Штиль [Закончен]

  Она лежала на кровавом ложе, молчащая и недвижимая. Уста, которые он столько раз покрывал поцелуями, посинели, а кровь на них запеклась. Изумрудные глаза устремились вверх и из них медленно текли слёзы, скатывавшиеся по холодеющим впалым щекам. 

- Рада… - произнёс Дракон, и имя хлестнуло его, будто плеть. 

- У тебя есть дитя. Исполни её волю: она велела тебе идти к людям, - сказала Атропа, заворачивая хнычущего ребёнка в чистые белые ткани. Он не ответил, всё ещё держа в своих ладонях прохладную белую руку. 

- Это ты виновата во всем…

- Ты и без меня знаешь, что это не так, ящер. Моей вины в смерти твоей Суженой нет. Она умерла бы на острове, коли не принёс бы ты её сюда. И ты на камнях увидал бы её распростёртое тело. Дитя дракона под силу выносить не всякой земной женщине. Неспроста ваши дети рождаются из пепла и крови, а не из женского чрева. Времена, когда были принцы-драконы, прошли. Тогдашние повитухи, знавшие секрет удачных родов, поумирали. А с ними и их тайны. Твоё дитя сильно, как ты. Но она, - провидица кивнула на лежащую Раду, - всего лишь человек. Она любила тебя и пошла на смерть, чтобы родить тебе дочь. Исполни же её последнюю волю – иди с дочерью к людям, - Дракон не повернулся к ней, он даже не взглянул на дитя, шевелящееся в руках колдуньи. 

- Бери её, - молвил он наконец глухим голосом, - коли желаешь. Хочешь – отдай людям. А хочешь – сбрось со скалы. На всё твоя воля. 

- Как можно? Она – твоя плоть и кровь… Что за речи такие? Как…

- Забери её, ведьма! – взъярился Дракон, напустившись на женщину, - убери с глаз моих! Не желаю ни видеть её, ни слышать! В былые времена Рада звала меня чудовищем, но истинное чудище на руках твоих, - с ненавистью он ткнул в сторону девочки, зашедшейся в плаче, - я всегда берёг её. Потому что любил. Я лелеял её и делал всё, чего желала она. А теперь… То, что я произвёл на свет, хуже дракона. Не хочу знать её. Пусть растёт вдалеке. Пусть сеет зло и творит чёрные дела свои там, где меня нет! 

- Ты будешь жалеть об этом, ящер. Всю свою оставшуюся жизнь. 

- У меня более нет жизни. Убери её, коли не хочешь, чтобы я сжёг тебя вместе с этим чудовищем, - с этими словами Дракон поднял Раду на руки и вышел вон. 

***

      Она показалась ему такой лёгкой, как никогда прежде. Будто пушинка. Он не часто брал её на руки. Если бы она ожила в его объятиях, он никогда бы не разжал их. Белая кожа становилась твёрже и холоднее… 

      Ящер осторожно нёс её в своих когтях, взмахивая перепончатыми крыльями над волнующимся тёмно-синим морем. Может, бросить её в пучину? А потом – сложить крылья самому да отправиться следом. Чтобы вместе лежать им на подводном ложе целую вечность. В глазах потемнело, и Дракон замахал крыльями, чуть не рухнув в море. Нет, она – дочь севера. И должна быть погребена по своим обычаям. Она - человеческая дочь, какой бы прекрасной, премудрой и храброй ни была. 

      Рада однажды рассказывала ему, что всех людей её поселения хоронили в земле, обряжая перед тем в лучшие одежды. Это казалось Дракону странным. Нередко он даже смеялся над их обычаями. А теперь… Он сам должен их соблюдать. 
Остров-череп встретил их потемневшим от прошедшего дождя. С камней и скал в море ручейками стекала воды, точно слёзы, цветы в маленькой рощице ещё не раскрылись, а птицы – не пели. В горницах всё оставалось по-прежнему: оставленная Радой раскрытая книга, откинутый угол покрывала на ложе, на котором ещё прошлым утром лежала она, живая и тёплая. 

