Мир цепей и богов

Здесь пахло кровью и смертью.

Марселин давно привыкла к этому запаху. Он, казалось, навсегда забил ей ноздри в тот самый момент, когда демоны растерзали её отца, когда рвали на части её саму, вминали в грязь, размытую дождём, делили между собой, тянули друг на друга конечности, ломая кости. Кровью и смертью пахло во фруктовом саду дома Стефана, где они жили втроём, — она, он и Данте, ставший Данталионом, подобранный, как беспризорный щенок. Даже огонь, охвативший всю территорию, не скрыл этого мерзкого запаха.

Кровью и смертью пахло от искателя, чей разум был разрушен. Пахло на пляже, когда снова горел огонь, и в совершенно другом мире, не подчиняющимся привычным законам магии.

Но здесь — здесь пахло кровью и смертью не живых существ. Не землян или сигридцев.

Золотая кровь пахла сладко, как нектар, а смерть — маняще.

Марселин, по локоть испачканная алым и синим, среди которых виднелись даже чёрные пятна, едва не рухнула, когда эта манящая сладость осела на языке. «Это неправильно!» — билось в сознании, пока руки, впервые за долгое время дрожащие, пытались уцепиться хоть за что-то. Раненый, лежащий прямо на полу, стонал от боли, выл, но даже это не могло привести её в чувство. Его глаза то и дело меняли цвет: то тускнели, подёргиваясь туманом, то мерцали остатками магии, что ещё пыталась удержаться в его теле.

Вот только он не владел магией.

— Не выкарабкается, — промурлыкал незнакомый голос прямо над ухом Марселин. — Слишком слаб. Даруй ему смерть, моя благословенная.

Она вся встрепенулась, вскинула дикий взгляд, горящий ярче из-за магии, и застыла. В горле пересохло, в напряжённых, горящих от усилий мышцах поселилась слабость.

Марселин в жизни не видела его, не слышала его голоса, знать не знала, каким он предстаёт перед сигридцами. Все его изображения — будь то картины, гобелены или даже кристаллы памяти, такие древние, что правдивость заключённых в них воспоминаниях следовало бы ставить под сомнения — были нечёткими и туманными. Он не являлся во плоти, не спускался на пиры, описываемые в легендах, будто бы и на молитвы не отвечал, глухой к стенаниям тех, кто к нему обращался.

Но она знала, что не ошиблась. Глаза цвета ртути горели диким огнём, светло-серые, как и кожа, губы скривились в такой же дикой улыбке. Длинные волосы того же оттенка водопадом спускались по спине и плечам и едва не касались пола. Светлая бесформенная одежда, напоминавшая один сплошной кусок ткани, неясным образом перекрученный и закреплённый на левом плече, частично обнажала кожу, испещрённую белыми линиями вен и сигилов.

Его руки были покрыты золотом.

Ихор сочился из открытых ран — сладкий, дурманящий ихор.

Кровь и смерть.

— Не выкарабкается, — вновь подал голос Гаап, сместив взгляд чуть левее, где старый, но довольно бойкий эльф пытался спасти жизнь пронзённому насквозь рыцарю. — Даруй ему смерть, мой благословенный.

Дворец эльфов стоял на границе Тайреса и частично был отдан целителям, обязанным обратно ставить на ноги всех, кого маги закидывали, как котят, через порталы, чтобы те могли снова вступить в бой. Уже умершие лежали здесь же, лишь ограждённые несколькими сигилами, чтобы их сразу было видно — времени и людей, чтобы убрать тела, не хватало. Марселин и сама оградила несколько таких тел неяркими, довольно хлипкими барьерами, после чего сразу же бежала к следующему раненому.

В лица она не всматривалась. Понимала, что оно незнакомое, и потому действовала быстро, уверенно, не секунды не колеблясь. Мысли не сбивались, дыхание оставалось ровным, магия чётко подчинялась намерениям. Но стоило явиться Гаапу, стоило принести пьянящий запах ихора, как всё изменилось.

Марселин казалось, будто сам мир сдвинулся, подчинённый его воле.

— Не выкарабкается, — снова произнёс он, устремив взгляд уже на третьего раненого.

Маги, мимо которых он проходил, замирали, не способные пошевелиться. Не в страхе точно, скорее в благоговении — и оттого, что одним своим присутствием Гаап искажал привычные потоки магии, заставлял их течь иначе, спутываться между собой или, наоборот, распутываться. Не мешал, как могло показаться в первое мгновение, а творил так, как умел.

Исцелял, кого мог, и говорил, на кого бессмысленно тратить магию — всё равно умрут.

Марселин это видела.

Стоило ему лишь лениво взмахнуть ладонью над феей, пронзённое плечо которой старательно зажимала целительница, как с усеянных мелкими царапинами пальцев сорвалась капля золотой крови, попавшая точно на рану. Стоило впиться острым взглядом в другого раненого, возле которого он остановился лишь на мгновение, как тот бледнел сильнее прежнего и слышал:

— Не выкарабкается.

Он не останавливался, чтобы помочь целителям. Лишь ронял кровь там, где считал нужным, та мгновенно впитывалась в плоть раненых, а они сами проваливались в блаженное забытье.

