Мир цепей и богов

«Это твоя вина, — шептал вкрадчивый голос, пока Шерая, шатаясь из-за боли, но игнорируя туман перед глазами, упрямо шла вперёд. — Всё, что случилось тогда, исключительно твоя вина. Сколько людей погибло! Сколько судеб было сломано из-за жалкого чувства, которому ты позволила разрастись! Разве есть что-то более жалкое, чем...»

Она схватила демона, чей голос проник ей в голову, и быстро свернула ему шею. Демон вскрикнул то ли от боли, то ли от неожиданности. Слепо царапнул когтями по воздуху, но Шерая, ещё плохо соображавшая, сумела уклониться. Подняла длинный кинжал, который перед самым началом повесила себе на пояс, и одним ударом перерезала твари горло. Это не убьёт, но ослабит на несколько мгновений, которых ей вполне хватит.

Горящие дома, которые она сама и подожгла, сменились красной пеленой. Не ярости, но близкой к ней эмоции, распалявшей обычно спокойную и собранную Шераю. Ей не было стыдно за потерянный контроль — демон, воспользовавшись её слабостью, залез к ней в голову и вытащил на поверхность то, что она давно похоронила. Она имела право поддаться этому чувству, заставлявшему кровь кипеть, и жестоко отрезать твари голову.

Шерая едва не умерла, следуя приказам и долгу, когда исчёрпывала свою магию до дна, пытаясь спасти Данталиона в туннелях под Монреалем, и считала, что заслужила не сдерживаться.

Если и умирать, то зная, за что. И не умирать из-за того, что предпочитаешь забыть.

Шерая бросила отсечённую голову, едва найдя в себе силы, чтобы поджечь её. Лучше не оставлять демонам шанса воскрешать своих, даже если это выматывало её. Запас магии Шераи было вовсе не таким огромным, как у Стефана, и она уже потратила изрядную часть, отбиваясь и защищая. В одном из районов города, где её оставили за главную, демонов оказалось слишком много. Те прибывали, чем-то гонимые к одной цели, до которой им уже не суждено было добраться. Сигридцы нападали, жгли и рубили, великаны разрывали демонов голыми руками, подставляя части тел одних клыкам других, феи едва-едва успевали подпитывать чары, оградившие несколько улиц, ставших полем боя. Шерая то и дело видела, как на краю поля зрения мелькала очередная фея, измождённая и напуганная, но не отступавшая. Эльфы и вампиры нападали и без приказов, и вторые, не успевая досуха выпить какого-нибудь демона, быстро подпитывались в несколько глотков и снова бросались в бой.

Шерая не отсиживалась в стороне, не пряталась за барьерами убежищ и не думала занять место повыше, чтобы видеть всю картину целиком. Пусть она больше полагалась на магию, драться она умела и голыми руками, и с помощью оружия. Когда-то Гилберт и сам тренировал её фехтованию, пытаясь отвлечься от пережитого, и навыки пусть притупились, не забылись окончательно. Кинжал с ихором богов висел у неё на поясе, однако использовала Шерая другой, обычный и более длинный.

Её светлые волосы, стянутые в тугой хвост у шеи, слиплись из-за крови демонов. Одежда с защитными пластинами, украшенными сигилами, куртка и брюки, тоже были испачканы. Отсутствие левого мизинца ощущалось фантомной болью. Каждый раз, нанося удар левой рукой, Шерая чувствовала, как та пронзает её. Всё тело ныло от напряжения, но она упорно нападала и защищалась, полагаясь больше на рефлексы и магию, чем на память.

По памяти уже прошлись когтистые руки демона, сумевшего пробить её барьеры. Шерая ослабла, сражаясь, и подкравшийся к ней демон воспользовался этим. Загнал внутрь, разделив разум с телом, и начал бы измываться, лишая её шанса на победу, если бы она давным-давно не смирилась с тем, что случилось.

Она знала, что виновата. Полюбила не того, позволила ему стать вратами и была вынуждена убить всех, кто был в той деревне. Но Шерая смирилась, и если бы демон потратил хоть секунду, чтобы узнать об этом из её памяти, он бы не лишился головы.

У него не было секунды, как и у неё. Только один удар, второй и третий, барьер, вспыхнувшие сигилы, ноющие в агонии мышцы, кровь, запекающаяся на лице и волосах, четвёртый удар и пятый, вспышка магии, огонь, лизавший ноги, острые когти и клыки. Мир потерял свои цвета, так привлекавшие Шераю, и запах. Яркие баннеры, неоновые и светодиодные экраны окрасились кровью. Витрины магазинов, ресторанов и клубов на Сансет-стрип разбились, не выдержав сцепившихся демонов и сигридцев. Фонари, дорожные знаки и указатели рухнули, и запахи цветов и растений, выхлопных газов и готовой еды растворились в металле и гнили.

Хаос рушил и искажал, а магия и не пыталась восстановить. Ни у кого не было лишних сил, чтобы пытаться, да и это бессмысленно. Нечего будет восстанавливать, если демоны одержат верх. Тем плевать, на каких руинах править, лишь бы наполниться магией живых людей. Никто не тратил ни капли, пытаясь остановить или предотвратить разрушения. Вокруг не было землян, прятавшихся в защищённых барьерами домах и зданиях.

Шерая не хотела калечить этот мир, но её желания не играли никакой роли. Даже если ничего нельзя будет восстановить, главное, что люди останутся живы. Остальное будет в её памяти, до которой никто больше не доберётся.

Если, конечно, от неё хоть что-то останется.

С каждый последующим ударом — и полученным, и нанесённым ею — что-то внутри Шераи ломалось. Её уверенность, всегда твёрдая, не вызывающая вопросов, медленно, но верно таяла. Уверенность даже не в силах, своих или других сигридцев, а том, что они продержатся достаточно времени, чтобы выиграть его другим. Одержать безоговорочную победу Шерая и не думала, не настолько же она глупа. Но убить как можно больше демонов и задержать тех, кто сильнее?

С этим она справится.

С этим она справлялась, пока демоны не стали нападать агрессивнее.