      Дракон омыл её тело в ручье, где прежде Рада любила купаться и слушать пение птиц в солнечные дни. Он обрядил её в алые шелка, расшитые золотом и заплёл рыжие волосы в тугую косу. Руки её почти не гнулись – кожа превратилась в белую-белую, будто в мрамор. Уста – прежде сладкие, как мёд, стали синеть, и после обратились в пурпурные. Дракон зачарованно смотрел на них, наливающиеся ядом. 

      Смотрел, как там собирается смерть. Запечатлеть бы на них поцелуй, чтобы потом забыться на веки. Он наклонился ближе, но вдруг ощутил пугающий замогильный холод. И в ужасе отшатнулся. А потом – обернулся ящером и снова взмыл в вечернее небо. 

      Не должна Рада покоится на драконьей земле, где только слёзы и кровь убитых Невест, будь они дважды прокляты. Она всегда хотела к людям. И потому Дракон отнёс её на тот остров, который приютил их в Штиль, на котором вновь вспыхнула их страсть. 

      Быть может однажды несчастные, попавшие в шторм, выберутся на берег. Они увидят и поляну, и хижину… А, быть может, зайдут так далеко в диковинные джунгли, что дойдут до маленького ручья и цветущего белыми цветками дерева, у корней которого нашла свой покой Рада. 

      Дракон сидел у её могилы, не решаясь начать бросать землю. Он запечатлел на её челе поцелуй – прикоснувшись губами к холодному и сухому лбу. А после долго смотрел на лицо, сверкавшее белизной вокруг бурой земли ямы. 

      Он провёл несколько дней у невысокого холма, стоя, будто статуя. И никогда прежде не чувствовал себя таким одиноким. Всё живое точно ушло, покинуло и улетучилось куда-то. Мысли, одна мрачнее другой, роились в его голове. Дракон – не человек. Он должен был сжечь её на алтаре ещё тогда, много лет назад. Пока она не заговорила с ним, пока не встретилась с ним своими дивными изумрудными глазами. Так делали Великие Предки. То-то теперь смеются они над ним, самым жалким, последышем Рода. Взлететь бы сейчас, а потом – сложить крылья…

      Он взмыл в небо, ловя разноцветные ветры: багровые и красные, чёрные, синие, золотые. Летел и не замечал их, потому как все видел, все знал… Рано ему умирать. Пусть родится Сын. Родится, дорастёт до того, чтобы стать драконом, а там будь, что будет. Там можно и на дно. Но сначала – Сын. Для того нужно ещё взять Невесту. Быть может, и не одну. Пусть будет Сын. Пусть эти проклятые девки с чёрными костями получат своё.

      А перед глазами стояла она. Рада. 

      Ящер поднял вверх массивную голову и исторг из глотки рёв, от которого содрогнулось и море, и небо. Столько боли и безысходной тоски было в нём. В этом чудовище, полюбившем дочь племени человеческого. 

      Дракон взмахнул крыльями и устремился на север, туда, где лежали снега, где возле чёрной воды озера стояло маленькое поселение. Тамошние люди никак не переменились, расхаживая в тёмных лохмотьях, замотанные до самых глаз. Всё те же грязные бревенчатые дома, кислые женщины, суровые мужчины, жестокие дети. 
Провались вы все пропадом, мелькнуло в мыслях Дракона. Он без жалости полыхнул Огнём. Чтобы ни щепочки от вас не осталось. Чтобы не родилась промеж вас более девица, что сумела бы полюбить чудовище. 

      Люди бежали и кричали, горели в своих домах, горели на улицах. И всюду полыхал пламень. Из одного дома выскочила оборванная старуха с седыми космами. Бросила в горящей избе своих внуков да правнуков, а сама, немощная, на обе ноги хромая, рвалась шкуру свою спасти. Порыв ветра сорвал с её головы платок, и Дракон узнал в ней безобразную Далину. 

