Штиль [Закончен]

   И утонула вся заснеженная, замороженная снегом да льдом округа в тишине. Точно истуканы стояли поселенские люди, с ужасом и неверием глядя на благородную красавицу, похожую больше на княжну, чем на дочь пряхи Марфы да лекаря Пересвета. 

      А было у них две дочери. Младшая, Далина – давно уж замуж вышла да семерых детей родила. И помощница по хозяйству была, и лишний раз в чужие дела носу своего не совала. С малых лет радовалась в редкие праздничные деньки, когда положено было радоваться. А в остальное время – ходила, как и все поселяне, насупленная да заботами обременённая. Отца-дурака на место через мужа своего ставила, когда больно распоясывался учёный муж со своими наставлениями. Всему поселенскому люду Далина нравилась. Потому что ничем не отличалась от них, от молчаливых, от сердитых и неспособных понять находящийся за зубчатым лесом мир. Зачем думать о том, что там, за лесом или озером, если и здесь, дома дел по горло?

      За Далину семью лекаря уважали. Если поселенские вообще могли уважать хоть кого-то. А вот за старшую дочку… За ту каждый день Пересвета, жену его Марфу и даже Далину пускали на смех. Старшая Радка, долговязая да рыжая уже и двадцать лет прожила на свете, а всё ни один мужик к себе в избу её не сволок! Бывало, воет за окном метель, пурга страшная, а той вдруг весело становилось, да начинала Радка песни горланить, у окна в избе сидя! А в праздники, когда людям веселиться положено, ходила нередко смурная, думы всё какие-то думала! Мало того, что страшна, как ведьма, так ещё и характер дрянной. Не женихов ей подавай, а книги новые. На том и сошлись со своим чудным отцом, да только где ж это видано, чтобы девица к учению тяготела?! За Раду лекарскую семью поселение то осмеивало, то люто ненавидело. Когда девка своевольная на место могла и шалопаев малолетних поставить, и взрослых дуболомов, что шутили над ней, али о сватах заговаривали. Девицы пригожие презрительно кривили свои алые губы да меж собой перешёптывались: «Какая страшная, долговязая, да рыжая, а коса – что хвост крысиный, вы только гляньте на неё! Из себя прямо-таки княгиню корчит! Ни тебе замуж не хочет, ни по хозяйству бегать. Нет бы о сестре младшей заботиться, так она по лесам ходит да травы дёргает. А то отца её дело! Старый дурень девку свою беспутную к дому привязал, вот и кукует двадцать лет в родительской избе! И поделом! Чтоб никто из наших замуж не позвал её! Пусть иссохнет без мужика со своими травами!». 

      Так ничего и не могла поделать с дочерью своею Марфа. Хотя судьба младшей была ей милее, чем учёность Рады. И вправду дочка не красавица, ну а Далина-то что? Тоже чай не лебёдушка, да вышла же как-то замуж! Серчала пуще день ото дня Марфа на Раду. Только старый лекарь любил послушную, разумную да рассудительную дочь. И в ней Пересвет видел отраду очей своих, а позднее – преемницу-лекарку. Пусть, - думал он, - не понимает её никто из поселенских. Быть может, иная доля ей уготована. Лишь бы подле нас всех оставалась подолее… 

      Вот такая для поселян и была Радка – дочь лекаря. Кривая да злобная, кичливая учёная своевольница, бесстыжая девка, что и замуж не выходит, и сестре с матерью не помогает, а ещё и к мужскому делу – лекарству, - тянется. 

      Посему воцарилась тишина над поселением. И слышно было, как трещит мороз у домов, хлевов да коровников. Слышно, как дышат молчаливые люди, распахнувшие свои голубые глаза, обращённые на статную красавицу с огненными волосами, сплетёнными в косу, что ниже плеч была. На прелестницу, облачённую в одежды богатые, хоть и по Северному крою сшитые, да из заморских тканей сделанные. 

      Смотрели и слушали, как плачет девица, слёзы горячие на снег роняя, да прощения прося у старой Марфы, жены лекаря, за то, что так долго о себе знать не давала, да бросила своих родителей с сестрою. 

- Не может быть такого! Радка…

- Да какая Радка? Что мелешь?! Не видишь что ли – княжна это!

- Угу. Княжна. И в ноги к Марфе с плачем бухается… – робко судачили промеж себя поселенские. Но вот опустилась на колени Марфа, взяла девицу за подбородок и обратила лицом к себе. Ахнули тогда эти грубые, замороженные стужею люди. 

