схожесть с его тётей, не мог не отметить — взъерошил их, приподнимая уголки губ.

— Я не волнуюсь. Меня раздирает на две части. На личность. И на мои обязанности. Абсолютно разные, но их двое, а значит, я третий. И я никогда не могу подойти к компромиссу. С самим собой или с тем, что мне велят, но я просто хочу, чтоб личность победила. Я просто хочу быть таким же, как Украина и Германия и... — Россия остановился, в голове всплывали картинки с США, но сказать такое при отце, он ещё не сошёл с ума достаточно. Этот раз не должен быть как прошлый.

— Он?

— Мысли вслух.

— В собственном сне?

— Если это мой сон, то ты... — он ненароком посмотрел ему в глаза, мёртвые, он был таким, каким его в последний раз запомнил Россия. Его последние мгновения, недопитый стакан воды, стихший крик Беларуси, тихие рыдания всей его семьи и мертвящее спокойствие Федерации. Он пустым взглядом очертил его стремительно холодевшее трескающееся всё больше тело.

Отца больше нет

Федерация вздрогнул, но, не отдавая себе отчёта в собственной наглости, не отвёл взгляда, продолжая буравить аквамариновым взглядом переносицу лица СССР, сохранявшее нечитаемое выражение.

— Ты уже знаешь, что я хочу сказать. Так почему ты не препятствуешь этому?

— Пытаюсь смириться с тем, что ты под него прогнулся.

— Да не прогнулся я. Мы налаживаем отношения, как делают нормальные страны в двадцать первом веке, — с трудом сохраняя внешнее спокойствие отчеканил он. — Вот почему ты мне не веришь? Ты его видел? Ты видел Украину, в котором условия налаживаются только из-за того, что он начинает тесно общаться с Европой, пока мы проводим «политику самозакрытия» и страдаем от этих совершенно глупых действий, потому что пытаемся сохранить твой авторитет, пока прогрессивные страны зарабатывают его себе сами. Так почему мне нельзя налаживать отношения для того, чтоб просто стать таким же... развитым, как ты когда-то, — он отошёл на пару шагов от отца, мысленно коря себя за повышение тона.

— Россия.

— Я правда пытаюсь помочь себе, твоему наследию, пытаюсь спасти то, чему ты нас учил. Пытаюсь обратно сблизиться с семьёй. Я так стараюсь, но всё, что я слышу это только слова разочарования и унижения. Полное недоверие со стороны вообще мне кажется всех. Я всё потерял и я так стараюсь всё вернуть, как было, когда ты был жив, но я...

— Россия, хватит. Успокойся.

— Я так стараюсь! — слова его были проигнорированы. Темнота стала сгущаться. Под ногами росло чёрное жидкое пятно. Как чернила на тонкой бумаге. — Я правда хочу чтобы ты мной гордился, но разве это плохо, объединятся сильным странам. США больше не такой ужасный, каким был, пап, он относится ко мне по-другому.

—...

— Папа.

— Я знаю. Меня не устраивает тот факт, что ты пытаешься сблизиться с этим.

— Отец, ты знаешь, сколько работает вся наша семья ради того, чтобы не пропасть в этой пучине лжи и воровства. Почему я не могу позволить ему помочь нам?

— Он подлый, Русь. Он всегда под маской, всегда лжёт и всегда добивается своих целей по кривой дорожке. Он не лучше них.

— Откуда ты знаешь?

— Да потому что.. ах! РСФСР, он опасен. Он предаст тебя.

— Я не РСФСР. Я им больше не стану. Я тоже вполне опасен. Я уверен в нём, я бы не стал делать чего-то, не удостоверившись в том, что это правда нужно и не навредит, — Росс подавил в себе вспышку гнева. — Ты же знаешь!

— Да почему ты не хочешь слушать?!

— Почему ТЫ не хочешь?! Он не такой, Отец. Он хороший, он помогает, ты просто не знаешь его настоящего, только эту вредную корку, через которую я смог прогрызться. Если ты не хочешь верить ему, то доверься мне!

— Я...

— Папа.

— Ты ничего не знаешь.

Треск.