Марселин следила, как Гаап ходит между ними, переполошёнными, лишь немного притихшими, порой брезгливо отдёргивает ткань, что укутала его ноги, талию и плечи, не желая испачкать в крови смертных. Магия тянулась следом: искажалась то ли под воздействием его мощи, то ли иной силы, от которой ещё слабо дрожали кости, рвалась коснуться божественного.

Ей самой хотелось этого — Гаапу достаточно было лишь бросить взгляд, чтобы Марселин призналась самой себе в этом желании. Но её желания ничего не стоили: раненых всё ещё было слишком много, целителей не хватало, а число тех, кого ждала смерть, возрастало.

— Не выкарабкается, — тихо ронял Гаап, прогуливаясь по залу, экстренно превращённому в центр целителей. Каждый, мимо кого он проходил, замирал, забывая о боли или долге, и словно бы на мгновения обретал покой — вся тревога исчезала из глаз, лица светлели, пока уранион продолжал: — Отравлен хаосом, поражён проклятием... Разум никогда не восстановится, вечно будет в ловушке кошмара, порождённого непобеждённым страхом... Даруйте им смерть, мои благословенные. Даруйте им смерть!

Они могли ни разу не видеть его, не слышать его голоса, в сущности, даже не ощущать присутствия. Раньше. Теперь же он был здесь, — уранион, молитвами сигридцев и собственной гордыней вознесённый до бога, покровительствующего исцелению, — и одного его присутствия было достаточно, чтобы поверить.

Гаап видел то, чего не видели они, ощущал мир и магию на ином уровне. Он благословил их всех, когда-то открыв путь к знаниям, которыми они спасали жизни.

И теперь требовал их оборвать.

Марселин никогда не убивала своих пациентов.

Магия была дана для сотворения великого, искра, зажжённая призрачным прикосновением Гаапа годы назад, — для спасения. Целители не убивают, а предоставляют возможность безболезненно уйти. Порой крепким отваром, притупляющим все ощущения, порой глубоким сном, в котором раненый и умирает. Это не то же самое, что даровать смерть.

Горло Марселин в страхе сжалось, когда она снова посмотрела на раненого, которому пыталась помочь. Рыцарь. Человек. Понять, есть ли в нём кровь сигридцев, она ещё не успела. Но он был молод — должно быть, относительно недавно пополнил их ряды.

Он был мёртв.

Грудная клетка больше не поднималась медленно-медленно, глаза заволокло пеленой. Из глубокой раны на рёбрах ещё бежала кровь, но сам рыцарь не шевелился. Так и застыл с удивлением на лице, охватившем его, когда сам Гаап приказал даровать ему смерть.

Не ужас или боль, что искажали его лицо, пока Марселин отчаянно вливала в него магию, пытаясь подавить хаос и срастить кости и мышцы. Удивление — ведь он, всё-таки, перед смертью увидел настоящего бога.

Марселин стиснула зубы, ощущая, как от слёз и ярости горит лицо, быстро закрыла глаза мёртвому и поднялась на ослабевшие ноги. В зале ещё полно раненых, нуждающихся в помощи. Те, кому посчастливилось получить капли ихора, вовсе не исцелились мгновенно, скорее впали в блаженство, благодаря которому продержатся гораздо дольше. Марселин, так же быстро начертив несколько сигилов возле тела мёртвого, направилась к следующему раненому, переступая прямо через чужие тела.

— Уже мёртв, — разносился по залу голос Гаапа, тихий и даже печальный несмотря на огонь в глазах и улыбку, которые демонстрировал, оборачиваясь то к одному целителю, то к другому. — Разум на грани, шанса на спасение нет. Этот победит хаос сам. Ей больно, но выдержать сумеет — сильна духом. Этот... Хм, интересно. Уж не нашедший ли место под солнцем?

Марселин вся похолодела.

Демоны mer daran были защищены особой печатью, созданной сальваторами совместно с Альтаном. Сам Гаап, если верить другим, явился демонам, когда к ним пришёл Иснан. Пусть у них была печать, пусть сигридцы видели, как те сражались, они не доверяли им настолько, чтобы подпускать близко. Кто-то из магов, впрочем, всё равно порой закидывал раненых демонов сюда, а случайно или намеренно — другой вопрос. Некоторые целители, следуя своему долгу, всё равно пытались лечить тёмных созданий, сражавшихся на их стороне. Другие отказывались, сосредотачивались только на сигридцах и землянах, если вдруг те появлялись.

И всё равно Марселин, напуганная, пыталась уследить, как бы демонам mer daran не навредили. Не из беспокойства за них, а из страха того, что может случиться, вспыхни бойня прямо здесь, где больше раненых и изувеченных, чем здоровых и способных сражаться.

— Выкарабкаешься, — выждав мгновение, провозгласил Гаап. Марселин даже сквозь гулко бьющееся сердце отчётливо уловила, как какой-то целитель позади неё презрительно фыркнул. — Сам, без помощи этих глупцов. А вот ты, — он обратил взгляд на другого демона, прятавшегося среди колонн и в одиночестве зализывавшего раны, — увы, нуждаешься в магии.