      Ахнули и затрепетали, потому как признали в ней, в этой заморской красавице, по белому лицу которой всё ещё катились слёзы… Признали в ней Раду…

- Дочка… Где ж была ты? Сколько слёз пролила я по тебе, моя горемычная! – с плачем обняла Марфа рыжеволосую прелестницу, прижимая к себе, как самую дорогую драгоценность. 

- Вот те на… Радка… - зашептались люди, всё ещё не находя в себе сил оторвать взгляда от красавицы, в которую обратилась заморенная, никому не нужная девка. Именно таковой и была когда-то старшая дочка лекаря. 

- Прости меня, матушка! Прости, милая! Виноватая я перед тобой, перед батюшкой и перед Далиной, да не было мне пути обратного из тех земель, куда чудище крылатое занесло, - заговорила Рада, с нежностью вглядываясь в лицо постаревшей от горя матери. 

- Ну-ка сказывай, что потом было! – раздался сиплый клёкот из толпы. Море людское всколыхнулось, и подошли к Раде вороны-жрицы. Все по-прежнему чёрные, по-прежнему мерзкие, но на сей раз – почтительно держались они подальше от неё… От Невесты, что живою возвратилась после Ритуала.

- Как ящер понёс меня – я была ни жива ни мертва со страху, - заговорила красавица, помогая встать на ноги своей матери. Она сняла с плеч бархатный плащ с меховым подбоем и заботливо накинула его на прильнувшую к ней старушку, - мы попали в сильный шторм, когда перелетели леса, горы и города. Уже начали лететь над морем – буря особливо разыгралась. Дождь хлестал, точно из ведра кто нас поливал. Я ничего разглядеть не могла. Вдруг почувствовала, как когти, державшие меня, ослабели, а потом и вовсе лапы драконовы разжались. Полетела я вниз, в самое море, да увидеть смогла, как его… - девица вдруг замолкла и зажмурилась, но потом заговорила вновь, - как его, чудище чернокрылое, поразила молния. Он тоже в воду рухнул, да только я о нём не заботилась – себя спасать пыталась. Ведь оказалась одна посередь непогоди. Всюду ревели волны, почерневшие от бури. И уж вскоре выбилась я из сил да начала к смерти неминучей готовиться. Как вдруг оказался рядом иноземный корабль, попавший в это же ненастье. Тогда решила я в последний раз попытать счастья: замахала руками да закричала – всё одно голос мой утонул в рёве волн и грома. Только заметили меня на корабле. Не сразу, но всё же – сумели подобрать. Едва не потонуло судно в ту непогодь, да смилостивилась над нами буря. Я не знала, где мы, куда плывёт корабль, потому что матросам не до меня было, пока шторм не улёгся. А как воцарилась тишь да гладь, позвали меня к капитану. Говорил он на наречии иноземном, западном, но я хорошо его понимала, потому что по книгам выучилась. Оказалось, что плывёт купеческий корабль в город каменный, на воде построенный. И вместо улиц там – каналы, а палаты – все сплошь из камня, а…

- Врёшь! – попытался было рявкнуть кто-то из толпы, но его тут же толкнуло сразу несколько человек. И вновь вернулось почтительное молчание. С гордостью Рада продолжила:

- А корабль принадлежал купцу иноземному, что в том городе жил, да ждал его с товарами и прибылью. Не могло судно из-за меня одной воротиться, так и отправилась я в земли западные за море. Держали как гостью – ни капитан, ни команда резким словом не обидели, были почтительны, как люди благородные. В назначенный срок прибыли мы в заморский город, краше которого я не видывала. Отвели меня в дом к купцу, их хозяину. Оказалось, что живёт он не в доме даже, а в замке. Хоть и не чувствовалось там женской руки… - при этих словах Дракон, в стороне молча слушавший Радины враки, не сдержался и усмехнулся. До чего же противная вошь! Так гордится тем, что обустроила свою пещеру, что теперь всегда припоминать ему былой бардак станет! А девица тем временем продолжила:

- Радушно принял меня тот купец. Один из своих кораблей он в минувшую бурю потерял, другой из плавания запаздывал, так что снаряжать остальные не торопился, опасаясь потери сокровищ своих. И предложил у него пожить, дабы подождать, когда смогу домой воротиться. Осталась я у него, жила, как дорогая гостья. Хозяин он приветливый, ласковый. Да не было у него ни жены, ни наследника…

- Это ж как?! У приветливого да ласкового?! – не выдержала одна из поселениях девиц. Дракон вопросительно поднял брови, глядя на Раду и ожидая, как же эта лиса выкрутится. 

- Была жена раскрасавица, но не дала им судьба детей. Схоронил он свою суженую довольно давно. Так и остался один. А сам-то он добрый, внимательный, да рассудительный. Люб он мне стал, как и я ему. Стал звать за себя замуж….