Поняв, что их давят если не числом, то умом, твари бросались вперёд по приказу сильнейших и из-за инстинктов, гнавших их на поиски пищи. В глазах, горящих голодом и безумием, ещё проскальзывали тени какого-никакого сознания, однако то окончательно угасло. Демоны начали бросаться на обнажённое оружие, яростно пытаясь дотянуться до сигридцев, и в итоге сами рвали и резали свои тела. Чёрная пена, пузырившаяся на обнажённых кривых клыках, одновременно прожигала плоть и сигридцев, не сумевших избежать удара, и других демонов, оказавшихся рядом.

Шерая, едва-едва отбившаяся от обезумевшего ноктиса, оставившего ей глубокую рану на левом предплечье, подскочила на ноги, бешено оглядываясь. Демоны точно из-за чего-то взбесились. Перемены витали в воздухе, тяжёлом, горячем, полном тошнотворного запаха крови и гнили. Магия, ослабевшая, но ещё вспыхивающая в моменты ударов, никак не могла отыскать тёмное создание, из-за чьего хаоса и сошли с ума остальные.

Как демону удалось подкрасться так близко? Почему никто его не заметил? Всех сильнейших — Ситри, Катона, Нуаталь, Тхай, Маракса, если тот вдруг объявится, Зепара с его любимчиком Хибаем — должны были взять на себя сальваторы и маги, выбранные коалицией. Про уранионов, вставших на их сторону, Шерая знала не больше остальных. Будучи реалисткой, она рассчитывала только на силы коалиции, но где-то глубоко внутри всё равно надеялась, что уранионы придут на помощь смертным.

Где-то глубоко, где от каждого удара, полученного и нанесённого ею, ломалась её сущность и дробилось сознание. В каждом отколотом кусочке — мысль или намерение, терявшие ценность и всякий смысл. Отработанные до автоматизма действия вдруг показались ей нелепыми. Собрать магию, отразить удар, поставить барьер, укрепить чары, полоснуть кинжалом? Не более чем глупость. Импульс умирающего сознания, слабого, не способного ничему противостоять.

Все действия — пустота.

Шерая оглядывалась, ища демона, подпитывающего своих сородичей хаосом, но находила только пустоту. Рыцари, ещё мгновения назад твёрдо державшие оружие, уже лежали на земле. Кровь растекалась под их пробитыми доспехами, отравленная ядом кожа плавилась. Шерая, взглядом зацепившись за одно из тел, не могла смотреть на него дольше нескольких секунд. Перед её глазами расплывался туман, и каждый раз, когда она пыталась сосредоточиться на другой точке, тот становился плотнее. В голове стоял звон, такой оглушительный, что перебивал и рёв демонов, и учащённое дыхание Шераи.

Всё вокруг стало напоминать ей кошмар. Ещё державшиеся на ногах сигридцы падали, будто фигурки на доске, сметённые резким ударом. Демоны, скалясь, крались к ней. Шерая пыталась следить за теми, что оказались ближе всего, но зрение подводило. Ногой нащупав брошенный кем-то меч, она быстро подняла его и едва не рухнула, когда выпрямилась. Меч оказался тяжелее, чем она помнила.

Слишком тяжёлый, чтобы удержать.

И кинжал, который она сжимала левой рукой, ноющей из-за отсутствующего мизинца и от глубокого укуса, тоже показался чересчур тяжёлым.

И тело — лишний груз, мешающий ей двигаться. Горящие мышцы, ноющие кости, бурлящая кровь, дарящие фантомное тепло и защиту сигилы, нанесённые на металл одежды заботливой рукой. Это не по-настоящему.

Мысль, едва-едва сформировавшаяся на границе сознания, отрезвила.

Всё в ней — тяжёлое тело, слабая магия, тянущее вниз оружие — на самом деле не настоящее. Наваждение, но наваждение совершенно пустое, потому что Шерая знала саму себя.

Демон пытался её одурачить.

Шерая уже не искала его среди взбесившихся тварей, не пыталась понять, не подкрался ли он к очередному трупу, чтобы вырвать из него остатки магии и напиться крови. Он отвлёк её, заставил захватить взглядом всё сразу, и в результате Шерая ничего не увидела. Только ощутила — то, во что заставил её поверить демон, пробравшийся ей в голову.

Шерая бросила меч, чувствуя, как мышцы отчаянно сопротивляются. «Это не по-настоящему», — упрямо думала она, сжав кулак, чувствуя, как сквозь пальцы сочатся песчинки хаоса. Не видя ничего из-за тумана перед глазами, Шерая сделала шаг. Под ногой что-то хрустнуло. Может, быстро сгнившая голова ноктиса, отброшенного ей ранее, или кость одного из сигридцев, вырванная демоном. Шерая не смотрела.

Зажмурившись, она сделала ещё один шаг, с усилием подняла левой рукой кинжал и полоснула им по костяшкам правой, пуская кровь.

Хаос взбесился в то же мгновение, когда Шерая, кинувший вперёд, ударила по лицу демона. Свежая рана на кулаке вспыхнула огнём, кончик рога царапнул прямо по кости. Боль мгновенно отрезвила, прогнала туман перед глазами.

Лицо демона перед ней стало ещё белее — от ужаса, когда он, пошатнувшись, заметил в её руке кинжал, — и окрасилось чёрным с алым, когда Шерая лезвием пробила ему глаз. Демон заверещал, отчаянно забившись, пытаясь оцарапать её и укусить. Резко повернув кинжал, Шерая выдернула его и снова вогнала уже в правый глаз.

Она сбила демона с ног и упала сверху, наносила один удар за другим до тех пор, пока лицо демона не превратилось в кровавое месиво, и быстро, не давая себе мгновения, чтобы прийти в себя, решительно отрубила ему голову.

На этот раз она совершенно точно сожгла её. Не слыша ни криков сигридцев, — ещё живых, борющихся, настоящий, а не бывших частью иллюзии, — ни рёва тварей, Шерая сидела на неподвижном теле демона, всё же поймавшего её сознание в ловушку, и смотрела, как сгорает его голова.

