25. Ревность
Его новость не становится для меня неожиданностью, но я не думала, что он скажет это при папе.
Стас думает, что я святая, всепрощающая и глупая. И очень странно, если я ему нравлюсь такой, какая есть, потому что школа кое-чему научила меня: любят мерзких и стервозных девочек, но не тихих, слабых и дружелюбных.
Он думает, что меня тянет к матери, которая всячески пытается уничтожить меня. Это не так, совсем не так. Я бы хотела материнской любви, но за столько лет знаю, что моя мать просто не способна её вырабатывать. Ей это чуждо или просто не нужно. Однажды, когда она как всегда напилась, я услышала ужасающие вопли о том, как она жалеет, что не сделала аборт и родила от такого «никчёмного и бесполезного куска дерьма», как мой папа.
Но я люблю своего папу. Всю свою сознательную и даже несознательную жизнь я мечтала о том, чтобы мы с ним жили вдвоём, без неё.
Даже если бы это означало, что в свои шестнадцать мне нужно любыми способами устроиться на работу — официанткой, посудомойкой или уборщицей в подъезде.
Возможно, в глубине души я обижена на то, что он постоянно прощает её или даже не хочет замечать, какой она монстр. Но в любом случае — я люблю его. И знаю, что его верность ей — отчасти благодарность за то, что она ухаживала за ним после травмы. Это длилось не месяц и даже не год, она тянула всё на себе больше шести-семи лет.
Собравшись с духом, смотрю на Стаса. На тёмные глаза, излучающие спокойствие и бурю одновременно. На резкие и грубые черты лица, чёткие линии его челюсти, острые скулы.
— И к-как долго она там п-пробудет? — спрашивает папа, стараясь казаться холодным. У него не получается, потому что его голос дрожит — и в этот раз не из-за заикания.
— Долго, — просто отвечает Стас, не отрывая от меня взгляда. — Ей нужна помощь, и вы это знаете. Больше я не буду игнорировать происходящее.
Даже в таком спокойном тоне удаётся расслышать его жёсткость, демонстрирующую, что его решение не подлежит обсуждению. Мне нужно срочно уйти отсюда на время, потому что я боюсь смотреть папе в глаза. Он будет винить меня в произошедшем с мамой. Даже если он сам понимает, насколько она ненормально и невменяемо себя ведёт.
— Извините, я сейчас приду.
Отодвинув стул, встаю из-за стола, быстро направляюсь к лестнице и убегаю наверх. Дохожу до ванной в нашей спальне и закрываю дверь. Так непривычно думать, что в этом доме есть что-то моё, наше.
Называть кровать, спальню, ванную, весь этот дом нашим.
Нет, это не моё. Это принадлежит Стасу.
У меня никогда не получится свыкнуться с тем, что это и моё тоже.
Включив холодную воду в раковине, я мочу сначала руки, а затем лицо — потому что оно красное. Настолько красное, что я почти теряю сознание. Ненавижу такие состояния, когда краснею, а это происходит почти всегда — от страха, смущения, возбуждения, радости, нервов. Чаще от отрицательных эмоций, конечно. Это странная реакция моего организма, иногда безумно мешающая мне жить.
Освежив лицо, выключаю воду и усаживаюсь на край ванной.
Ужасно не хочется выходить. Видеть грустные и разочарованные глаза отца.
Сижу так какое-то время, пока ручка двери не начинает дёргаться.
— Полина, открой дверь, — просит Стас с той стороны. Хотя просьба больше похожа на приказ или командование. Я его не обвиняю, у него очень грубый и жёсткий голос, который не всегда звучит мягко.
Точнее никогда, хотя часто пытается.
Встав на ноги, медленно плетусь к двери и прокручиваю замок, пока тот не щёлкает. Он заходит и рассматривает меня с ног до головы, словно переживает о моём состоянии и боится, что я могла как-то навредить себе.
— Ты знаешь, что я должен был это сделать. И это меньшее после случившегося.
— Я знаю.
Мама хотела, чтобы меня изнасиловали. Двое мерзких и отвратительных мужчин, из-за воспоминаний о которых меня тошнит. Хотела, чтобы меня использовали, и Стас по этой причине меня бросил. Да, этого она и хотела, чтобы я стала использованной пьяницами девушкой, которую он возненавидит и бросит.