- Вот же Радка… - в сердцах зашипела какая-то толстощёкая баба.

- И пошла бы я за него, да только не могу, коли не получу родительского благословения. Стыдно мне стало за себя, матушка: не известила вас с батюшкой о том, что жива осталась, а дракон… - Рада вновь ненадолго умолкла, - среди бури навеки сгинул. 

- Правда сгинул-то?!

- Своими глазами на то глядела, и вся душа моя ликовала. Как есть, правду говорю. 

- А это кто с тобой?! – чёрная жрица указала кривым когтистым пальцем на стоящего в молчании Дракона. 

      Вся похолодело внутри у Рады, и едва поборола она желание броситься к нему на шею, чтобы защитить от людей, недобро и недоверчиво поглядывающих в их сторону. Да только смелость в ней проснулась и отвага, потому как желала девица быть достойной своего Жениха. 

- Это страж, что приплыл из заморских земель. Жених мой его приставил. Чтобы стерёг меня и всюду словно тень ходил. Нашего наречия он не знает, изъясняется только лишь по-западному, - в ответ на это Дракон возражать не стал, лишь для себя запомнил, что надобно делать вид, будто он никого из поселенских дураков не понимает. Хотя их тупоумные лица уже сильно раздражали. Так и тянуло полыхнуть огнём ну или хоть зарычать, чтобы испугались и попряталась в свои грязные норы. Да нельзя… Поклялся он Раде быть человечным. А раз ЕЙ обещал, то исполнит, чего бы это ни стоило. 

      Невеста его тем временем снова обняла свою бедную старую мать. Заглянула Рада ей в глаза и опять слёз не сдержала. 

- Прости меня, матушка! Виноватая я перед тобой!

- Да что ты, дитятко! Знать, что ты жива да здорова, да замуж за доброго человека пойдёшь – неужто мне теперь на тебя серчать да гневаться?! Дай обниму тебя, Радушка…

- Далина! Здравствуй, сестрица! – прежде, чем толстомордая краснощёкая девица успела чего сообразить, Рада, уже обнявшая матушку, подбежала и сгребла её в охапку для крепких объятий. 

- Угу. Ну, здорово-здорово. Живая, значит? Угу. И замуж за богатого иноземца выходишь. Угу… Ловкая, ведьма, - пробурчала Далина, пользуясь объятиями и ощупывая ткань платья и меховой подбой, а заодно – золотую заколку в косе, ну и чего там – серьги яхонтовые в ушах. Едва не лопнула от зависти, когда поняла, что на сестре платье парчовое, а серьги – из чистого золота, и камни в них настоящие. Вот же Радка! Чистая ведьма! Думали, дракон её утащил! Нет же! Мало того, что спаслась – так ещё и замуж за морем выйдет! И хвастаться приехала сюда!

- А где же батюшка? В город опять ушёл? Неужто не увижу его?! – с ужасом спросила Рада, но ещё страшнее ей стало, когда обернулась и встретилась со скорбным лицом матери. 

- Занемог он, Радушка. Крепко занемог. Уж и не чаем, что поднимется… Простудился, покуда в город шёл по снегу да по морозу. А одёжка у него сама знаешь, какая… Плохонькая.

- Не могла одежку пошить?! – мигом Рада из благородной да чинной лебёдушки превратилась в злобную змею, взъярилась и сверкнула очами в сторону нерадивой Далины. Та и счастлива была бы как прежде бранью ей ответить, да больно уж грозная стала сестра за то время, покуда дома её не было. Даже муж Далины, и тот смолчал, лишь сопел у крыльца, исподлобья на грозного Радиного стража глядя. 

- Ступай-ступай к нему. Ты ему дух поднимаешь. Ступай, Радушка, - заторопила дочь Марфа. Дважды повторять не требовалось. Рада проворно поднялась по кривой лестнице, распахнула скрипучую дверь и исчезла в доме. За ней следом вошли мать и сестра. Дракон неспешно двинулся к избе. Раз сказала Рада, что он – как тень за ней следует, стало быть, будет следовать всюду. Перед тем, как войти внутрь, он обернулся и окинул взглядом собравшихся вокруг поселян. Тех от такого взора в дрожь бросило - стали потихоньку люди расходиться. 

      Да только девицы-невесты ничего с собой поделать не могли, да всё перешёптывались. Что за глаза! Точно ночь, чёрные, а как сияют! Будто огня внутрь кто положил! И боязно смотреть в них, но не смотреть – ещё мучительней. Ох и Радка! Коли у ней такой страж, что же за жених тогда?!