Сукин сын. Она правда думала, что убила его, а он, оказывается, заставил её поверить в это.

Шерая поднялась на ноги, пошатываясь, и от злости ещё пнула демона прямо по перерубленной шее. Та вспыхнула даже ярче, чем огонь, охвативший разбитую на части стаю ноктисов где-то в стороне — Шерая заметила сияние краем глаза. На несколько мгновений ей стало неважно, что происходит вокруг. В голове билась только одна мысль: как демон всё-таки захватил её сознание?

Неужели она настолько слаба?..

Если так, то от неё мало пользы. Времени, чтобы восстановить силы, у Шераи практически не было. Ей нельзя бросать это место до тех пор, пока они не будут уверены, что все демоны истреблены. И не у кого попросить о помощи — с появлением Дикой Охоты сигридцы частично ослепли и оглохли.

Магия, сводившая с ума демонов, будто сама сошла с ума. Шерая вовсе не отслеживала её потоки так же хорошо, как Николас, — он без лишней скромности говорил, что с естественной магией Второго мира для него это так же легко, как дышать, — и всё же могла уловить перемены.

То, что ей показалось странным в иллюзии, странным было и в реальности.

Демоны и впрямь начали сходить с ума — из-за магии, движение которой изменилось до невозможного.

Шерая стиснула зубы и глубоко вдохнула, успокаивая сердце. Кто из магов мог вызвать такой сильный сдвиг? Разве что сальваторы, про уранионов она старалась не думать. Если Дикая Охота вмешалась в битву, не исключено, что это привнесло хаос и в саму магию.

Не успев толком понять, как именно, Шерая услышала громогласный рёв.

Она вскинула голову, ища источник звука, и тут же кто-то сбил её с ног. Мелкий демон, с едва отросшими рогами, что торчали из-под спутанных тёмных волос, разъярённо шипел и бил её, вспарывая когтями кожу. Шерая, не ожидав от себя такого, тоже зашипела в ответ и полоснула кинжалом по его шее. Правой ладонью, кровоточащей, она быстро накрыла его лицо. Острые зубы царапнули внутреннюю сторону. Вспыхнул огонь, охвативший голову мелкого демона, и он завопил во всё горло.

Шерая хотела было оттолкнуть его, но провалилась вниз.

Земля просто исчезла — они с демоном рухнули в черноту. Он вцепился в неё, пропоров кожу почти у самой шеи, и едва не прижался всем телом. Огонь, ярко горевший ещё секунду назад, вдруг погас. Шерая, отбивающаяся от демона, попыталась ударить ещё раз, но магия не отозвалась.

Внутри неё всего за долю мгновения расширилась пустота.

Магия не угасла окончательно, иначе Шерая была бы мертва. Но и не отзывалась. Совсем.

Так же резко, как они провалились в брешь, — только это она и успела осознать, — они вылетели из неё где-то в другой части города. Здесь не было слышно рёва, только жалобный скулёж, такой далёкий, что его легко было и не заметить. Шерая приземлилась прямо на демона, совсем обезумевшего, и он тут же впился клыками её в плечо, раздирая куртку.

Ответить она не успела. Кто-то схватил её за воротник и отбросил в сторону, легко и быстро, словно она ничего не весила. Шерая упала прямо на разодранную левую руку, глухо вскрикнув от обжигающей боли. Чьи-то руки вновь коснулись её куда более заботливо, чем раньше, однако она исключительно на рефлексах забилась всем телом. Зрение поплыло. Шерая едва не откусила себе язык, пытаясь встать, но каждый раз падала обратно. Всё её тело, ослабшее, уже не поддерживаемое адреналином, дрожало. Похолодевшие пальцы отказывались двигаться. Своего кинжала она нигде не видела — и не могла проверить, не потеряла ли тот, что с каплей ихора.

Шерая лежала, практически не дыша, ничего не видя и чувствуя лишь разраставшийся холод, до тех пор, пока её взбесившееся сердце не пришло в норму. Руки — бледные, украшенные цветными рисунками — снова накрыли её ладони. Шерая сбито выдохнула, ощущая тепло.

Ей помогли подняться, поставили на ноги. Ещё пошатывающаяся, Шерая крепко держала руки своего спасителя.

Ещё до того, как она подняла взгляд, она узнала его. Встретившись с ней глазами, держащий её за руки Альтан будто молча бросал ей вызов. Ждал, не бросится ли она в атаку исключительно на выбитых на стенках черепа приказах — нападать на демонов и истреблять их.

Даже если бы она вдруг захотела, — а она, пусть и допустившая ошибку из-за слабости, вовсе не хотела, — напасть бы у Шераи не вышло. Её сил было недостаточно, чтобы излечиться, зато Альтан смог сделать это. Не полностью, конечно, но теперь она могла стоять на ногах.

— Спасибо, — сухо поблагодарила Шерая.

Альтан, сощурившись, словно не верил её словам и всё же ждал подвоха, в конце концов лениво улыбнулся, отпустил её руки и, обернувшись, рявкнул:

— Заканчивай!

— Да тут с приятным привкусом! — отозвался довольным голосом Данталион. Шерая, старавшаяся стоять прямо без чужой поддержки, недоумённо уставилась на вампира, на корточках сидящего возле уже мёртвого мелкого демона. Поднявшись, Данталион потянулся, хрустнул шеей и, довольно улыбаясь, принялся вытирать чёрный от крови рот. — Эй, Мур, скажи честно: это же твоя кровь, да? Мне понравилось! Дай ещё.

Альтан нервно рассмеялся.