      Поделом тебе, подлая. И старуха исчезла, корчась в языках пламени. 

      Исступлённые жрицы-вороны кричали, потрясая костлявыми руками. Дракон без жалости сжёг и их. Оставил он напоследок только несколько девиц, сбежавших к озеру. Они таращили свои глупые, голубые, как лёд, глаза и кричали, кричали, кричали. Он выбрал какую-то наугад, безжалостно схватил когтистыми лапами и взмыл вверх, полыхнув огнём на оставшихся. 

      Покуда летел на остров, ни дёрнулась, ни крикнула девица. Глупая, точно курица пойманная, болтала руками да ногами на ветру. На алтарь он её бросил без сожаления, хоть и принялась она орать, обливаясь слезами. 

- Пожалей меня! Не губи! – верещала она, извиваясь под его мощными лапами. Рада не умоляла. Рада слишком гордая, чтобы умолять. 

      «Я плохой женой тебе буду! Не надо!», - крикнула она с алтаря в Тот день. 

      Рада.

      Огонь обрушился на Невесту. 

***

      Маскеру охватило яростное ликование. Жена князя удалилась в свои покои, чтобы вскорости явить миру наследника. Горожане в радости обнимались со знакомцами и чужаками, с нетерпением поглядывая на стяг, вывшийся над государевым дворцом. Коли родится княжич, поднимут синее знамя. Если будет княжна – белое, вышитое алыми нитями. 

      Сам Фредериго с беспокойством блуждал по дворцу. Жена его оказалась чахлой и слабой. Лекари в один голос твердили, что ей не пережить эти роды. О том, чтобы вновь понести и речи быть не могло. Ну как родится девчонка, твердили промеж собой слуги, полоща бельё в фонтанах на площадях. Будет девчонка – сделают наследницей её, - согласно кивали мудрые купцы и советники. Жена у князя – женщина хорошая, кроткая и добрая. Отдавать дочь свою иноземному принцу в жёны не захочет. А правительница всегда сумеет себе мужа достойного сыскать, если пожелает князь дочь свою признать наследницей. Лишь бы родилось дитя, уцелела бы мать, а там уж посмотрят, как быть. 

      От крыла жены Фредериго старался держаться подальше. Но к ночи и во внутреннем дворе стали слышны её вопли. Мучилась она, бедная. Ох и тяжело было рожать дитя, зачатое без любви. Не любил никогда он жены своей. Всё мерещилась ему Монна, хоть и прислала та ему ответ печальный да жёсткий. Не хочу, мол, быть женою твоею. Что хочешь делай, никогда этому не бывать…

      Суеверная княгиня рожала одна, при закрытых дверях. В помощницах была у неё лишь служанка, прибывшая из родной стороны да повитуха, лучше коей не сыщешь во всём государстве. Вечером перед родами пришла ко дворцу старуха, вся сплошь в белых одеяниях, и посулила, что рожать княгиня станет в аккурат в полночь. И, коли хочет она родить здоровое дитя и сама в живых остаться, пусть пришлют за ней, как час придёт. Фредериго погнал старуху прочь, но в назначенный срок стала мучиться княгиня родами. Так испугалась она, так просила, что велел князь разыскать повитуху. Та явилась сама. И велела всем удалиться, вопреки старинным Маскерским обычаям. 

      Не кончались всё вопли да стоны из покоев княгини. Сто раз пожалел Фредериго, что пустил к ней старуху и тысячу раз – себя проклял за это. С первыми лучами солнца тише и тише кричала княгиня. Лишь взошло солнце, оросив город золотом, дверь покоев приоткрылась. 

      Поспешил князь, обрадованный, ожидая, что вот-вот возьмёт на руки сына. Но вошёл и застыл, точно громом поражённый. Лежала на кровавом ложе его жена, бледная и бесчувственная, а над ней хлопотала служанка, обливаясь слезами. У окна, завёрнутая в белые одежды, стояла повитуха, держа в руках крохотный недвижимый свёрток. 