Я не могу представить, что было бы, если бы не Стас.
Он не дал им изнасиловать меня, но они всё равно снятся мне. Вчера снились. Сегодня снились. Их мерзкие руки, бесцеремонно трогающие моё тело. Их варварские лица, насмехающиеся над моей беспомощностью и слабостью.
— Ты смотришь на меня, как на чудовище, — он выводит меня из пучины ужасных мыслей и воспоминаний.
— Это неправда.
Я никогда не смотрю на него, как на чудовище. Как можно считать монстром мужчину, который спас тебя от этих самых монстров? Просто он устрашающий, особенно когда дело касается моей матери. И, может быть, я всегда боюсь его реакции. На что угодно, не только на свою мать. Он такой властный мужчина, который живёт так, как нужно ему. Он богатый, красивый, он был женат на потрясающей красоты женщине. А я просто обуза, я вместе со своими родителями. Я совсем не под стать ему.
— Я не хотела, чтобы ты сразу же рассказал об этом моему отцу, — признаюсь я.
— Ты хотела сама рассказать об этом? — сейчас его тон звучит немного издевательски. Он знает, что я не хотела.
— Нет, — честно отвечаю я.
— Потому что ты не должна об этом рассказывать.
— Я боюсь, что папа возненавидит меня из-за неё.
— Конечно же нет. Он не будет ненавидеть тебя, принцесса. Он твой отец и любит тебя, поэтому больше не позволит причинять боль тебе. Тем более твоей матери.
Его слова успокаивают меня так сильно, словно с плеч спадает ужасно тяжёлый груз, который я долго тащила на себе.
— Ты действительно так думаешь?
Стас проводит большим пальцем по моей щеке, когда я запрокидываю голову назад, чтобы видеть его. Мне всегда нравились высокие парни, даже если я сама никого не интересовала, у меня были некоторые стандарты и приоритеты во внешности. Но я не думала, что мой мужчина будет настолько высоким, крепким, мускулистым и хорошо сложенным. Стоя рядом с ним, я действительно себя чувствую как за стеной, которую нельзя сдвинуть.
Его прикосновения очень нежные, но я не могу избавиться от навязчивых воспоминаний. Я боюсь вернуться в тот день и почувствовать их ужасные грязные руки на себе.
Меня снова стошнит, если я буду об этом думать.
— Это так. Ты его единственная и любимая дочь.
— Он тебе сказал? — спрашиваю я, не требуя никакого ответа. Это скорее сарказм, хотя всё, что выходит из моего рта, никогда не имеет ни саркастического, ни язвительного тона.
— Да, он сказал мне это только что.
Мои глаза расширяются от услышанного, я прикусываю нижнюю губу, чтобы сдержать эмоции. Папа — самое дорогое, что было в моей жизни, я не хочу терять его ни при каких обстоятельствах.
— Поэтому не думай о своём отце настолько плохо, пожалуйста. Ты ангел, для него и для меня, как можно тебя ненавидеть?
Только моя мама знает, как можно меня ненавидеть. Столько лет у неё это хорошо получалось.
— Пойдём. Думаю, я бесцеремонно прервал ваш ужин.
— Можешь к нам присоединиться, — улыбаюсь я в надежде отогнать тему своей матери на второй план. Когда он возится с нею, мне постоянно некомфортно. Я не хочу доставлять ему неудобства.
— Ты не против?
— Конечно не против. Я очень ждала тебя.
Сидящий внизу папа старается не подавать виду, что расстроен и эта новость ударила по нему.
— М-милая, и как тебе учёба? — спрашивает он, когда мы возвращаемся к ужину.
— Мне нравится. Некоторые предметы очень скучные, но преподаватели почти все хорошие.
Он поддерживает разговор и ничего не говорит о ней.
Может, потому что Стас с нами, а папа уже понял — если Стас сказал, то это не обсуждается.
Но я знаю, что он расстроен и мыслями сейчас точно не здесь.
Он с мамой, несмотря на то, как ужасно она всегда вела себя по отношению ко мне и к нему.
Она не любила его. Даже не уважала как человека.