Шерая сжала челюсти, запретив себе даже одну мысль о том, какой Данталион идиот. Нет времени. Куда мы не выкинула её брешь, неожиданно открывшаяся и затянувшая её внутрь, — да и из-за кого? — расслабляться было нельзя. Пусть перекрёсток, где она оказалась, и выглядел относительно спокойным, Шерая не верила этой тишине. Она, оглядываясь, видела тела сигридцев и демонов, тех, кто неподвижно замер, сев прямо на землю или привалившись к стенам зданий и побитых машин, словно так мог остановить мгновение и кровь, хлеставшую из ран. Шерая насчитала всего тринадцать человек, трёх фей, одна из которых бегала от одного пострадавшего к другому, и двух великанов, разошедшихся по разные стороны перекрёстка. На крыше десятиэтажного застыла крылатая демоница, но судя по тому, как она оглядывалась по сторонам, а на неё — никто, она была с Альтаном.

— Нет, я серьёзно, — Данталион, улыбаясь, бесцеремонно навалился на Шераю, уложив локоть на её плече. Ниже него всего на полголовы, если не меньше, ей вдруг показалось, что он слишком высокий. Лишь мгновением позже Шерая поняла, что, едва обретя уверенную стойку, она её тут же потеряла и рухнула бы, если бы Данталион как ни в чём не бывало не обнял её за плечи, продолжив: — Такая сладкая! Всего пара капель, а я уже возбудился. Ты же не откажешь, да?

— Отвали, — процедила Шерая, попытавшись ладонью оттолкнуть его лицо, оказавшееся слишком близко. Ей показалось, будто с глазами Данталиона что-то не так, — они всегда были яркими, светились либо весельем, либо яростью, — но заметить, что именно, Шерая не успела. Улыбаясь, Данталион немного отклонился назад, слизнул кровь с её ладони и, милостивые боги, издал звук, похожий на урчание.

Шокированная, Шерая посмотрела на Альтана.

— Он наглотался крови демонов. Больше, чем обычно, — поспешил уточнить он, смотря на Данталиона, тянущего язык к ладони Шераи, как на умалишённого.

— Он всегда пьёт больше, чем обычно, — возразила она, со всей силы отпихнув вампира от себя. Он, качнувшись, словно пьяный, мгновенно вернулся на место. — Отвали, Данталион!

— Не настолько много, чтобы стать... таким. Полагаю, его организм не успевает перерабатывать столько крови, так что он отчасти отравлен. Несмертельно, конечно, но ещё... — Альтан замялся и, прикрыв глаза, обречённо закончил: — В каком-то смысле он под кайфом.

— Какого...

По спине Шераи пробежали мурашки, когда Данталион, уложив подбородок на её плече, прижался ближе и провёл языком по ране, оставленной демоном совсем рядом с шеей. Проясняющееся сознание вновь опустело. Лишь после, когда Данталион сделал это ещё раз, урча, — милостивые боги, он действительно урчал! — Шерая, отмерев, вцепилась в его плечи и снова оттолкнула. Сняв с пояса кинжал с каплей ихора, она грозно нацелила лезвие в грудь Данталиона и обратилась к Альтану:

— Ты же мог привести его в чувство?

— Он уже приходит в чувство, — сощурившись, уточнил Альтан. — Было ещё хуже. Демонов оказалось много, ещё и Дикая Охота... Он сцепился с каким-то Охотником, когда тот вылез хрен знает откуда, но потом тот сбежал так же неожиданно, как и появился.

— Охотник? — напряжённо переспросила Шерая, совсем немного отведя руку, чтобы лезвие не пропороло Данталиону порядком изодранную футболку с курткой, но тот всё равно приблизился, посмеиваясь. — Кто-то уже видел Катона?

— Лично — нет. Твайла говорила с несколькими драу — они учуяли его недалеко от пляжа, но туда сейчас бегут все демоны.

Даже не зная всей картины, явно успевшей множество раз измениться, Шерая знала, почему — там были сальваторы Ситри. Если, конечно, демоница ещё не сбежала, а сальваторы не бросились за ней.

— Хаоса и магии так много, что они влияют друг на друга сильнее обычного. Не знаю, чем там занимаются другие уранионы, но Гаап соизволил ответить мне: сказал, что Эквейс последовал в карман между мирами за Нико и Нуаталь.

— Думаешь, это из-за Движения? — с сомнением уточнила Шерая. Потенциал магии Николаса ей не был известен, и рядом не было Сиония, чтобы спросить, возможно ли подобное в принципе. Но если Фортинбрас был уверен, что в случае масштабных разрушений сможет обратить их вспять с помощью Времени, почему Николас не может сделать что-то настолько же невероятное?

— Я уже ни о чём не думаю, кроме того, что вся эта хуйня меня знатно задолбала.

Шерая почти улыбнулась, соглашаясь с ним, если бы Данталион, вялым взмахом руки не отпихнув её руку с кинжалом, опять не приблизился.

— Как ты меня...

Данталион повалил её на землю и рухнул сверху, прикрывая её голову своей рукой. В челюсти, ударившейся по асфальту, до ужаса больно щёлкнуло. Шерая напряглась всем телом, готовая скинуть вампира с себя, но услышала рычание.

С каждым ударом сердца оно множилось, будто на них неслась огромная стая ноктисов.

Данталион встал, слабо вцепившись в руку Шераи, но поднять её следом у него не хватило сил. Она сама подскочила, подобрав выпавший из руки кинжал, и приготовилась к атаке. Совсем рядом с местом, где они стояли мгновение назад, была вонзившаяся в землю чёрная стрела.

Демоница с крыльями, наблюдавшая за всем с высоты, сорвалась и полетела к другому зданию. Там, на открытом балконе, стоял Маракс, лениво навалившийся на стеклянное ограждение. Поймав её взгляд, он широко улыбнулся и приветливо взмахнул ладонью.

Шерая успела заметить несколько Охотников, прятавшихся по крышам, а Альтан — выругаться на языке демонов, когда на них хлынул град стрел.

***

Они снимали комнату в доме крайне вредной старухи, которую он терпеть не мог. Втроём в ней было бы тесно, если бы они проводили в ней больше времени, а не просто спали.

Тереза и Беатрис ложились в одну кровать и укрывались одним одеялом, прижимаясь друг к другу, чтобы согреться. Данте всегда спал на полу, закутавшись во второе одеяло, которое было немного толще и теплее. Подушку ему заменяла смятая одежда. Однажды он, разругавшись с жадной старухой, просто украл подушку из другой комнаты, но Тереза заставила вернуть её.