- Говори, ведьма проклятая, что ты с княгиней сделала?! – рассердился князь, схватил её за плечо и повернул к себе. Но не старуха была перед ним. А колдунья с красными губами, что предрекла ему дитя, рождённое от пламени, - ТЫ!

- Твой сын слаб. И умер ещё во чреве княгини, покуда пытался попасть в этот мир, князь. Жена жива, но детей более тебе не подарит, - говорила Атропа, - не родит тебе преемника. Быть тебе беглым и казнённым, как я и предсказывала. 

- Где дитя, рождённое от солнца и пламени? Где… - прошептал Фредериго. Провидица повернулась к нему, и зашевелился в её руках свёрток. Откинув белую полу, показала Атропа дитя, лежавшее на её руках. Девочка. Она не плакала, лишь возводила к нему свои морского цвета глаза. Зелёные будут. Как изумруды. Дитя совсем крошечное, день назад рождённое. 

- Скажешь княгине, что родила мёртвое дитя – она себя со свету сживёт, а за тебя более не пойдёт никто. Да только не помнит она ничего – сразу чувств лишилась, как родила. Скажешь, что у вас дочь, живая да пригожая, назовёшь её наследницей – будет в городе ликование и веселье. Будет мудрая преемница. Удачливая и прекрасная. 

- Чьё это дитя?

- Твоё, коли пожелаешь. А нет – у дверей других оставлю её. А ты забирай себе мёртвого сына, раз не желаешь стать отцом живой дочери. Дважды я не предлагаю, - голос ведьмы звенел, словно сталь, перемежаясь с глупым воем испуганной служанки, рыдающей над лежавшей в беспамятстве княгиней. 

      Фредериго с ужасом смотрел на девочку. Не плачет. Совсем не плачет. А какая пригожая, какая крепкая да здоровая. Кожа гладкая, розовая, голова чуть рыжеватым пушком покрылась. Волосы золотые будут, как у Монны… И как у княгини – никто не отличит. И глаза – большие, будто два моря. 

      Нет. Это не его дитя. Это дитя пламени и солнца. Если это правда, оно одним днём испепелит всё. И Маскеру, и всех её жителей. Нельзя рисковать собой и народом, принимая к себе Дитя Дракона. Не место ей среди людей!...

***

      На главной площади Маскеры собралась большая толпа людей. Все с беспокойством ждали появления флага над дворцом, но время шло, а вестей – никаких. Уж неужели увидеть предстоит знамя чёрное? Неужели ни княгини не будет, ни наследника? Женщины качали головами и воздевали руки к ясному небу, а мужчины беспокойно поглядывали на дворец. 

- Говорю тебе, не разродится княгиня, - судачили служанки, полоща бельё в фонтане, - всю ночь, как свинья, верещала. Весь день и опять всю ночь. К утру замолчала. Полдень уже, а ни знамени, ни глашатаев. 

- Ах, смотри! – воскликнула вдруг другая, бросив бельё в воду. Заслоняя ладонью солнце, обе уставились на дворец. 

- Видишь знамя?!

- Вижу! А цвет разглядеть не могу!

- Никак чёрное? Точно – чёрное! Не разродилась она, говорила ведь! 

- Слушайте! Слушайте все! – закричал глашатай с главной площади, - сегодня его величество, князь и герцог Маскерский Фредериго и его супруга, княгиня Лукреция, объявляют о том, что на рассвете у них родилась дочь, Реджина Редента, получившая при рождении титул наследной княжны!

- Девочка! Княжна! – город разразился ликованием. В лазурном небе над дворцом реяло ало-белое знамя. 

***

      Много дней с той поры утекло, как родилась у князя Фредериго и княгини Лукреции дочь. Росла Реджина красавицей, какую не сыщешь, и умна была не по годам. Пред её мудростью склонялись все учёные мужи Маскеры, а соседние государи, прослышав о красоте княжны, просили её себе в жёны. Да всем князь Фредериго отказывал, назвав дочь своей наследницей, будущей Маскерской правительницей. 