      Послушав эти пересуды, Дракон лишь покачал головой, в очередной раз удивляясь, как же выросла в таком месте его Рада. Рада, которая ни на одну девчонку поселенскую не похожа: смелая, бойкая, умная да на язык острая… Словно яркий цветок, взлелеянный во тьме да сырости, что чудом пророс сквозь сор и гнильё. 

      По пристальному взгляду Чёрных жриц, обычно начинавших Ритуал, Дракон понял, что ещё не сразу и не все поверили в россказни его Невесты. Посему не стал медлить: вошёл в дом да притворил за собою дверь. Огляделся и глазам своим не поверил: всего одна горница, а народу! Как в муравейнике, из каждого угла чумазые детские лица выглядывают. Ребятня – вся грязная, лохматая… А бедность-то какая! Сразу видно, нет в доме хозяина. Престарелый лекарь уже не в силах блюсти дом, так и зять его, здоровенный увалень, не торопился помогать. Зато жену свою на сеновал утаскивать – это он запросто. Пока шёл к занавешенному углу, откуда раздавались всхлипы, Дракон пяток детей насчитал. И это ещё он забыл о кряхтящем в грязной люльке младенце. 

      Понятно стало теперь, отчего Рада ложе с ним разделить не торопится. Боится, что в такую же трясину попадёт. Справедливо боится - такое коли раз увидишь, всю жизнь потом вспоминать с содроганием станешь. Чумазые отпрыски провожали неспешно шедшего гостя любопытными взглядами и даже перестали гулить да верещать – так интересно им стало глядеть.

      В загороженном углу на плохонькой перине лежал седой измученный старик. Его серебряная борода, доходившая до груди, спуталась, лицо – заострилось и осунулось. Сам он едва подавал признаки жизни. Только лишь мутные голубые глаза с гаснущей искоркой выдавали в этом измученном старце живого человека. Дракон никогда не жалел людей. Это было против его природы. Даже полюбив Раду, он не хотел понимать тех, кого рьяно ненавидели все его Великие Предки. Однако увидев лекаря в такой беспомощности, а его семью – в такой нужде, сердце драконово исполнилось самой что ни на есть настоящей жалости и сострадания. 

      Особенно душу зажгло, когда увидел и услышал он, как сотрясается в рыданиях Рада, прильнувшая к груди старика. Прежде не видел Дракон её такой безутешной: по раскрасневшемуся лицу катятся слёзы, дрожащие пальцы лихорадочно хватают ткань прохудившегося одеяла, которым был укрыт хворый старик. Подле неё всхлипывала мать, в отчаянии глядя на них обоих, а сестра, эта толстая розовощёкая дрянь, всё щупала своими отвратительными обветренными пальцами ткань подаренного Радой плаща, да завистливо таращилась на заколку и серьги. Дракону опять захотелось проявить свою природу. Или хотя бы топнуть на неё, как на надоевшую букашку, чтобы наконец уползла уже и не мешала людям встретится и поговорить как следует. 

      Да вряд ли вообще будет разговор. Старик не узнавал Раду, продолжая таращиться куда-то пред собой, будто уже видел берег той, Другой земли. Дракон подумал-подумал, а потом встал как раз туда, куда был обращён мутный взгляд лекаря. Магией никакой он не владел, да только единогласно и люди, и Великие Предки признавали за породой ящеров удивительный взгляд, который к себе притягивает и манит, а может – помогает вернуть далеко ушедшие думы. 

- Батюшка… Очнись, родненький! Это я, твоя Рада. Я вернулась повидаться с тобой. Отчего же ты на меня не глядишь?! Неужто хворь победить ради меня не сумеешь?! Как же мне уезжать, а с тобой не проститься?! – жалобно причитала Рада, окидывая безнадёжным взглядом пустые стены, где прежде висели лекарственные травы. Ни одной нет. Видать, совсем забросил свои дела старый лекарь, как лишился любимой дочери. Так забросил, что и сам себе помочь не сумеет…

      Далина тем временем насмотрелась на материнскую обновку и уже решила, что себе этот плащ отберёт. Не сразу заметила она стража Радкиного, да как увидела – чуть не заорала. Уж и вправду – тень! Ни звука от него! А грозный какой! Один взгляд чего стоит – будто кто огонь в темноте полыхать оставил, да в его глаза вложил. Стоит себе и смотрит… Всё глядит в сторону умирающего лекаря, даже не мигает почти. Как змея на мышь. На что Далина была нечувствительная, но даже у ней побежали по толстому неуклюжему телу мурашки – нечеловечий взгляд…

- Рада… - раздался вдруг тихий лекарский голос. В доме воцарилась тишина. Две дочери и их мать в изумлении смотрели на старика, взгляд которого прояснился и теперь был обращён на заплаканное лицо в обрамлении непослушных рыжих волос. 