Хоть не извиняться перед старухой — и на том спасибо.

С ней у Данте никогда не складывалось нормального разговора. Она называла его невоспитанным грубияном и бандитом, считала, что он, как мужчина, должен заботиться о Терезе и Беатрис, и в то же время открыто заявляла, что он ни на что не годен и людям должно быть стыдно принимать его на работу. Данте и не работал толком: перебивался тем, за что умудрялся ухватиться, и не сдерживался, если вдруг его пытались обмануть. Десятки раз его вышвыривали на улицу, оставив без денег. Сотни раз он получал меньше того, что действительно заработал. Тысячу раз слышал, что он должен получить образование, чтобы найти достойную работу.

У них не было денег, чтобы оплатить ему учёбу. Данте даже читал плохо, писать и вовсе не умел. У Терезы, старшей из троих, не хватало времени и сил, чтобы обучить его и Беатрис. У неё и на себя практически не было времени — Тереза постоянно работала и порой, если удавалось договориться, брала частные заказы, пусть и скромные.

Беатрис, как бы ни старалась, как и Данте не могла долго удержаться на одном месте. Но, в отличие от него, она научилась умасливать вредную старуху и стала её любимицей из всех, кто снимал комнаты в её доме. Беатрис практически в одиночку поддерживала в нём порядок, — да так идеально, что старуха могла придраться лишь в семи случаях из десяти, — и даже добилась разрешения готовить на хозяйской кухне. Туда старуха никого не пускала, а Беатрис пустила — сказала, что пироги у неё получаются чудесные, и что если Тереза вдруг будет задерживать оплату, то один такой пирог может сдвинуть срок на день.

— Это очень щедро с моей стороны, юная леди, — строго сказала старуха, когда Беатрис, обычно кроткая и послушная, осмелилась спросить, почему только на день.

Данте ненавидел эту ведьму. Он искренне считал, что она — чудовище в обличье человека, выползшая из ада, чтобы терзать смертных. С тех пор, как она согласилась сдавать им комнату, Данте преследовали одни неудачи. Он старался лишний раз не сталкиваться со старухой, но если это случалось, ему казалось, будто она своими маленькими как пуговицы глазами пытается прожечь в нём дыру. Старуха вечно находила, в чём бы его обвинить — по её мнению, даже в скрипящих дверях виноват был только он и никто другой. К ещё двум парням, живших этажом выше, она была куда благосклоннее, хотя один из них уж точно был бандитом.

Данте терпел всё придирки старой ведьмы, потому что знал — им некуда идти. Из прошлой квартиры, маленькой, но имевшей аж две комнаты и кухню, их выселили после того, как Данте разбил лицо владельцу, настойчиво требовавшего внимания Терезы. И после, когда она в слезах извинялась за его поведение, говорила, что он ничего не понимает, и намеренно убавляла ему пару лет, словно могла выдать за ребёнка, Данте кинулся на владельца ещё раз и сломал ему руку.

Пусть теперь они жили в одной комнате, за которую отдавали больше требуемого, Тереза, по крайней мере, в безопасности.

Данте в это верил.

Правда верил.

Он думал, что сможет найти хорошую работу, которая поможет содержать всех троих, пока Тереза и Беатрис не найдут себе мужей. Они красивые, умные — он же не мог быть единственным, кто видел это? — и наверняка легко очаруют любого. Тереза говорила, что все мужчины — лжецы и лицемеры, но Данте всё равно верил в лучшее. Если они удачно выйдут замуж, то больше не будут вынуждены заботиться о нём.

Он пусть и младший в семье, но всё же мужчина. Ему уже шестнадцать — он достаточно взрослый, чтобы не зависеть от двух старших сестёр, пусть все эти годы они и держались вместе и никогда не разлучались.

До тех пор, пока его не нашла Кемена.

Данте порой видел её на их улице и знал, что она живёт неподалёку, но не более. Ничего об её семье или родственниках он не слышал, да и не интересовался особо. Ему было важнее любыми способами избежать попадания на войну, что, по правде сказать, Данте удавалось в основном чудом.

Много позже он думал, что лучше бы оказался на войне. Может, тогда бы Тереза и Беатрис выжили.

Кемена, как она рассказала позже, приметила их троих сразу. Пыталась выяснить, не покажут ли они, что знают о магии и хаосе, не пообщаются ли с драу будто бы тайком. Она посещала места, где работал Данте и откуда его выгоняли, навещала текстильную фабрику, где работала Тереза, и даже соблазнила одного из молодых людей, живших этажом выше, чтобы он рассказал всё, что знал них. Вскоре она стала навещать и старуху, с которой прекрасно поладила. Только из-за этого Данте следовало догадаться, что и Кемена была чудовищем, вылезшим из ада.

Не демоном. В феврале тысяча восемьсот тринадцатого года он ещё ничего не знал о демонах, а магия для него была лишь в том, как Беатрис удаётся каждый день задабривать вредную старуху готовкой и уборкой, а Терезе — просыпаться и говорить им, что их ждёт отличный день.

Тот день не был для Данте отличным. Он был последним — не потому что его выгнали из порта, где он проработал почти три недели, а потому что тогда старуха встретила его на пороге дома с омерзительной улыбкой и сказала:

— Вот тот мальчик, о котором я вам говорила.

Данте, слишком удивлённый её ласковым голосом, не сочетавшимся с жестокостью на лице, так и замер в коридоре. Мгновением позже он заметил, как Кемена вышла из гостиной: в дорогой одежде, какую он видел только на витринах магазинов и какую мечтал однажды купить Терезе, с блаженной улыбкой на губах и надеждой во взгляде, обращённом на него.

Странность Данте заметил позже. В доме, где всегда был хотя бы далёкий шум шагов или скрип половиц, стояла тишина.

Он не успел спросить, что от него требуется, — вдруг старуха хотела снова заставить его что-то починить? — не успел понять, где Беатрис. Кемена приблизилась быстро, как ветер, будто юбки ничуть ей не мешали, и накрыла его лоб ладонью.