Никто из целителей не бежал по первому же зову отдавать магию демону, только если тот, наступив себе на горло, просил хотя бы каплю, чтобы немного ускорить естественную регенерацию. Марселин и сама не помогала, но в основном из-за того, что была сосредоточена на других раненых и не могла отвлекаться.

Она уже сделала шаг в направлении этого демона, — такого юного, прикрывшего себя продырявленными крыльями, — как заметила старого эльфа, спешащего к нему. Демон дёрнулся, начал отползать, но старик рявкнул на него, да так яростно, что демон в ту же секунду замер и испуганно вжал голову в плечи.

— Славный ребёнок, — пробормотал Гаап с холодной улыбкой, но его голос разнёсся над всеми, перекрывая стоны, ругательства, плач, приказы и утешения. — Видит разум и сердце, а не кровь.

Марселин на мгновение растерялась. Славный ребёнок — это не юный демон, чьё защитная печать даже не вспыхнула предупреждением об опасности, а старик, решивший помочь ему?

Боги немилостивые...

— Не тратьте магию на тех, кого не спасти, — покровительственно произнёс Гаап, оглядывая зал, привлекая к себе внимание всех, кто ещё не потерялся в терзавшей тело агонии или магии, что пыталась эту агонию унять. — Даруйте смерть тем, кто слаб. Мерула примет...

— Нет!

Марселин в ужасе оглянулась на распахнувшиеся двери. Гаап медленно, как хищник, обернулся к ним же. Дикая улыбка вновь исказила его светло-серое лицо, серебристые глаза вспыхнули.

Клаудия всегда была бледной, но сейчас из неё будто выкачали всю кровь: совсем белая, взгляд затуманен, устремлён не на кого-то конкретного, а перед собой. Если бы не Энцелад, закинувший её руку себе на плечо и обнявший за талию, она бы точно рухнула без чувств. Даже без магии, подсказывавшей ей, Марселин видела, как Клаудии плохо. Рядом, взволнованный и побледневший, прыгал Эйс, будто готовился в любую секунду подхватить девушку с другой стороны, если вдруг Энцелад и сам начнёт падать.

Все трое выглядели отвратительно. Энцелада будто звери терзали, Клаудию лишили крови и разума, а у Эйса на оголённой шее темнели следы от рук.

Немилостивые боги, что с ними случилось?..

Клаудия что-то выдохнула. Может, слова, обращённые к ним, может, очередной стон боли. Гаап, впившийся в неё взглядом, мгновенно оказался перед ней. Так быстро, что Марселин и моргнуть не успела. Её сердце подскочило и застряло в горле, крик едва не сорвался с губ.

Гаап убьёт Клаудию. Он убьёт её за то, что посмела перечить богу.

Марселин инстинктивно бросилась вперёд. Единственная из всех, кто был в зале, ведь остальных волновали либо собственные раны, либо чужие. Большинство, должно быть, даже не знали, кто стоял в дверях, а если и слышали про ведьму мёртвых с уникальным проклятием, то всё равно не считали её важной. Всего лишь слабая незнакомка, к которой почему-то прислушивается Третий сальватор. Стоит на ногах, пусть и с чужой помощью? Значит, не настолько уж она и плоха, чтобы беспокоиться о ней.

— Ты это слышишь, — произнёс Гаап — не разъярённо или хищно, как от него ожидала Марселин, а словно бы насмешливо.

Она остановилась в нескольких метрах от него, вновь ощутив на кончике языка эту пьянящую сладость. Неужели только из-за того, что он когда-то благословил её, как и каждого целителя здесь? Неужели все они чувствуют это лишь из-за того, что Гаап пролил свою кровь?..

— А её? — снова обратился к Клаудии уранион, склонившись ко всем троим: он как-то незаметно стал значительно выше, прибавил едва не половину человеческого роста, и теперь напоминал скалу. — Ты слышишь её?

Клаудия снова захрипела, но ещё тише, чем до этого. Марселин ни слова не разобрала. Сглотнув страх и пытаясь держать голову ясной, она проклиная себя за промедление, осторожно обогнула Гаапа и приблизилась к Клаудии с другой стороны, также приобняв её за талию, и взяла её правую руку в свою. Эйс мгновенно вцепился в кофту Марселин и шмыгнул носом.

— Нельзя задержать тех, чьё время истекло, — с улыбкой сказал Гаап и поднял руку, кончиками длинных тонких пальцев, один из которых был украшен золотыми каплями, коснувшись виска Клаудии.

В её затуманенных глазах что-то вспыхнуло. Остатки разума, который она пыталась сохранить, интерес или облегчение — Марселин не разобрала. Ей хотелось вмешаться, уложить Клаудию, осмотреть, помочь магией, но вмешиваться, когда ведьмой заинтересовался бог, было попросту опасно. К тому же он в тысячи раз сильнее — что, если сам сумеет помочь? Шанс, конечно, мал, но почему-то же он явился сюда, чтобы помочь раненым и умирающим.

Гаап, растянув губы в ещё более широкой улыбке, мазнул кончиком пальца по скуле Клаудии и остановился на нижней губе, оставив золотистый след. Хныкавший Эйс тут же затих, Энцелад напрягся всем телом.