      Исполнилось Реджине пятнадцать лет. Когда она выходила из дворца, чтобы раздать милостыню нищим, помочь неимущим али ещё по какому светлому делу, народ надивиться не мог на свою прекрасную рыжеволосую княжну с глазами, будто два изумрудных моря. И хотя была та высока, тонка да стройна, нрав у девицы был непоседливый и любознательный. Читала Реджина так много, что в батюшкиной библиотеке вскорости ни единого тома не стало, каких бы она не знала. С малолетства тянулась к целительству и сама ухаживала за ранеными, возвращавшимися с войн и сражений. 

      Очень уж нравилось княжне ходить, где ей вздумается. Улизнуть могла и от отца с матерью, и от стражи, а те потом искали её да не находили, покуда ей того не захочется.

      Вот и пошла одним днём Реджина гулять в любимую свою рощу, что далеко за градом Маскерой стояла, дыша свежестью да прохладой. Никогда прежде не встречались ей там люди другие, кроме неё самой. Но увидела княжна сидящую у дороги женщину, укутанную в светлые одеяния. 

- Ты здорова, монна? Не нужна ли помощь какая? – спросила девица, положив длинную тонкую руку на плечо старой женщине. 

- Нет, дитя. Ступай себе дальше. А не та ль ты княжна, про которую и в других государствах болтают? – скрипучим голосом спросила старуха, подняв на неё чёрные, будто плёнкой подёрнутые глаза. Девица откинула за спину тяжёлую рыжую косу:

- Про кого болтают – не знаю. А отец мой князь. И живу я во дворце. Если желаешь, будь моей гостьей, монна. 

- Мне и без того есть, куда идти, дитя. Но за доброту твою могу тебе будущее предсказать. Коли ты желаешь. 

- Нет, не желаю, - и алая улыбка вдруг пропала с белого лица нищенки, - я своё будущее сама творю. Так мне отец говорит. Я и сама это знаю. Коли каждый будет говорить, что нас ждёт, мы так и будем этого ждать. А матушка меня всегда бранит за непоседливость. Не люблю я ждать, монна. Я сама свой путь ведаю, потому как сама по нему иду. Оставляю тебя в мире и покое. Коли возникнет нужда – приходи ко мне, я тебе не откажу в милости, - Реджина улыбнулась и ушла дальше по тропинке. Туда, где лениво шуршало море. 

      Княжна любила море. Иногда ей казалось, будто бы оно с ней, как со своей, разговаривает. Шепчет рассказы о былых временах, о далёких днях, о тех, кто когда-то жил и любил. День был ясный, у берега носились чайки, криками приветствуя Реджину. Она прошла по жемчужному песку к нескольким валунам, наполовину затонувшим в море. Оттуда княжна смотрела на горизонт, часами просиживая у воды, рассматривая плещущихся серебристых рыб. Но на сей раз на камне уже кто-то был. 

- Здравствуй, господин, - обратилась Реджина к хмурому мужу в тёмных одеждах. Тот повернулся к ней немолодым, но всё же красивым лицом, на котором странно сияли угольно-чёрные глаза. 

- Здравствуй, княжна, - сказал он. Ветер трепал его длинные, совсем поседевшие волосы. 

- Ты рыбак? Или купец? Не сердись – я не знаю тебя, а чужака надо обо всём расспросить. 

- Будто помнишь ты всех, кто в твоём городе живёт, - фыркнул он.

- Помню, мессере, - улыбнулась Реджина, залезая на соседний валун, - и по именам знаю. Люди за то премудрой меня называют. Уж не ведаю, правы ли. Легко мне всё даётся. С рождения это. И нет тут премудрости никакой. Так кто ты таков?

- Странник, - молвил муж, внимательно глядя на Реджину. Был он худ, измождён и, должно быть, болен. 