Тот день был последним для Данте и первым для Данталиона, что он понял лишь месяцы спустя.

И он знал это сейчас, но этого было мало.

Так же, как в тот день, он ощутил мигом охвативший его тело страх, который не давал пошевелиться. Мышцы ещё терзало огнём боли: там, где когти и клыки демонов коснулись его, где хренов Охотник прошёлся своим оружием, таким же чёрным, как хаос. Боль напоминала ему, что он Данталион — он на перекрёстке бульвара Сансет и улицы Альварадо, докуда сумел проследить за напавшим на них Охотником. Альтан был рядом, как и Шерая, вывалившаяся из бреши. Даже опьянённый и одновременно отравленный кровью демонов, Данталион это осознавал.

Маракс, этот сукин сын, всего лишь играл с его сознанием так же, как сделал это со Стефаном, когда тот стал вратами.

Однако Данталион не мог сопротивляться. Для того, чтобы вырваться из иллюзии, созданной хаосом, мало осознавать себя и происходящее. Ничего толком не смыслящий в магии и отрицающий, что у него не всё в порядке с головой, Данталион всё же понимал, что этого недостаточно. Нужно что-то большее. Магия мощнее или хаос нестабильнее, чтобы тот нарушил идеально созданную Мараксом картинку. Боль такая сильная, что разорвёт тело, насильно вернув его в реальность. Несгибаемая воля.

Ничем из этого Данталион не отличался. И боль, которую он испытывал, рвала не тело, а сердце — все двести лет с тех пор, как Кемена, приметившая всех троих, забрали их для экспериментов.

В тот день — или дни спустя, он так и не нашёл ответа на этот вопрос — он очнулся в сырой холодной камере, где пахло кровью. Он кричал, требовал выпустить его, пытался выбраться сам, но ничего не добился. Паника душила, ощущение, что кто-то постоянно наблюдает из темноты, простиравшейся на железными прутьями, не отпускало. В какой-то момент, который он упустил, появился поднос с едой. Данталион был уверен, что никто не приходил, и решил было, что начал бредить.

К еде он не притронулся, хотя жутко хотел есть. Желудок скручивало от голода, но страх был сильнее. Вдруг там яд?

Часы и дни спустя он всё ещё был в камере и не притрагивался к еде. Та менялась: каким-то необъяснимым образом на подносе появлялись разные блюда. Данталион, едва сохранявший остатки разума, замечал это по запаху, который отчего-то стал лучше.

Сколько прошло времени с тех пор, как его бросили здесь, и до момента, когда пришла Кемена, он не знал. Но так же, как двести лет назад, он прижался к стене, совсем как раненный зверь, испугавшийся огня. Кемена принесла с собой свет и тепло.

Тогда Данталион впервые увидел магию, а после — чистый хаос, исказивший его.

Он хотел забыть. Хотел так сильно, что трясся всем телом, которое слуги Кемены и Махатса волокли по тёмному коридору, освещённому лишь магией, рыдал и умолял. Он просил Маракса прекратить, кричал во всё горло, но слышал совсем другие слова — те, что слышали его похитители и мучители.

Данталион, отличавший реальность настоящего и прошлого, начал путаться. Боль от ножа, которым Махатс вскрывал его руки, вспыхивала в том же самом месте, где царапнули когти демона, из-за чего он думал: может, ему показалось? Может, на самом деле его режут прямо сейчас, оставляя на коже символы, значения которых он не знал, и пачкая его тело чёрным песком, который приставал будто намертво.

Дёсны болят из-за того, что внутри словно что-то растёт. Неразборчивый шёпот во тьме, появляющийся лишь в моменты, когда Данталиону в бреду казалось, будто он видит звёзды, не зов древнего, а игра измученного разума. Еда, которую запихивают насильно, имеет вкус пепла и гнили. Вода слишком густая, чтобы быть водой. Железная. Кислая.

Не такая сладкая, как привкус, который он помнил.

Или ему это всего-навсего показалось?

Ему казалось, или Кемена будничным тоном рассказывала, скольких ещё молодых людей, которых приметила в Неаполе, с помощью магии, денег и шантажа уберегла от армии, чтобы не лишиться материала для будущих исследований?

Ему казалось, или Махатс жаловался, что два новых объекта, двадцати двух и двадцати одного года, всё же им совсем не подходили?

Ему казалось, или где-то в коридорах, по которым его тащили, когда выводили из камеры, слышались знакомые голоса?

Ему казалось, или тени у стен становились плотнее, а запах крови — всё отчётливее?

И соблазнительнее.

Где-то звучал гулкий смех, заглушавший крики. Высохшие слёзы до сих пор обжигали щёки. Он привык к боли, запаху крови, двум голосам, мужскому и женскому, звёздам, что прятались в кромешной тьме, пристальному взгляду, ощущению, что что-то острое касается его черепа изнутри, холоду и одновременно жару.

Спустя время всё потеряло для него всякое значение. Вес цепей больше не чувствовался, знакомые голоса затерялись в незнакомых, ставших единственными. Он двигался, когда ему приказывали, открывал рот, где появились острые клыки, когда приказывали, и не ел до тех пор, пока ему не приказывали.

— Убей её, — сказал женский голос, и он, ничего не осознавая, бросился на тело перед собой.

Просто тело. Неважно, кто это.

Всего лишь тело.

Тогда Данталион думал, что тело. Сейчас, зная, что Кемена и Махатс проверяли его контроль и то, не пробудятся ли уснувшие инстинкты и воспоминания, которые они подавили, глубоко внутри он кричал, требуя самого себя остановиться. Не приближаться, не трогать, не обнажать клыки. Нет, нет, нет.

Нельзя, нельзя, нельзя.

Он не мог навредить Беатрис.

«Не трогай её! — вопил Данталион сквозь слёзы, отдалённо слыша всё тот же гулкий смех. — Не трогай! Нет! Стой! Закрой рот! Хватит!»