— Это ихор, ведьма, — тихо и удивительно ласково прошептал Гаап, смотря ей в глаза. — Достаточно капли, чтобы прояснить смятённый разум. Этой мой тебе дар — не смей отказываться от него.

Поверх головы Клаудии Марселин поймала ошарашенный взгляд Энцелада. Слишком явный, открытый, дикий, как у Гаапа, но по другой причине.

Марселин бы с огромной радостью посплетничала об этом со Стефаном, — Энцелад Джорадан Эрнандес, чёрт возьми, волновался за Клаудию настолько, что это становилось очевидно всем, — но сейчас не могла ощутить ни радостного предвкушения, ни счастья или гордости за то, что стала свидетельницей такой реакции.

Марселин бы обязательно дала ему пару советов. Она бы заставила его принять эти советы. С Дионой они бы превратили его в идеал мужчины, в которого и влюбиться не стыдно.

Но всё уже давно шло не так, как им хотелось.

Клаудия помедлила лишь мгновение, прежде чем слизнула кровь с нижней губы.

Гаап громко рассмеялся, откинув голову назад.

Марселин ахнула от неожиданности, когда Клаудия со всей силы сжала её ладонь. Лицо, всё ещё белое, прояснилось лишь немного. Она ещё цеплялась за них, стояла более-менее ровно потому, что Энцелад крепко держал её, и ни на кого не смотрела, но мука, исказившее лицо, развеялась.

— Мёртвые кричат, — не громче шёпотом произнесла она, прикрыв глаза, словно наслаждаясь этой передышкой. — Катон пытается захватить их, втянуть в сражение... Он чувствует тех, кто умирает, заставляет своих псов тащить к нему до того, как Мерула обратит на них свой взор... Кричат, молятся и стонут, им нельзя, нельзя, нельзя умирать, нельзя, все мёртвые станут его...

Сначала с её губ сорвался тихий стон, мгновением позже — болезненный, протяжный крик. Клаудия отпустила руку Марселин и остервенело вцепилась себе в волосы, потянув за короткие чёрные пряди.

— Нельзя, нельзя, нельзя! — орала она, царапая голову, извиваясь всем телом, пытаясь избавиться от чужих рук и наверняка — голосов, что вопили всё громче. — Нельзя умирать, он подчинит вас! Без тела, без крови, только с хаосом, он заставит вас... Нельзя, не умирайте! Нельзя!

Марселин в ужасе и с огромным трудом оторвала руку Клаудии от головы и крепко сжала в ладонях, отпуская магию. Зелёный свет, зазмеившись по пальцам и подсветив вены изнутри, проник под кожу девушки: потёк вместе со вскипевшей кровью к обезумевшему сердцу.

Клаудия зарыдала, но из глаз полились не слёзы, а кровь. Она же побежала из носа и выступила на губах, уродливо окрасив белые зубы и чёрные губы красным. Эйс завопил, заметив это, чем привлёк внимание нескольких целителей и даже раненых.

— Что с ней?! — заорал Энцелад, едва не получивший левой рукой по лицу. Клаудия, невысокая в сравнении с ним и худая настолько, что её разве что слабый ветер не сбивал с ног, продолжала яростно извиваться, пытаясь освободиться. Марселин знала, что хватка у Энцелада железная, захочет — без труда сломает ей кости, и всё равно боялась, как бы Клаудия не вырвалась.

Она себя не контролировала. Всегда собранная и даже ледяная, сейчас она билась в истерике, рыдала кровавыми слезами и на грани безумия кричала, что «умирать нельзя».

Гаап вновь склонился к ним и — опять! — улыбнулся. Марселин, сосредоточившуюся на магии, всё равно пробрал озноб от выражения его лица.

Он смотрел на них с интересом, словно они были его экспериментом.

— У бедняжки сильный разум и стальная воля, — промурлыкал Гаап. — Да к тому же проклятое сердце, открытое мёртвым, и осквернённые хаосом губы, способные отвечать так, что они услышат. К кому же им обращаться, если один желает поработить их, а другая годами могла утешать и скрашивать их посмертное существование, из-за проклятий тёмных созданий полное лишь боли?

Гаап положил ладонь на макушку Клаудии и неторопливо провёл по волосам, оставляя крохотные пятна золотого на чёрном.

— Нельзя, нельзя... — повторяла она с надрывом чуть тише, словно одного прикосновения ураниона хватило, чтобы усмирить бурю внутри. — Вы мертвы, вы не должны сражаться... Ты умрёшь снова, без воли, без тела, без любви, не за нас... Нельзя, нельзя умирать!

— Что ж, если Катон и вправду пытается захватить власть над мёртвыми... — Гаап, задумавшись на мгновение, насмешливо хмыкнул: так по-человечески, что Марселин замерла на мгновение, поражённая этим. — Мерула не позволит нарушить своих границ, но остановит ли это Катона? Вынудит ли её вмешаться? Боюсь, что нет. Безумец так и будет сеять хаос везде, где появится, пока его не закуют в цепи.

— Разве он может приказывать мёртвым? — процедил сквозь зубы Энцелад.

Боги, вот сейчас Гаап точно кого-то убьёт...