- Батюшка… - только и смогла выговорить девица. 

- Дочка, ты ли? Вернулась? Али я преставился? – неверующе спрашивал он, не сводя глаз с любимой старшей дочери. 

- Нет, не преставился, батюшка. Жив ты! И я жива! Приехала испросить твоего благословения, да попрощаться – за морем меня суженый ждёт. А дракона… Более нет. Теперича я жить буду в городе далёком с человеком хорошим…

- Не убил тебя, стало быть, крылатый ящер? Как же так вышло?

- Расскажу тебе сейчас всё, батюшка. 

- А это с тобою кто? – прищурившись на горящую лампаду, старик взглянул на стоящего поодаль гостя. Дракон всякое видел, но даже он подивился на пытливый ум старого лекаря, который только на пороге смерти стоял, а тут уж и его приметил, и приглядываться начал, и все Радины слова понял. Тогда ясно стало, в кого его Рада такая ловкая да внимательная. 

- То страж мой… Страж… - уже неуверенно и сбивчиво пролепетала она, опустив глаза и зардевшись. Видели то лишь старик да сам Дракон. Марфа и Далина стояли за спиною девицы, оттого и не заметили стыдливого румянца. 

      Возникло странное молчание. И могла Далина заподозрить неладное. Желала Рада всем сердцем рассказать отцу правду. Что стоит перед ним её суженый, сердце которому она отдала без остатка. Да как тут скажешь, когда Далина за спиною пыхтит, точно горшок на углях?!

- Пусть подарки твои заберут, - на заморском наречии сказал Раде Дракон. Встрепенулась Невеста и закивала, соглашаясь, что теперь легко можно спровадить и Далину, и всех детей её подальше. 

- Далина, матушка, - обратилась девица к ним, - там на опушке мы оставили дары. Чтобы вам жилось хорошо. То подарок от Жениха моего вам. С благодарностью за меня. Ступайте, возьмите и принесите их сюда, чтобы вы могли выбрать, кому что по нраву, - ещё не успела Рада договорить, как Далина с криком помчалась из избы, а за нею – все дети, что ходить могли. Марфа – и та поспешила, чтобы проследить за внуками. Остались в избе лишь Рада, лекарь, Дракон да новорожденный младенец, сопевший в замусоленной люльке.

- Сказывай, дочка, как же уцелела ты… И кто таков этот муж, пришедший с тобой? – в ответ на это Рада опустилась на колени подле отца и некоторое время слова вымолвить не могла. Всё глядела в изборождённое морщинами лицо, вспоминая, когда видела его в толпе в день Ритуала. Таким и запомнился ей – испуганным от ужаса и бессилия, что ничем помочь не может отправляемой на убиение дочери. Теперь он не подозревал, чем же обернулся тот Ритуал для неё, для Рады… И даже для крылатого чудовища, сеявшего страх в душах поселенского люда. 

- Что же ты молчишь, моя горлинка? Али срамное с тобой приключилось? Уж не знаю, откуда у тебя взялись одежды такие богатые… Что же сталось с тобою, как унёс тебя в лапах тот страшный чёрный дракон? – старик пытливо посмотрел на свою дочь, но та лишь пуще зарделась и едва заметно улыбнулась. 

      Тут-то и увидел лекарь, приглядевшись к ней в тусклом свете закопчённой лучины, как похорошела, как расцвела его премудрая дочь. Какой румянец играл на её нежных щеках, как заалели губы, какой горделивой стала осанка, а в рыжих волосах заплясали отблески тусклого огня, отразившись в тугой длинной косе ниже плеч. А глаза! Глаза вобрали в себя не жухлую траву поселения, ни темноту лесов или ряску болот… Они вобрали что-то большее, необъятное, непостижимое. То, что ранее ей было несвойственно… Старик мельком глянул на статного мужа, пришедшего с Радой. 

      Нет, не похож ни на гишпанцев, ни на иных иноземцев, которых видывал лекарь, когда ходил в город. Хоть и статен, как они, волосы до плеч – чёрные с проседью, борода и усы короткие стриженые по гишпанскому обычаю. Да только… Глаза у него другие… Даже можно сказать – нечеловечьи. 

      Наблюдая на себе пристальный взгляд, Дракон усмехнулся:

- Догадливый ты, старик… Понимаю теперь, откуда свои разум и смекалку взяла твоя дочь, - удивился старый лекарь и посмотрел на Раду, сжавшую его руки в своих белых длинных ладонях. 