Беатрис рыдала, когда он бросился на неё и прокусил ей шею. Она отбивалась, умоляла его остановиться, звала по имени, которого он не узнавал, но с каждым мгновением становилась всё покорнее. Её тело, слишком хрупкое для двадцати одного года, такое лёгкое, что шестнадцатилетний Данте без усилий поднимал её, сломалось в его руках. Хрустнули кости, голова запрокинулась. Из разорванной шеи фонтаном брызгала кровь. Он, следуя гремящим в сознании приказам, сжимал её всё крепче, пока чей-то тихий встревоженный голос без остановки звал:

— Данте, Данте! Данте, не надо, стой!

В плохо освещённой комнате не было Данте, только Неапольский, которому болью и хаосом вбили послушание и покорность. Но голос упрямо звал, пока он пил кровь Беатрис:

— Данте! Пожалуйста, хватит!

— Не слушай её, — полным восторга голосом сказала Кемена. — Она только наблюдает, не слушай.

— Ешь, — приказал Махатс.

Неапольский, сомкнув челюсти на шее трупа, вырвал кусок плоти и проглотил его. Вкуса он не ощутил.

— Данте!

— Ешь!

— Данте!

— Ешь!

— Пожалуйста, Данте...

— Ешь! — рявкнул Махатс.

Он поднялся от изломанного тела — от месива из крови, костей и плоти, не имевшей вкуса — и повернулся к источнику встревоженного голоса. В той стороне что-то грохотало. Что-то, похожее на металл.

— Цепи, должно быть, — шепнул ему голос из тьмы. — Те, которыми они сковали вас, детей магии и хаоса. Неужели ты не попытаешься их сбросить?

Он шагнул вперёд, облизав губы и проглотив собранную кровь.

— Данте, пожалуйста, не делай этого... Данте, не надо!

Рычание, крик и хруст костей раздались одновременно.

— Ешь, — в один голос приказали ему Кемена и Махатс, тогда как тьма вкрадчиво прошептала:

— Сбрось цепи. Позволь мне станцевать на их костях.

Он двигал челюстями, отдалённо чувствуя, как руки — гораздо сильнее, чем предыдущие — бьют его, пытаются оттолкнуть, царапают кожу. На этот раз кровь была слаще, но всё ещё не такая сладкая, как другая, которую он пробовал до этого.

Или намного позже?

Он не помнил. Голоса приказывали есть, шёпот — бунтовать, а бесконечное «Данте-Данте-Данте» — стихать. Он остановился лишь после того, как те же голоса приказали ему отступить от тела, ещё шевелящегося. Разорванная грудная клетка едва-едва поднималась и опадала, но карие глаза уже стали блеклыми. В них было что-то знакомое. Так же, как в других глазах, которые окончательно закрылись.

Ему нравился этот цвет. Где-то глубоко внутри, куда не добрались холодные ловкие пальцы, державшие такие же холодные лезвия, куда не мог пробраться чужой извращённый разум, жаждущий страданий, он знал, что в тот момент ему нравился этот цвет. И их улыбки — Господи Боже, какие у них были улыбки — и их смех, и голоса.

У них были чудесные голоса.

— Сбрось цепи. Покажи мне, из какой ты крови.

Двое, мужчина и женщина, чьи имена он забыл, подошли ближе. Она остановилась у изломанного тела, больше напоминавшего месиво, он — у тела, лежащего возле стены. В руке, замершей совсем близко к разодранной груди, что-то блестело.

Он и не понял, как приблизился на несколько шагов. Мужчина с женщиной молчали, рассматривая тела, а он смотрел на блеск серебра в крови и вырванной плоти — на единственную драгоценность, что осталось у неё от прошлой жизни.

Помимо их.

Он не считал себя верующим. Не молился, как они. Если бы Господь Бог действительно любил людей, Он бы не оставил их троих, вынужденных не жить, а выживать.

Но Тереза молилась. До самой смерти, которую ей принёс Данте.

— Я хочу танцевать, — шепнула ему тьма.

В тот самый момент, когда она накрыла их и тут же вспыхнула сотнями звёзд, родился Данталион.

Много позже он остался совсем один и просидел в темницах так долго, что все оставленные им трупы успели сгнить. В первое время он пил кровь чудовищ, которых никогда прежде не видел — он бы и не прикоснулся к ним, но голод душил, а неразборчивый шёпот во тьме, где мерцали звёзды, словно требовал ни в коем случае не умирать. После кровь, вкус которой был терпим, стала отвратительной, вызывала тошноту и галлюцинации.

Он перестал пить. Не искал еды, воды и выхода. Лежал там же, где его когти оставили глубокие борозды в камне, где мужчина и женщина кричали, отчаянно требуя его подчиняться, и где он почти убил их. Они сбежали, но он остался. Лежал, протянув изуродованные руки к костям, и ждал, когда тьма вновь озарится сотнями звёзд, которые укажут ему путь.

Его нашёл высокий мужчина с бронзовыми глазами, горевшими магией, который представился как Стефан, вывел его из тьмы и привёл в дом со сладко пахнущим садом.

Вот только в Неаполе не было таких садов.

И Данте уже шестнадцать — ему пора было найти нормальную, хорошо оплачиваемую работу...

— Как же ты меня задолбал!

Порой его выгоняли с работы, перед этим дав пощёчину. Данте и сейчас чувствовал, как горит его щека, пока крался по коридору дома к комнате, в которой спал вместе с сёстрами.

— Ну же, проснись!

Тереза каждое утро говорила, что их ждёт отличный день. Она вставала первой, проверяла, что Беатрис и Данте выглядят прилично, и бежала на работу. Беатрис спускалась готовить пирог, ведь день оплаты был уже завтра, а нужной суммы у них до сих пор не было. Данте врал, что он совсем не голоден, но на работу бежал через рынок, где научился воровать свежий хлеб, о чём никогда не рассказывал сёстрам.

— Вставай!

Пару раз его грабили — те, кто был крупнее и сильнее, кому нравилось смотреть, как он пытался подняться и вернуть украденные деньги.

— Очнись!