Возможно, мне не понять её в полной мере, потому я не была на её месте, с недееспособным мужем и ребёнком на руках, которых нужно самостоятельно тянуть на себе.
Но.
Что я сделала, чтобы она так сильно меня ненавидела? Хотела, чтобы меня изнасиловали? Если бы со мной сделали это, я бы не смогла дальше жить, а ей было бы наплевать.
Я хочу отпустить её. Мне больше не нужно заслуживать её любовь или терпеть её издевательства.
Больше её нет в моей жизни.
♡ ♡ ♡
Сейчас декабрь.
В ноябре прошлого года мы познакомились. Мне было шестнадцать лет, а уже через два месяца исполняется восемнадцать.
Прошло достаточно много дней с того момента, когда меня чуть не... когда Стас нашёл меня в моей старой квартире. Очень много дней и ночей, чуть больше двух месяцев. И очень часто я продолжаю просыпаться от кошмаров.
Как и сейчас.
Стас делает всё для того, чтобы я перешагнула через тот вечер. И я стараюсь, правда стараюсь, но с того дня в моих органах поселился страх. Я чувствовала возбуждение, но не могла перестать представлять адскую боль.
Стас никогда не делал мне больно. Даже те единственные разы, когда он притрагивался ко мне в более сексуальном плане, чем обычно, он дарил мне наслаждение. Дикое наслаждение, которое я сама никогда не испытывала. Но после того случая он давал мне только платоническую любовь, ничего большего.
С открытыми глазами я лежу на груди своего мужчины, а пробивающийся к нам в окно свет уличных фонарей позволяет мне рассмотреть его тело. Его мускулистое тело, накачанные мышцы пресса и груди, мощные бицепсы и несколько татуировок — на этих бицепсах, плечах, кисте руки и ещё одну надпись сбоку, на мышцах живота.
Указательным пальцем я медленно провожу по линии его подбородка, лёгкая тёмная щетина на нём дразнит мне кожу.
Он самый красивый мужчина, которого я когда-либо видела — даже если взять во внимание моего любимого Йена Сомерхолдера из «Дневников вампира». Хотя сравнивать их максимально глупо — Йен смазливый, а в Стасе буквально каждый мускул кричит о его брутальности.
Иногда мне хочется нарисовать своего возлюбленного, но боюсь, что не смогу передать его красоту через свой рисунок. Поэтому я рисую всё что угодно, но только не его.
Прислушиваюсь к его дыханию и вдруг понимаю, что оно становится тише.
— Почему не спишь, принцесса?
— Просто наблюдаю.
— За мной?
— Да.
Не могу поверить, что так просто говорю ему об этом. Хотя для меня это совсем не просто, я чувствую, как горит лицо. Когда-нибудь я сумею избавиться от этого? Я смогу сказать ему что-нибудь откровенное, при этом не сгорая от этого, пылая жарким пламенем?
— Можешь продолжать, принцесса. Эти глазки не должны смотреть больше ни на кого, только на меня.
— Ты сильно разозлишься, если узнаешь, что я наблюдаю за кем-то другим?
— Разозлюсь? Этого не будет, Полина.
Мне давно понятно, что ревность — это его слабое место, несмотря на то, что ни один парень в моей жизни не сможет сравниться с ним. Поэтому его ревность беспочвенная и необоснованная. Очень необоснованная.
Пару дней назад он забирал меня после пар. Ещё в начале года нас с подругами распределили по разным лабораторным группам, поэтому они ушли чуть раньше, а я выходила из здания с одним из своих одногруппников. Мы просто шли рядом, почти ни о чём не разговаривая. Он спросил у меня что-то по материалу на следующее занятие. Один вопрос за всё время, что мы шли. И потом мы попрощались друг с другом.
Но Стас не нашёл в нашем скудном разговоре ничего невинного. Он увидел это и был взбешён. Всю дорогу расспрашивал, что за парень и почему я шла с ним вдвоём. И когда я отвечала ему, мой мужчина начинал по-новому. Мне стало страшно за моего знакомого, потому что Стас может убить его. Он больше любого моего одногруппника, преподавателя, знакомого или незнакомого мне человека. Стас огромный и очень сильный. Он правда может убить.