- Тебе есть, где жить, странник? Есть ли у тебя кров и стол? Ежели нет – будь гостем моим во дворце. Я тебя накормлю, напою и отведу лучшие комнаты. Сама обработаю твои раны, ежели они у тебя есть. 

- Ты, княжна, всех к себе во дворец тащишь? 

- Только тех, кто нуждается в моей милости. Коли ты здоров и счастлив, прости мне дерзость мою. 

- А где твоя стража, раз ты княжна? 

- Во дворце, - хитро улыбнулась Реджина, а странник тот час отвернулся, будто не мог на неё смотреть, - убежала я от них. Я часто сбегаю. Да ловят меня. Когда мне того хочется. 

- Гляди, так тебя кто-нибудь может утянуть. 

- Да кто ж осмелится? – захохотала княжна, - знаешь, какая я быстрая да вёрткая? Ни батюшка меня поймать не может, ни матушка. А воровать меня некому – все соседние государи боятся. 

- А драконов ты не боишься? Сказывают, они на красавиц падкие. 

- Драконов?! Скажешь, мессере! Нет их теперь. Были прежде, да только все вымерли. Я сама страшнее дракона. Батюшка мне так говорит. А мудрецы умнее принцев-драконов зовут. Это всё потому, что я книги батюшкины все давно прочитала. 

- Правду, сказывают, что ты поёшь лучше всех?

- Этого не знаю, мессере. Не мне про то говорить – люди судят. Я пою, это правда. А как хорошо – пусть люди и дальше говорят. Кто-то, может, знает. Я того не ведаю, - Реджина с размаху опустила руку в воду, забрызгав и себя и странника, а уже через миг в её ладони трепыхалась серебристая рыба. 

- Кто научил тебя?!

- Никто, - княжна отпустила рыбёшку в море, - сама научилась. Ловлю, а потом отпускаю. Жалко убивать. А так – чтобы позубоскалить.

- Прекрасная, премудрая да ещё и совестливая. Настоящая княжна. Будешь великой правительницей, - впервые улыбнулся странник, - есть у меня скромный дар тебе. Не сочтёшь за дерзость? 

- Что за дар? – и он надел на её голову коралловый венец, легче и прекрасней которого Реджина не видывала. Глядя на отражение в морской воде, она пообещала себе, что отныне будет носить только его вместо тяжёлой золотой короны. 

- Красота, мессере! Чем могу услужить тебе? – восторженно спросила она, снова посмотревшись на своё отражение в море.

- Услади мой слух своим пением, - сказал он, прикоснувшись к её щеке кончиками пальцев. Княжна с улыбкой кивнула и запела. Ей самой понравился собственный голос. Так понравился, что закрыла глаза, пела и слушала. Пела о доме, о девице, которая его покинула, и которая ищет его, говоря с рекою, умоляя её, чтобы та довела до родного порога. Этой песне научила Реджину женщина, прибывшая с далёкого севера, проездом остановившаяся в Маскере. 

- Мессере? – открыв глаза, княгиня с удивлением посмотрела вокруг. Никого. Только перепуганные чайки неистово метались у берега, а на горизонте, далеко-далеко была маленькая чёрная точка. 

- Реджина! – окликнули с берега. Отец беспокойно расхаживал по песку, - говорил я тебе: не смей сбегать из дворца! Матушка уже на ноги всю стражу подняла. И что это на тебе?

- Это подарил мне один странник, отец, - ответила Реджина, подходя к князю. 

- Что за странник? Где же он? Опять зубы мне заговариваешь?!

- Нет, батюшка, как можно! Он был здесь, но, должно быть, ушёл. Красивый венец, правда? Я хочу носить его вместо золота. Ты позволишь? – она улыбнулась, и в изумрудных глазах заплясали огоньки. Фредериго лишь вздохнул: нелегко будет найти достойного мужа такой прекрасной и мудрой девице. 
Да ещё и хитрой, к тому же. 

- Позволю, дочь моя. Идём во дворец. 