- Неужто бывает такое, дочка? – вполголоса спросил он. В ответ Рада едва заметно кивнула, а потом – приблизилась и поцеловала отца в его высокий горячий лоб. 

- И сама я бы не поверила, коли не случилось бы всё со мной взаправду, батюшка, - зашептала девица, положив свою голову на грудь старого лекаря. 

      Так и сказывала она ему всё, что с нею приключилось за те полгода, что не видел её никто в поселении. Говорила тихо, словно ручеёк журчал, а глаза так ласково глядели, но сверкали, как никогда прежде. Дивился на неё старый отец, какой-то другой она стала. То ли взрослее, то ли умнее – никак понять не мог он, что это любовь в её душе такой огонь разожгла. 

      Слушал Раду Пересвет, не перебил ни разу. Слушал про то, как нёс её ящер в когтях, как бросил на пепельный алтарь, да в последний миг упустил свою добычу. Сказывала Рада, как дважды победила чудище в облике человеческом, а потом – как и самого дракона одолела, чтобы помочь человеку. Рассказала о своих путешествиях в земли, про которые они с отцом только в иноземных книгах читали: о дворцах каменных и об улицах, где вместо земли – вода; о принцессах, что лица свои под пологами прячут и о женщинах, на которых навешано столько золота и каменьев, что в солнечный день на них боязно взглянуть – тут же ослепнешь. Поведала девица про свадьбу чужую, иноземную, странную, про развесёлые таверны, где гуляки, бродяги, моряки да музыканты сидят, весёлый шум устраивая, честному народу по ночам спать мешая. Не верил ушам своим старый лекарь, когда дочка рассказывала о полёте на самом драконе! На Грозе Северных Небес, что не одну девицу их поселения безжалостно растерзал на страшном алтаре! Да только сразу поверил старик, услышав о храбрости Радиной, когда она, себя не пожалев, рискнула заточить дракона в каменном плену, дабы освободиться сумел человек, который дорог ей стал, и который её полюбил более себя самого и памяти Великих Предков.

- Благослови меня, батюшка… Благослови, - опустив глаза в пол, просила Рада, зардевшись стыдливым румянцем, когда окончила свой рассказ. Подумал-подумал старик, вдруг сверкнул в его глазах странный огонёк, который сильно не понравился Дракону. Пересвет заговорил:

- Ох и не знаю, на что благословить тебя, - покачал головой лекарь, - не возьмёт он в жёны тебя по обычаю нашему али восточному да западному. Не в чести у них жены… Раз Невестами веками могли обойтись. 

- Он любит меня, батюшка. И ничего мне на то более не надобно. Я в чести и приволии с ним живу. Только лишь твоё неведение омрачало мои радостные дни. Не серчай на свою непослушную дочь. Я жизни своей без него не мыслю…

- А ты что скажешь? Разумеешь ведь по-нашему, - обратился лекарь к стоявшему в молчании Дракону. Душа у Рады в пятки ушла. И ей бывало грубил хозяин зачарованного острова, а с другими людьми он и вовсе говорить без брани не мог. Ох, что же станется теперь?! Девица даже обернуться побоялась, дабы не встретиться с грозным лицом своего суженого, но, вопреки её опасениям, Дракон заговорил вовсе не зло:

- По-вашему разумею. Ты прав, отродясь не было жён у моего племени. И обходились с вашими девицами, как считали правильным. Для вас – жестоко, а для нас – как дОлжно. Ведь лишь таким образом могли свой род продлить. Чтобы дать рождение драконам иным. Теперь, как сам видишь, я остался последним. Давно на свете живу. Дольше тебя, твоего отца, да и его отца, наверное, тоже. Всякого повидал. И много зла сделал в этих землях, в других…

- Так неужто ты думаешь, что я свою дорогую дочь за тебя отдам? За чудище, что утаскивало наших девиц пригожих, да и Раду мою ты убил бы, кабы не её смекалка и прыть! – лекарь был слаб, но в гаснущих голубых глазах сверкнула упрямая гордость, а Рада прильнула к нему, словно зверёк в ожидании бури. 

- Был бы я чудищем, ни за что не оставил бы её в своём замке: любой ценой испепелил бы али на худой конец – в море выбросил. Но чудище умерло. И больше никогда не появится: я за это спокоен. Она меня из тьмы к свету вывела. Я более жить без неё не сумею. Но прежде всего ценю её счастье. И коли захочет Рада остаться здесь, при тебе – быть по сему. Неволить её не стану. А подарков, за которыми бабы твои побежали, вам хватит, да ещё внукам и правнукам на безбедное житьё останется, - с ужасом дослушав его слова, Рада медленно подняла голову и уставилась в изумлении на Дракона, спокойно переводящего взгляд то на неё, то на её отца. 