Тогда я еле смогла его успокоить.
Правда, не уверена на сто процентов, что он успокоился. Его суровый взгляд на протяжении всего вечера не имел ничего общего со спокойствием.
— Или ты хочешь рассказать мне о каком-то мальчишке, за которым ты наблюдаешь? — его хрипотца становится в разы жёстче. Хотя я знаю, что он не хочет меня пугать, внутри всё неосознанно сжимается.
— Нет, я просто пошутила, Стас. Я не собираюсь ни за кем наблюдать, кроме тебя.
Плохая идея шутить, зная, какую роль в наших отношениях играет его бесконтрольная ревность. А играет она чуть ли не ведущую роль. И пускай мне очень приятно, что он меня ревнует, но иногда он заходит слишком далеко и доходит чуть ли не до абсурда.
Его грудь медленно поднимается, и я успокаиваю его. По крайней мере, пытаюсь успокоить, вырисовывая на его твёрдых мышцах невидимые узоры указательным пальцем. Он продолжает пристально разглядывать меня, поэтому я опускаю голову ему на плечо.
— Ты ведь знаешь, кому ты принадлежишь, принцесса?
— Я знаю, — просто отвечаю я.
Многие девушки осудили бы меня за то, что я нормально реагирую на его слова о «принадлежности», но я уже привыкла к подобным его бзикам. Мне ведь не сложно сказать, что я принадлежу ему — и я правда хочу принадлежать только ему.
— И ты знаешь, что я сделаю с любым мелким сопляком, который посмеет даже подумать забрать тебя у меня?
— Знаю.
Его слова заставляют меня вспомнить тот день, когда он нашёл меня в парке с другим парнем. Как он смотрел на него, как желваки на его лице дрожали от злости.
— Свою бывшую жену ты так же ревновал?
— Нет, я не испытывал подобных чувств ни к кому, кроме тебя, Полина. Поэтому прекрати вспоминать её.
От подобного признания я теряюсь и больше не знаю, что сказать.
— Давай спать, — шепчу я, зевая. Затем целую его в шею и переворачиваюсь на другой бок. Его рука ложится мне на талию и скользит к животу, но я не дёргаюсь от этого прикосновения, как долгое время до этого.
Он прижимается ко мне сзади, так близко и так сильно, словно прирастает ко мне. И самое главное, я отчётливо чувствую напряжение, сильное напряжение, которым он меня задевает. Его твёрдый член, он стоит и упирается в меня сзади. От этого я краснею ещё больше, и как же хорошо, что этого не видно.
Стас целует меня в шею и плечо. И вскоре я засыпаю, больше не просыпаясь от кошмаров этой ночью.
♡ ♡ ♡
Наверное, это были лучшие новогодние каникулы в моей жизни. Стас буквально превратил мою жизнь в сказку, но больше всего мне было приятно, что он позволял папе оставаться у нас дома подолгу — и на праздники тоже.
После отдыха очень трудно возвращаться к учёбе, но я всё равно стараюсь внимательно слушать всех преподавателей на парах.
Мне кажется, единственный раз, когда я прогуляла — это вчерашняя пара Валентина Евгеньевича. И то, только потому, что мне стало очень плохо, и я попросила водителя отвезти меня домой.
Я предупредила старосту и даже куратора. И вчера был всего лишь второй день учёбы после каникул, поэтому я подумала, что это не сильно повлияет на мою успеваемость. Но, когда он прислал мне сообщение через несколько часов после пары, я очень удивилась и даже слегка напряглась. Девочки продолжают говорить, что он уделяет мне больше внимания, чем другим студентам. И мне сложно в это поверить, потому что он преподаватель, а я студентка. Вовсе не думаю, что у него есть какие-то скрытые мотивы насчёт меня, совсем нет.
Вновь я перечитываю нашу вчерашнюю переписку, когда сажусь за столик в кафетерии напротив подруг. Следующей пары физкультуры не будет, её внезапно отменили, поэтому мы решаем посидеть здесь, как и многие другие.
Валентин Евгеньевич: Полина, добрый вечер, вас не было сегодня на моей паре.
Я: Добрый вечер, Валентин Евгеньевич. Извините, мне стало плохо, поэтому я ушла домой. Но я предупредила об этом старосту и куратора.