***

      Сын любил своего Отца. И хотел быть таким, как он. Но Отец не желал учить Сына. Мальчик подолгу оставался один, среди пустых камней острова-черепа. И только волны были его друзьями, а скалы – слушателями. И сны… Сны, которые он видел, засыпая на холодном камне в тёмных пещерах, тоже были его друзьями. К нему являлись женщины в белых одеждах, красивые, но печальные. Они сторонились его, когда он хотел заговорить, пугливо закрывали белые лица с синими, как небо, глазами. Они зарывались в снег – колючий, холодный и неприветливый. И мальчик ступал по нему дальше. Раня ноги да плача. Но среди снегов появлялась вдруг мягкая трава – совсем небольшой холм, поросший зелёным ковром с яркими цветами. 

      Там его всегда ждала красивая женщина, одетая в алое, с волосами, будто пламя, и глазами, как море. Только она говорила с ним. Говорила и пела ему, а после он просыпался в слезах оттого, что знал: это лишь сон. Пуще лишь ярился Отец, стоило Сыну спросить про ту женщину. Он людей ненавидит… Но не могут быть люди жестокими, раз прекрасны так их женщины.

      Отец часто улетал куда-то, а порой просто парил над волнами, ловя ветер. Сын тоже умел его видеть – разноцветные манящие потоки, которые, точно надёжные товарищи, поддерживают тяжёлые крылья. Больше всего мальчику нравился самый редкий из них. Этот ветер- тёплый, ласковый и пах таинственными северными травами, коих не было поблизости от острова. Откуда же взялся? Он был белый-белый, как снег. А в свете солнца мерцал золотым и оранжевым, будто пламя. И поднимался только тогда, когда Отец обращался в дракона. 

- Откуда взялся этот ветер, Отец? – набравшись смелости, спросил однажды Сын. Но Отец ничего не сказал ему. Посмотрел сурово и мимо прошёл. Запрещал он ему всё человеческое, строго-настрого заказав дорогу к людям. А куда же он сам всё летал? Про то Сыну было неведомо. 

      Все диковины, выносимые к заливу, Отец строго оберегал, не дозволяя Сыну и близко подходить к ларцам, сундукам и шкатулкам, качавшимся на волнах. Чем суровее был Отец, тем меньше хотел Сын становиться драконом. Ветры пугали его, взмах перепончатых крыльев угнетал, а огненные всполохи пламени в глазах ящера навевали тоску. 

      И когда пришла пора становиться драконом, мальчик испугался. Стоя на каменном клыке над морской бездной, вспомнил вдруг он железные фигурки людей, что нашёл в заливе. Вспомнил вещи диковинные, что таились там, в сундуках и ларцах собранные. Вот бы уйти к людям, подумалось ему. 

- Не хочу! – выкрикнул мальчик, увернулся и побежал обратно в пещеру. Дракон и не подумал его удерживать. 

      Мальчишка больше пошёл в людей, нежели в драконов. Великие Предки, какой наследник вам по нраву: храбрая мудрая княжна или тщедушный заморышек, который собственной тени боится? Дракон никогда не жалел, что отрёкся от дочери, оставив Атропе, а та отдала её людям. Теперь у мира будет ещё один мудрый отважный правитель. А острову-черепу мудрость, как и храбрость, без надобности. Кого бояться тут? С кем воевать, с кем говорить? Дракону никогда не хотелось говорить с мальчишкой, и тот рос сам по себе. Благо, в воду по малолетству шлёпнулся всего пару раз и так нахлебался, что потом с месяц визжал, чуть увидев волны. От такого Сына его бросало в дрожь – сестра наверняка надавала бы ему тумаков и столкнула в залив за несколько мгновений. Дракон усмехнулся, вспомнив о дочери. Хорошо, что он отдал её людям. Здесь ей нечего делать…

      Полосу тумана, плотно окружавшего зачарованную землю, разрезала маленькая галера. Вёсла работали слаженно, и вскоре судно пристало к берегу. На скалы спрыгнул крепкий молодец с копьём в жилистых руках. Дракон следил за ним с каменного клыка Великого Пращура и не думал прятаться. Лишь на мгновение он чиркнул взглядом по скалам, дабы увериться: заморышек убежал далеко, и его не найдут. 