- На что она тебе? Коли вышел к свету, так и ступай себе сам… – проскрипел лекарь.

- Отдай мне её, старик, - и в его голосе зазвенело железо, - отдай. На что она тебе? Ты уже стар, а жена твоя к эдакой жизни привыкшая. Дочь и зять её не оставят. Внуки, коли увальнями не вырастут, помогут. Сам знаешь, что Рада раньше тебя зачахнет в этой горнице. Я от деяний своих не отрекаюсь: много девиц погубил, да не встанут они. Не придут с Алтаря к своим семьям. А Рада – воротилась к тебе. Потому что не хочу я более жить чудовищем. И не буду. Тебе она была отрадой, и мне тоже стала. Я супротив воли её у тебя забрал, покуда ящером был. Но как человеком стал, а она попросила – отпустил тотчас к тебе… Я отпустил её и принёс к тебе, хотя мог закрыть в подземелье, чтобы она света белого не видела. Запереть её в грязи да холоде, зато при себе держать, как ты держал. Но я отпустил, зная, что, быть может, увидит она тебя и ко мне не вернётся. И сейчас навсегда отпускаю, коли её воля на то будет. Но, ежели захочет она со мной воротиться на мой остров – отпусти. Как я отпустил к тебе.

- Неужто хочешь ты, Радушка, к нему, к зверю этому?! Не место тебе подле него! Не человек он, а чудище крылатое, что бы ни шипел тебе языком своим змеиным! Ты подумай, на кого всех нас оставляешь! Как без тебя мне да матушке плохо живётся – ты же свет наш! Он погубит тебя. И в жёны не возьмёт, зря ты, глупая, доверилась ему, супостату! Что он тебя не изжарил – то повезло. Не отказывайся от семьи своей ради чудища, ради убийцы. Не нужна ты ему там. Ты здесь нужна. Нам, – бойко заговорил отец, заглядывая в лицо бледнеющей дочери. Хоть и учён он был, да скудна оказалась его жизнь на тепло да радости, на счастье да новое, неизведанное. По книгам жить – одно. А чувствами – совсем иное. Так и Рада впервые за всё время почувствовала, что не понимают они с отцом друг друга более, как понимали когда-то. Она с ужасом посмотрела на него, будто на незнакомого, и внутри всё ледяной судорогой сковало. Вот как получилось! Прибыла она в дом родной за благословением с твёрдым намерением воротиться назад со своим суженным, и никак уж не думала, не гадала, что отец начнёт упрашивать дочь остаться. Опять… В этой темноте, в грязи, холоде и одиночестве. Опять не Рада, а «Радка», «Кривая да характером – дрянная»! Опять…

      Прежде ей жизнь подле отца раем казалась, лишь бы подольше дома в вякык рядом с отцом. И либо книгу читает, либо – травы перебирает. А больше… Больше ничего и не было. Он уходил, и оставались рядом лишь мать, да бестолковая сестра с жадным мужем, который в «Радке» не человека видел, а лишний рот. Даром, что за трапезой под пристальными ненавистными взглядами ей кусок в горло не лез. Всё одно – ненавидели. 

      На зачарованном острове Рада самой собою была без страха и без боязни. Разве что боялась открыться Ему… Дракону. Да и зря боялась: он оказался вот каким. Добрым, разумным да понимающим. Зря боялась – не такой он, как все поселенские или заезжие мужчины. Он её полюбил. Полюбил более себя самого, раз отпустил проведать родных. Да ещё и готов насовсем отпустить, лишь бы счастлива была его любимая.

- Как же это так, батюшка? Неужто хочешь ты, чтобы… Чтобы я осталась с тобою… Навеки?

- А чем плохо? Прежде ты об том лишь речи и вела! – плаксивым голосом протянул старик, - сколько раз я тебе говорил, что однажды встретишь человека, да упорхнёшь вослед за ним, а ты упрямилась. Говорила, что всегда подле меня будешь, так… 