— Что за?! — стекло под ногами дало трещину, осколки посыпались вниз. Россия стал лихорадочно осматриваться, не зная, как избежать этого кошмара.

— Ты не знаешь НИЧЕГО! — СССР стал рушиться, его кожа отвердела, тело перестало двигаться, глаза были пусты, словно у безвольной куклы, казалось, белок в них совсем исчез.

Везде стоял невозможный крик и гул. Из появившихся трещин вылезали руки, судорожно хватаясь за край стёкла, из приобретённых ими порезов стекала кровь.

— Предатель! — рыжие волоски растрепались, глаза светились зелёным огнём, лицо было испачкано в пыли и собственной крови.

— ничтожество. — серые глаза, не скрывавшие раньше благоговейного восторга, источали лишь смерть и ужас от одного только слова. Все его руки были в порезах, он явно их сделал сам.

— Эгоист. Прогнулся! — золотые локоны скрывали голубые, в отличие от русского, яркие, как небосвод в три часа дня, глаза. Блики отсутствовали, во всех их движениях читалась открытая ненависть.

— Ты ничего не стоишь!

— Тебе стоит умереть!

— бесхребетный, слабый,  как послушная собака, ты даже не достоин права на жизнь.

Проклятия вбивались в уши, голова раскалывалась, шёпот был всё ближе, шаги не прекращались. Этот ужасный крик.

Федерация не мог издать и звука, мольбы о помощи, об остановке, о смерти, наконец.

Больно! БОЛЬНО! БОЛЬНО!

***

Россия кувырком спрыгнул с кровати оступился, упал на пятую точку и попятился по полу к ближайшему углу — между шкафом с книгами и стеной с окном, что-то лихорадочно проговаривая. Глаза его блестели от слёз, в них отражался недавний сон. Он пытался успокоиться, но задыхался в собственных словах.

Америка спросонья ошалело глядел на действия России, который, забившись в угол, плакал и что-то непонятно говорил, явно пытаясь либо отмолить своё существование, либо умоляя остановиться. Остановиться делать что?

США встал с кровати и, приблизившись к пытавшемуся найти выход и сбежать от собственного кольца мыслей России, погладил его по голове, нежно обнимая, Росс начал успокаиваться. В полумраке беззвёздной ночи его глаза выражали обеспокоенность и сильную любовь. Любовь, которая озаряла своим светом, которая могла разбить всё наваждение, в котором Федерация был. Америка смахнул с его глаз слёзы и позволил себе чуть дольше чем обычно любоваться его восторженными глазами, давно уже не такими холодными, он взял его холодную ладонь и сплёл их пальцы, смотря на тёмное лицо русского, веснушки которого выделялись даже при таком освещении. Захотелось снова его поцеловать.

Снова. Этот Россия. Такой до невозможности прекрасный, такой восхитительный. Недоступный, колючий, холодный на первый взгляд, но стоит приложить лишь малость усилий и перед вами покажется такая потрясающая личность, он весёлый, заботливый и общительный. Иногда может притвориться строгим, иногда может действовать нелогично и странно, но в этом весь его характер, он знает, что делает что-то совершенно новое для него, совершенно странное для другого, идущая вразрез с его скромностью небольшая напыщенность на работе, он ведёт с тобой себя как хозяин в его кабинете и как верный пёс — в его квартире. Америка даже не знает, понимает ли Россия, что всё, что он делает просто сводит американца с ума. Заставляет пламя внутри него разгораться при одной только мысли о нём, его глубоких глазах, его веснушках-бледной россыпи медной стружки, его медовом голосе, его зовущих, искушающих стонах, его криках, его теле. С каждой прилипавшей к рассудку мыслью он всё туманней следил за происходящим с Россией, который, уже успокоившись, просто наслаждался теплом, которое давал ему Штаты и думал про себя, как же он мог так докатиться до того, что ему нравится, как он слегка придавлен им в стену, как он слышит его ровное дыхание, как он видит его глаза, рубин и сапфир.

Они вскоре перебрались в постель и уснули в обнимку. Как-то сами не поняли как.

Ну как вам? ;)