— Он никогда не властвовал над ними, если ты подразумеваешь это, мальчик, — незаинтересованно ответил ему Гаап, скользнув по Энцеладу скучающим взглядом. Словно он в сравнении с Клаудией был лишь пустым местом, которое привлекло внимание лишь на долю мгновения. — Но он — павший бог войны, во времена расцвета своей силы поднимавший ради бесконечных сражений тех, кто уже пал. Как думаешь, каких чудовищ он сумеет поднять теперь, если сам стал чудовищем?

Ладонь Гаапа, коснувшаяся скулы Клаудии, вернулась на макушку. Он и впрямь её утешал — так, как мог, и не потому что хотел, а потому что иначе потеряет доступ к информации о действиях Катона. Магия ураниона, сталкивавшаяся с магией Марселин, была значительно быстрее, но не осторожнее. Гаап, казалось, вознамерился ввести Клаудию в состояние транса, чтобы она не лишилась сознания, но была способна отвечать на его вопросы, если те вдруг возникнут.

Пока он исцелял в своей извращённой манере, Марселин с осторожностью латала места, которые он сам и калечил. Каналы, по которым в организме циркулировала естественная магия. Кости, где он безжалостно оставлял трещины, и мышцы, обожжённые его ихором, что проник ей в кровь. Пыталась замедлить сердце, чтобы оно не разорвалось от безумной скорости, и остудить тело, охваченное жаром.

— Похоже, выбора нет, — рассмеялся Гаап, в последний раз проведя ладонью по волосам Клаудии, отчего она рвано выдохнула, прикрывая глаза. — Тогда услышьте мой приказ, смертные, и донести его до всех, кто сражается за этот мир: умирать вам запрещается. Не смейте пополнять армию чудовищ вождя Дикой Охоты.

***

Удар пришёлся ему прямо в лицо: челюсть с носом хрустнули.

Фортинбрас отшатнулся, одним резким движением вернул челюсть на место и, даже не поморщившись, сплюнул смешавшиеся кровь и слюну.

— Удивлён, что это случилось только сейчас, — пробормотал он, готовый в случае чего принять новый удар. — Но не могла ли ты больше не бить меня в лицо, мар церзару? Мне казалось, оно тебе нравится.

Стефан, уже приготовившийся накинуть на неё цепи, не удержался и прыснул от смеха. Пайпер резко обернулась к нему, зарычала, как загнанный в угол зверь, и практически сразу затихла. Её плечи, напряжённые, изодранные до крови, медленно опустились. Грудь тяжело поднималась и опадала, дыхание со свистом выходило из лёгких.

Фортинбрасу было достаточно взглянуть на пляж, ещё недавно бывший местом переговоров, чтобы представить, насколько жестоким была её схватка с Ситри. И пустота во взгляде, и крики, и игнорирование их обоих — всё говорило о том, что Пайпер и не заметила, как сбежала Ситри, стоило явиться им.

Здесь остался след магии Катона, но его самого Фортинбрас не видел. Демонов тоже не было, лишь останки уже убитых. Но Пайпер не успокоилась, не кинулась в погоню. Арне едва-едва успел в полушутливом тоне бросить, что Первая слетела с катушек, как она напала.

Очаровательно. Им бы понять, куда сбежали Катон с Ситри и почему вместе, — почему Ситри вообще отступила, — но пришлось успокаивать Пайпер.

«Я так её люблю», — радостно промурлыкал Арне, когда Пайпер, будто оправившись от секундного замешательства, снова замахнулась на Стефана. На этот раз без Силы, вспыхивающей под кожей, и без звериной ярости — замахнулась из-за того, что он меньше, чем за мгновение не придумал ничего лучше, чем использовать цепи, чтобы остановить её.

Фортинбрас выдохнул, от облегчения практически не ощущая, как болит всё тело, — и сломанный Пайпер нос в том числе, — и шагнул к ним. Стефан поднял ладони, защищаясь от Пайпер, и нервно рассмеялся. Она же прошипела какое-то ругательство, врезала ему по одной руке и, отпихнув вторую, обмотанную золотистой цепью, повернулась к Фортинбрасу.

— Вот же херня, — выдохнула она. — Я сломала твой чудесный нос.

Он бы ей улыбнулся, отчасти очарованный тем, что даже сейчас она язвила. Он бы сказал, что совсем не злится, потому что сломанный нос — малая цена за то, чтобы привести её в чувство. Ничего, он залечит все свои раны магией. Позже, когда демоны сгинут, а хаос не будет угрожать этому миру.

Фортинбрас бы обязательно улыбнулся Пайпер, если бы она сама хотя бы попыталась сделать то же.

Ситри живого места на ней оставила.

Бронзовая кожа посерела будто бы от болезни и блестела потом. Лицо, искажённое болью и застывшее в напряжении, рассечено когтями. На левой щеке осталась дыра, обнажившая окровавленные зубы. На шее чернело пятно, по форме напоминающее пальцы. Оттуда же тянулись царапины, уходящие по левому плечу вниз, где становились глубже — сквозь разодранную ткань чёрной, защищённой пластинами и сигилами куртки виднелись обнажённые мышцы, также испачканные чёрной кровью. Та испачкала её с ног до головы: короткие чёрные пряди, едва достигающие середины шеи, слиплись из-за крови и пота, серебро защитных пластин, что ещё держались, потемнело.