- Давно пора, - после рождения Сына он всё равно брал себе Невест. Ожидая, что когда-нибудь магия острова постареет и ослабеет вместе с ним настолько, что сквозь неё прорвутся жаждущие мести женихи, оставленные без своих любимых. А мальчишка пусть видит, что люди жестоки и не прощают таких, кто на них не похож. После смерти Дракона магия перейдёт к Сыну, и остров вновь закроется от людей. 

      В народе пустили байку, будто отыскать землю драконову поможет любовь девушки, что ждёт там своего спасителя… Дракон злобно усмехнулся, глядя, как воин поднимается к нему. Никто его уже давно не ждёт. Не в любви дело… Не в любви, а в желании хозяина острова. Мальчишка наверняка всё видит. Спрятался где-нибудь и смотрит. Пусть смотрит. Человечьего в нём всё одно больше, чем в любом Предке. И пусть. Он, наверное, сумеет разрушить чары этой земли и уйдёт к людям… Али выберет себе промеж них невесту и приведёт сюда. И родится у них дитя, от которого никто вовек не откажется…

      Воин был уже близко, но Дракон смотрел перед собой. Он улыбнулся. В небе вновь закружился Белый ветер. Ласковый, пропахший свежестью трав и свободой моря, тёплый, как нежное пламя свечи… Непокорный, как Рада. 

- Рада… - и имя обняло его, как обнимала она долгими тёмными ночами. Что-то с болью толкнуло вперёд. Дракон подчинился. Небо на миг поменялось с землёю, в глаза полетели оранжевые искры, и среди них он в последний раз увидел её смеющееся молодое лицо. 

***

      Арман много раз говорил Мире, как погиб его Отец. Как Драконоборец напал на него, пронзил копьём спину, и тот упал со скалы в море, перед смертью обратившись ящером, как делали все Великие Предки. Но почему же он не воспротивился? Отчего не обернулся, не стал чудовищем и не полыхнул огнём? 

- Быть может, он устал жить здесь один, - говорила Мира, положив голову ему на плечо, когда они сидели в верхней горнице и смотрели закат. 

- Но он никогда не был один. У него всегда был я, - по-детски возразил Арман. 

- Да, у него всегда был ты. Но у него не было любящего женского сердца рядом. Как знать, может, прежде он любил кого-то, любил и потерял?

- Если это было так, он бы сказал мне, - так же упрямо ответил он. Мира улыбнулась ему, как улыбалась во сне рыжая женщина:

- Иногда воспоминания о ком-то ранят так, будто это случается снова и снова, на глазах. Он оставил тебя на этом острове, потому что знал, что ты человеком был больше, чем драконом. Он ведь не вынудил тебя обернуться ящером, когда поставил на скалу. Дал уйти. Потому что предчувствовал - жизнь в одиночестве среди камней и моря тебе не по нраву будет. Как была не по нраву ему. Теперь ты не один. Он был бы рад это знать, - она прижалась к нему, и Арман ощутил, как шевелится дитя в её чреве. Он улыбнулся, а потом посмотрел на закат. Жаль, что Мира не может видеть ветер. Розовые, синие и зелёные потоки струились, танцуя над безмятежным морем. 

      И иногда Арману удавалось рассмотреть два самых редких ветра, которые появлялись всего несколько раз на его памяти, а жил он давно. Один был алый и золотистый, как пламя, а второй – белый, как снег, лишь изредка золотясь на солнце. Они всегда веяли рядом друг с другом, сплетаясь и расходясь, взмывая ввысь, чтобы обрушится вниз и уже потом, над самым морем, встретиться и вместе воспарить вновь.