- Ты снова хочешь её к себе привязать. Ты прожил свою жизнь, как умел, как получилось. Только уразумей, что Рада – молодая ещё совсем, - никогда прежде не замечал за собой Дракон такого волнения в голосе, - И однажды поймёт, что не должна была оставаться подле тебя. Все девушки выходят замуж. Рано или поздно. Да, ты обучил её грамоте, и от природы она бойкая, шустрая. На месте усидеть не может, везде ей быть надобно. Но однажды она может устать. Обессилеть, как птица перелётная. И сорваться вниз, потому что не будет подле неё опоры. Ты уже стар. А мать её, хоть и льнёт к ней сейчас, быстро позабудет про старшую дочь, которая всё сидит да сидит в девках. Ещё и глаза мозолит каждый день, - потом Дракон повернулся к побелевшей Раде, сцепившей в замок свои длинные паучьи пальцы, - ты видишь только одно сейчас, Рада. Как скучала по ним, и как они по тебе тосковали. Коли эта разлука научила их чему – я буду спокоен за тебя. Твой отец прав – ты нужна им. А я – не человек. Не такой, как ты или они. И никогда не был, не стану. Может, я и сам не знаю, кто таков, после встречи с тобой. Ты о том ведаешь. Тебе и решать. Я тебя неволить не буду. Только подумай хорошенько: составит ли эдакая жизнь твоё счастье, - на том он замолк. 

      Рада внимательно вгляделась в его лицо. Сосредоточенное и внимательное. Он ни за что не стал бы серчать на неё, реши она остаться в родном поселении. Вернулся бы на свой остров… Один… Как прежде. А что же батюшка? Сердито смотрел на девицу отец, недобро. Точно никакого благословения не будет, коли уйдёт она вместе с неизвестным, непонятным своим спутником. 

- Я не хочу принуждать тебя выбирать, Рада, - вновь заговорил Дракон, - не для того ты сюда возвращалась. И ты, старик, как отец, должен понять, что для неё самой надобно, а не серчать на меня в угоду своей гордыне. Что ж… Что бы ни решила ты… Я от слов своих не отказываюсь. Как и от дел своих. Никогда мне не искупить прежних злодейств. Но ты… - он подошёл ближе и коснулся кончиками пальцев её щеки, - ты мне была судьбою послана. В искупление за совершенные злодейства, - в глазах его мелькнул новый проблеск. Не такой обжигающий или манящий, как искры. Это был другой огонёк: тёплый. Ласковый…

- Что же… Раз уж жребий мне выпал такой, - сказала девица, отирая слёзы, всё ещё катившиеся по щекам, - стало быть, буду выбирать. Да и выбирать-то тут нечего. Ясно всё было ещё в тот чёрный день Ритуала, когда меня от семьи оторвали, да в лодку проклятую бросили, прямиком в лапы к кровожадному дракону. На остров его, где каждый день был мучением, - слова слетали с Радиных губ, точно пощёчиной ударяя Дракона. Стоял он, ни жив ни мёртв, чувствуя, что теперь думает с ужасом не только о штиле, но и о грозных, недобрых зелёных глазах, которые теперь смотрели на него предательски злобно. Точно стоял пред ней не статный муж, полюбивший девицу, а уродливый чешуйчатый ящер, похитивший из родного селения на потребу своей чёрной душе. На миг даже показалось великому Дракону, Грозе Северного Неба, что земля уходит из-под его ног, коли так может глядеть на него милая, что ещё утром льнула к груди и называла своим суженым. Рада тем временем поднялась на ноги, приосанилась и продолжала, по-прежнему глядя на него:

- И тут выбора быть не может, если речь идёт о жизни в родной семье, или – подле чудовища крылатого. Вот вам мой ответ…

***

***

      Дракон вышел из поселения перед самым рассветом. Обернувшись у самого леса, он лишь подивился, что все дома совершенно потерялись на фоне бесконечного мрака, и даже промёрзлый снег не отбеливал это забытое всеми место. Ни огоньки очагов, ни дым плохоньких печей – ничто не могло выказать нахождение поселения в этой жуткой глухой тьме. 

      Меж хижинами по-прежнему были слышны заунывные звуки собачьего лая или брани, что раздавалась в некоторых покосившихся избёнках. Так было до его прихода, так было, когда в Ритуал прилетал Гроза Северного Неба. И так будет, когда ужасный дракон сгинет навсегда…

      С удивлением посматривали в его сторону не спящие девицы, когда Дракон проходил мимо их домишек. Такой статный, красивый – настоящий воин! Эх, вот бы хоть одну из них с собою в заморские земли забрал… Да только думали девицы, что уже увозит он туда Радку-ведьму. Потому глядели-глядели, вздыхали-вздыхали, да задёргивали окна, от зависти зеленея. 

      Красавец иноземный тем временем дошёл до самого леса, где прислонился к старой ели, окидывая своим магическим манящим взором унылый пейзаж, вмёрзший в бесплодную жёсткую землю. Никакого движения. Никакого…

- А я-то думал, что до конца узнал тебя… Рада… - едва прошелестел пересохшими губами Дракон, прикрыв веки. И тут же память воскресила жуткий образ любимых зелёных глаз, что с нескрываемой ненавистью смотрели… Подумать только! С нескрываемой ненавистью смотрели на него…