Стояла Пайпер, однако, твёрдо. Слишком твёрдо для той, кто ещё минуту назад на одних инстинктах был готов разорвать их на части. И взгляд вовсе не такой, какой ожидал встретить Фортинбрас.

Пайпер, несомненно, во многом была смелее и решительнее его. Но ей бы не хватило духу без колебаний столкнуться с Ситри один на один. Вынужденный оставить её, чтобы помешать Катону, теперь Фортинбрас ждал как минимум ворчливого недовольства. Чего-то, что он, возможно, и не поймёт своим исключительно сигридским умом, но что позволит ей отпустить напряжение.

Спрятать ужас за щитом, так отличающимся от его щита.

Он бы увидел это, — увидел, услышал, понял, распознал в мельчайших деталях, — если бы на него смотрела Пайпер.

— Лерайе, — твёрдо позвал Фортинбрас, и сакри, качнув головой Пайпер, будто приветствуя его как должно, мгновенно отозвалась:

— Моей девочке нужно немного прийти в себя.

— Она ещё в сознании?

Стефан, больше других понимавший в тонкостях отношений между сальваторами и их сакрификиумами, всё же вздрогнул от этого вопроса.

— Частично.

— Значит, слышит и понимает меня?

— Говори уже, что хотел, Третий, — Лерайе закатила глаза, но совсем не как Пайпер: не небрежно, будто она отмахивалась от чего-то надоедливого, а по-настоящему раздражённо. — У нас много дел.

И хотя чёткого ответа сакри так и не дала, Фортинбрас решил не спорить. Не было ни сил, ни времени.

— Сделай всё возможное, чтобы она была в состоянии использовать Силу. И ни в коем случае не позволь ей оборвать связи, защищающие остальных.

Фортинбрасу было тошно от этих слов, но он был обязан произнести их. Пайпер не рядовой рыцарь или маг, которого легко заменить другим. И если она окончательно сорвётся, даже Времени будет недостаточно, чтобы всё исправить.

Он бы хотел, чтобы сложилось иначе. Чтобы, как раньше, в Диких Землях, он сумел забрать чужие проклятия себе, ведь его собственное тело и разум могли вынести в сотни раз больше боли, чем тела и разумы других людей. Но одного сальватора мало, чтобы спасти целый мир.

Ему нужны были Пайпер, Иснан и Николас.

Ему нужна была каждая раксова крупица магии, которую можно вырвать из когтей демонов, и если для этого ему придётся говорить то, что сжигало изнутри, он будет делать это.

— Ты заметила что-нибудь странное, Лерайе?

Сакри, чья магия тонкими нитями протягивалась от одного края дыры в левой щеке до другой, цокнула языком.

— Нет, была занята тем, что сохраняла её разум от полного распада.

— Не похоже, что ты преуспела.

Золото в глазах Пайпер вспыхнуло ярче. Фортинбрас едва не физически ощутил, как к нему тянется магия, как Сила пробегается по костям, будто Лерайе решает, не помучить ли его немного в наказание за дерзость.

Разумеется, Лерайе старалась сохранить и разум, и тело Пайпер. Но сколько усилий она прикладывала на самом деле — Фортинбрас не знал. Понимание того, в каком состоянии должен быть сальватор, чтобы продолжать сражаться, у Лерайе с Арне могло быть совершенно разным.

Это Арне, даже готовый в критический момент захватить власть над телом, едва не холил и лелеял его. Он знал пределы Фортинбраса и сколько боли и ворчливых напоминаний об отдыхе он может выдержать. После Башни, в которой их заточил Карстарс, Арне не давал наполовину обезумевшему Фортинбрасу вскрыть себе вены. Останавливал десятки и сотни раз, не давая переступить черту. Поддакивал остальным, если те напоминали об отдыхе, и порой сам препятствовал тому, чтобы Фортинбрас занимался делом.

Но Лерайе?

Лерайе он всё же не знал.

— Здесь проскочил Катон — это правда, но большего мы не заметили. Пайпер была не в состоянии, а я...

— След слабый, — наконец вмешался Стефан, оглядываясь, как если бы и впрямь мог увидеть, где именно Катон исказил пространство магией и хаосом, чтобы не только не попасться Пайпер, но и помочь Ситри сбежать. — Тут будто... всё неправильно.

Фортинбрас, уже приблизившийся к Пайпер на несколько шагов, нахмурился.

— Неправильно?

— Искажено. Сбито с нужных потоков. Ты разве не ощутил, как портал в одно мгновение попытался выкинуть нас в другом месте?

— Признаться, нет, — растерянно ответил Фортинбрас.

За Катоном они бросились не сразу, что было грубейшей ошибкой, уже наверняка породившей катастрофу. Но Фортинбрас отчётливо уловил его след, который, вне всяких сомнений, вёл именно на этот пляж, к Пайпер и Ситри. Они опоздали всего на несколько мгновений.

Или же магия исказила пространство так, что им это только показалось?