Я: Ничего страшного? Или мне нужно будет отработать эту лекцию?
В первом семестре нужно было отрабатывать только пропущенные практические, но не лекции. Разве сейчас что-то поменялось?
Валентин Евгеньевич: Ничего не нужно отрабатывать, Полина. Я был немного взволнован вашим отсутствием. Надеюсь, с вами всё в порядке?
Я: Да, просто головная боль, уже намного лучше.
Валентин Евгеньевич: Я рад. В случае чего, всегда можете обратиться ко мне.
Я: Спасибо.
Заблокировав телефон, возвращаюсь к разговору подруг. Лера просит нарисовать её, потому что недавно я прислала в нашу беседу некоторые свои скетчи, которые ей понравились. Я отнекиваюсь, потому что у меня сейчас мало опыта. Обычно я стараюсь рисовать не близких мне людей, ведь боюсь, что не получится и им не понравится.
Время быстро проходит, но я успеваю прочитать пару страничек книги «В конце они оба умрут», которую недавно купила.
На переменах между парами играет музыка по всему университету — и в здании, и во дворе. Многие одногруппники выходят на улицу покурить, несмотря на то, что сейчас конец января, очень холодно. Мы идём на следующую пару нашего куратора, которая проходит безумно скучно. Она всегда очень тихо говорит и приходится прислушиваться даже с ближних парт, чтобы всё расслышать.
Когда занятия заканчиваются, я вздыхаю с облегчением. Мне нравится учиться, я безумно рада, что у меня появились хорошие подруги, просто включаться в саму учёбу слишком трудно. Выйдя на улицу, мы вместе идём к калитке, но кто-то меня зовёт сзади, из-за чего я останавливаюсь.
Обернувшись, вижу немного взъерошенного Валентина Евгеньевича, в чёрном строгом пальто и такого же цвета ботинках.
Девочки останавливаются рядом со мной, но я шёпотом прошу их идти дальше и говорю, что напишу. Улыбаясь, они уходят.
— Валентин Евгеньевич? Что-то случилось?
— Здравствуйте, Полина. Я хотел узнать, как вы себя чувствуете.
Мужчина подходит ко мне ближе и осторожно дотрагивается до моего синего ввязанного шарфа, поправляя его. В какой-то момент я даже чувствую, как костяшки его пальцев скользят по моему подбородку, и вздрагиваю. Мне неприятно, что кто-то дотрагивается до моего лица. Кто-то, кроме Стаса. Подобное оставляет неприятный осадок, словно кто-то без разрешения залез в моё личное пространство, как это делала моя мать. Как это делали те двое друзей моей матери.
Делаю шаг назад, из-за чего он быстро убирает руку. В этом семестре нас перевели во вторую смену, поэтому сейчас в университете довольно мало людей, кто мог бы нас видеть.
— Я чувствую себя хорошо, спасибо, — сухо отвечаю я, понимая, что его внимание действительно очень навязчивое. Валентин Евгеньевич нравится мне как человек и преподаватель, он даже очень симпатичный, но моё сердце уже занято одним мужчиной, поэтому думать о чьём-то другом внимании мне противно. Особенно, если это преподаватель.
— Если что, вы можете ко мне обращаться.
— Да, я помню ваши слова, — я улыбаюсь из вежливости, переминаясь с ноги на ногу. — Валентин Евгеньевич, я могу идти? Мне очень холодно.
— Да-да, конечно. Извините, что задержал вас. Кстати, простите мне мою фривольность, но вы прекрасно выглядите.
— Эм. Спасибо.
Неужели девочки были правы, постоянно намекая на его заинтересованность во мне?
— Извините, я всё-таки пойду. До свидания.
— До свидания, Полина.
Не оборачиваясь, выхожу из дворика и глазами ищу машину водителя, но понимаю, что её нет.
Вместо неё здесь машина Стаса и...
Он сам, стоящий возле неё.
Я знаю его чувства наперёд.
Если он видел, что мой преподаватель пытался поправить мне шарф, то его припадков на почве ревности не избежать. По его дикому, взбешённому и разъярённому взгляду я понимаю, что он видел.