Всё заканчивалось садом и начиналось зданием, которое он не мог назвать домом.

Пироги Беатрис были со сладковатым прикусом, какой был у крови Терезы. Они обе кричали так же громко, как люди, выгонявшие его с работы. Улыбка Кемены была яркой, мечтающей, и когда она навещала старую ведьму и сплетничала с ней, и когда вскрывала его тело, ища в нём что-то.

Кровь наполняла его рот.

Сладкая, сладкая кровь, дурманящая сознание.

Данталион впился в плоть, сочившуюся кровью, слепо ухватил её руками и едва не застонал от блаженства. Нечто жгло лицо, щёки горели, будто по каждой ударили не меньше десятка раз, но он пил, и сладкая кровь прогоняла реальность прошлого, наполнявшую его ужасом. Не было больше ни гулкого смеха, ни танцев на костях под светом звёзд. Не блестело серебро маленького креста, испачканного кровью, и хрупкое тело не пыталось вырваться из его рук.

Данталион подался вперёд, желая ещё крови, — немного, всего несколько капель, чтобы они вернули ему контроль, — но тут его наотмашь ударили по лицу.

На этот раз боль действительно отрезвила его. Часто дыша, Данталион прижал ладонь к правой щеке и поднял взгляд. На его груди сидела Шерая, державшая над лицом левую руку — ту, к которой он ластился, как кот, когда был опьянён и одновременно отравлен кровью демонов.

— Долбанутый, — зло бросила Шерая.

— Меня сейчас вырвет, — хрипло предупредил он.

Она успела только вскинуть брови, как Данталион, спихнув её с себя, перекатился на живот и исторг почти всё, что успел выпить. Его рвало до тех пор, пока в желудке совсем ничего не осталось, и даже тогда не отпустило. Данталиона трясло, слёзы застилали глаза — впервые за очень долгое время он чувствовал себя так отвратительно, а с тех пор, как он стал вампиром, такое случалось крайне редко.

В голове словно щёлкнуло, когда он вспомнил, что из-за хаоса становился вампиром снова и снова, не способный вырваться из бесконечной петли, что замкнулась в его разуме.

Данталиона снова начало тошнить.

— Да в тебе уже ничего нет! — рявкнула Шерая и, что поразило его, едва не заставив испуганно замереть, провела ладонью по его спине. Данталион отчётливо ощутил тепло её руки сквозь разодранную футболку — куртку он где-то потерял.

— Просто чтобы ты понимала, — между болезненными спазмами, которые скручивали всё тело, выдавил он, — кровь у тебя правда вкусная! Повторим в более подходящий момент?

Шерая молча продолжила гладить его по спине.

Спустя несколько минут, не меньше, он обессиленно рухнул на спину, предусмотрительно отползя подальше от зловонный массы, которую исторг. Шерая, такая же измождённая, села рядом, вытянула ноги и опустила плечи.

— Я ни хрена не понимаю, — едва слышно признался Данталион. Понимал он, на самом деле, достаточно, но признавать этого не хотел.

— Маракс поймал нас в ловушку, — устало пробормотала Шерая в ответ. — Мы с Альтаном вырвались, но ты застрял.

— Охотники?..

— Не знаю. К ним присоединились ещё демоны. Я хотела открыть портал, чтобы увести раненых, но магия... — она остановилась, нахмурилась, провела дрожащей рукой по спутанным волосам, выпавшим из хвоста, утёрла кровь с левого предплечья, в которое он минуты назад впился, и только после продолжила: — Магия ведёт себя странно. Порталы ведут не туда, куда нужно, будто само пространство...

Шерая замолчала и пустым взглядом уставилась куда-то в сторону. Данталион, слишком измученный, напуганный и ненавидящий себя за то, что сотни раз пережил заново, даже не пытался изучить, где они оказались. Есть ли рядом другие сигридцы или демоны, где Альтан, не прячутся ли поблизости несчастные земляне, не затаился ли где-то Маракс, из чьей хватки они вырвались. Ему было плевать.

Данталион раз за разом возвращался в Неаполь, оттуда — в темницы, из них — к Терезе и Беатрис, у чьих костей лежал до тех пор, пока его не нашёл Стефан. Всё, что он прятал глубоко внутри, там, где Кемена с Махатсом ничего не смогли изменить, Маракс вытащил на поверхность. Он не был так силён, как Карстарс, Третий говорил об этом. Он играл с сознаниями, но так, что те сами восставали против людей.

Данталион это знал, потому что тысячи раз просыпался из-за одного и того же кошмара, а каждый последующий день убеждал его в одном.

Всё случившееся было исключительно его виной. И то, что он попал в ловушку Маракса, из которой не мог выбраться сам, было его ошибкой. Он слишком слаб. Слаб, глуп, беспомощен, отвратителен, ужасен, чудовищен. Он — уродливое создание, сгубившее единственных, кто был ему дорог.

— Ты... что-нибудь видела?

Данталион не знал, что сделает, если она ответит «да». В туннелях под Монреалем, когда Минерва с помощью хаоса воссоздала лишь небольшую часть прошлого Данте, он обезумел. Шерае пришлось рисковать жизнью, чтобы спасти его, а после он сорвался на неё и как лидер коалиции угрожал казнить за неподчинение приказам.

Как это, оказывается, глупо. Никакой он не лидер коалиции. Не вампир, первый из всех и тот, кто помогал новообращённым столько лет, защищая их и от демонов, и от коалиции, где находились безумцы, думающие, что они такие же твари.

Всего лишь шестнадцатилетний мальчишка, ночами втайне молившийся, чтобы у его сестёр всё было хорошо.

Шерая долго молчала, словно раздумывала, стоит ли говорить ему правду, и в конце концов выдохнула:

— Нет. У меня было своё, у тебя — своё.

— Хорошо. То есть паршиво, — с кривой улыбкой исправился Данталион. — Паршиво, но хорошо.

Всё ещё улыбаясь, он посмотрел на неё, а когда полились только высохшие слёзы, закрыл лицо руками и завыл во всё горло.