Фортинбрас, больше не способный терпеть, сделал ещё один шаг к Пайпер. Лерайе вскинула голову, ощерилась и будто бы готовилась отступить или ударить, на этот раз вполне осознанно. Он ей не позволил: коснулся израненной щеки ладонью и отпустил собственную магию, ускоряя процесс лечения Силы Временем.

Стоило оставить это на Лерайе, — ведь она, всё же, в ответе за своего сальватора, — или же попросить о помощи Стефана. Но Фортинбрас проиграл, когда пытался убедить самого себя, что выдержит вида её ран. Они будут излечены если не сейчас, то позже, но обязательно будут. Ему бы лишь немного терпения.

Терпения у него, однако, не было. Это он бросил Пайпер один на один с Ситри, пусть и не по своей воле, и он же нёс ответственность за каждую её рану.

Когда мышцы начали медленно срастаться, Лерайе оттолкнула его руку и отступила на шаг, увеличивая между ними расстояния. Фортинбрас едва не улыбнулся, представляя, как Пайпер наверняка ругается на неё за это.

— Рейна наверняка знает, в чём дело, — проворчала сердито нахмурившаяся Лерайе. — Где её носит?

— И где носит Иснана? — подхватил Стефан, выразительно посмотрев на Фортинбраса.

— Где-то в городе. Надеюсь. Если бы ему грозила серьёзная опасность, я бы это понял.

В этом Фортинбрас не был уверен, но сил признаться в подобном даже перед Стефаном у него не было. Сохранять хотя бы внешнюю уверенность — единственный из множества планов, который он всегда мог реализовать безукоризненно.

Сотни же других — по защите землян, сигридцев и демонов mer daran, выслеживанию Дикой Охоты и истреблению тварей — рассыпались прямо у него на глазах.

Всё шло не так, как они задумывали. Рушилось, менялось и искажалось. Совсем как магия, изменения в которой он, всегда чувствительный к ней, заметил лишь после подсказки Стефана. Из-за слабости или же иной природы магии — Фортинбрас не знал.

Он вообще уже ничего не знал и не понимал. Только-только понял, что Катону нужна Клаудия именно из-за мёртвых, как Охотник тут же сбежал, да не один, а с Ситри, которая ещё немного, и убила бы Пайпер.

Чего Фортинбрас не замечает?..

— Вернитесь в зал Истины, — сказал он, поймав мгновенно загоревшийся чем-то близким к ярости взгляд Лерайе и недоумения — Стефана. — Проследите, чтобы Первой оказали помощь, и пусть после она возвращается. Я найду Нико.

— А я-то думал, тебе нравится, что я бегаю за тобой, как мальчишка-оруженосец, и таскаю эти идиотские цепи, — фыркнул в ответ Стефан.

— Не хочу рисковать там, где мы не можем защитить их от возможного нападения тварей или Охотников.

— Если искажение, коснувшееся портала, не единичный случай...

— Мы с Нико разберёмся с этим, — отрезал Фортинбрас.

Стефан явно собирался возразить и словно бы для более грозного вида, взявшись за край цепи, натянул её так, что тусклый блеск солнца затанцевал по звеньям. Те частично обвивали его левую руку — больше для того, чтобы цепь если и попытаются сорвать, то удастся это с трудом, — и выглядели больше нелепо, чем устрашающе. Если бы не капли ихора, использованные при ковке, это и впрямь были бы самые обычные цепи, не способные выдержать ни магию, ни хаос.

Фортинбрас был готов поклясться — древняя сила уранионов гудит в этих звеньях, шепчет и манит так же сильно, как обжигает тех, кого призвана ослаблять и сковывать. И как бы соблазнительна ни была идея взять цепи с собой, риск, что твари попытаются украсть их, слишком велик. Катон уже знает об их силе, ничего не мешает ему приказать Охотникам напасть, чтобы лишить сигридцев этого оружия. Одного из, конечно, но всё же лучше, чем если бы он полностью проигнорировал его.

— Возвращайтесь в зал Истины, — повторил Фортинбрас жёстче, готовый, в случае чего, давить и приказывать, если Стефан и впрямь решит спорить.

Он собирался. Он, ракс его подери, точно собирался сделать это. Фортинбрас видел, как брови Стефана лишь слегка опустились, как скривились обескровленные губы, как напряглись плечи.

Однако ни единого слова он так и не сказал. Молча кивнул, наградив его убийственным взглядом, и шагнул было к Пайпер, чтобы взять её под руку.

Все трое замерли одновременно, когда раздался далёкий гул, а следом за ним там, где за серыми облаками пряталось солнце, вспыхнул чёрный разрыв. Практически как при появлении Дикой Охоты, которое Фортинбрас едва успел заметить, но там разрывов было больше — этот же будто расколол само солнце.

— Какого...

— Искажение, — перебил его Стефан, в таком же удивлении таращившийся на небо. — Поверь, случись эта херня с настоящим солнцем, всё было бы куда хуже. Да мы даже моргнуть не успели, сразу бы сдохли от радиации. Вроде бы. Я не особо углублялся в эту науку и вполне могу ошибаться...

— Какая, к раксу, наука?! — рявкнул на него Фортинбрас.

— Это астрономия, — вмешалась Лерайе, закатив глаза.

— Да, кажется, астрономия, — немного подумав, подхватил Стефан. — В общем, явление явно вызвано магией или хаосом — очень может быть, что это странное искажение, которое я ощутил, коснулось и брешей, а те уже вступили в конфликт с...

Фортинбрас его больше не слушал. Пусть он не понял половины сказанного им и совершенно не разделял странного спокойствия, охватившего Стефана при коротком диалоге с Лерайе, проблема, судя по всему, и впрямь была во вновь столкнувшихся магии и хаосе.

Но волновало Фортинбраса совершенно другое.

В первое мгновение он решил, что его стало подводить острое зрение. Очередное искажение, которое он, измотанный, не заметил сразу. Или же естественный природный процесс, ведь как бы ни старались твари, Второй мир всё ещё жил по своим законам.

Фортинбрас ждал, — секунду, две, три и четыре, — что волны, набегавшие на песок, вернутся, но этого не произошло.

— Стефан, — хриплым от напряжения голосом произнёс Фортинбрас, — вода уходит.

— Что? — Стефан, оторвав взгляд от чёрного разрыва в небе, обернулся к границе между водой и песком.

— Вода уходит.

Волны больше не накатывались на берег, неся кровавую пену и останки разорванных ноктисов. Они медленно уходили, обнажая дно: камни, мелкие ракушки, водоросли, мусор, брошенный людьми. Фортинбрас успел заметить даже нескольких драу, напоминавших уродливых рыб, которые тут же зарылись в песок, будто спасаясь. Горизонт оставался ровным — слишком ровным, что вселяло ужас куда более сильный, чем неожиданно появившийся разрыв в небе. Воздух словно застыл, и все звуки, которые ещё долетали до них, начали стихать.

Фортинбрас, прожив на берегу моря более двадцати лет, ни разу не сталкивался с таким явлением, но знал, насколько оно опасно.

Было ли нынешнее лишь естественным природным процессом или же кто-то из уранионов — возможно, что Онорина или Онорей, властвующие над всеми водами — решил, что подобная мера пусть и разрушительна, зато эффективна?..

— Передай всем, — затараторил Фортинбрас Стефану, не отрывая взгляда от стремительно отходящих волн, — чтобы они нашли укрытие как можно дальше от воды. Приманите драу хоть кровью, если нужно, но пусть и они помогут. Чем бы это ни было, оно поглотит каждого.

— Если это кто-то из уранионов решил сдвинуть океан...

— А если нет? Что, если это из-за взбесившихся магии и хаоса? И где гарантия, что это происходит только здесь? Тогда неважно, сколько усилий мы прикладываем, чтобы дать отпор демонам.

Чем бы происходящее ни было, — естественным процессом природы, волей ураниона, избравшего нестандартный метод борьбы, или же реакцией мира на эту войну, — если они будут медлить, жертв не избежать. Те, кто укрылся в безопасных точках, найденных и ограждённых сигридцами, окажутся в ловушке и просто утонут, когда волны хлынут обратно.

Барьеры защищали от тёмных созданий. От тех, кто желал им смерти.

Но они не могли защитить от разрушительной силы природы, о наступлении которой никто не предупреждал.

— Быстрее! — гаркнул Фортинбрас.

Стефан резко ухватил Пайпер за плечо, отчего Лерайе зашипела, — кажется, из-за острой боли в мышцах, — и оба они исчезли в портале, открытом тут же, всего в двух шагах левее.

Фортинбрас остался на пляже. Один, с призрачным ощущением, что драу, выползшие из своих укрытий из любопытства к его персоне, наконец отвели от него свои взгляды. Им легче: они, слишком мелкие для того, чтобы твари ими заинтересовались, могли сбежать и спрятаться там, где вода их не достанет. А если бы и оказались атакованными волнами, то всё равно спались.

У сигридцев и землян не было таких сил. Как и у Фортинбраса не было ни сил, ни единого шанса остановить этот кошмар, так невовремя грозящийся ударить по ним. Когда-то он уже перенёс части сигридских территорий в Дикие Земли, спасая людей, но та была совершенно другая ситуация, а он сам не был ослаблен пленом и проклятиями.

Фортинбрас, всегда объективно оценивающий свои силы и знающий, что он является сильнейшим из всех сальваторов, сейчас чувствовал себя как никогда беспомощным.

Слабым.

Ему не побороться против раксовой природы Второго мира.

И всё равно он шагнул вперёд, оставляя следы на мокром песке, дробя и сминая подошвами сапог стремительно гниющие куски тел ноктисов, и вскинул руки, готовый чертить один сигил за другим.

Сотни и тысячи, если потребуется — лишь бы они сложились в барьер, который сумеет остановить наступление волн.

Если это и впрямь сила уранионов, то, может, наверняка почувствовавший изменения Нико сумеет отыскать ответственного за это и убедит быть осторожнее, чтобы не пострадали земляне и сигридцы. Но если нет, если это реакция Второго мира на тысячи искажений пространства и разрывы в нём, вызванные вмешательством магии и хаоса, то им придётся одновременно сражаться против Ситри с Катоном и самого мира.