Мертворожденное

— Что вы делаете? — сонный Юнги трет глаза, остановившись в коридоре второго этажа особняка, и следит за прислугой, которая выносит из соседней спальни, которая вроде была комнатой для гостей, мебель.

— Господин приказал освободить комнату, — отвечает ему один из парней, и омега, поняв, что большего от прислуги не добьется, идет вниз.

Спустившись в гостиную, Юнги сразу замечает сидящего на диване Чонгука. Альфа босоногий в свободных домашних штанах и небрежно накинутом на плечи кимоно. Его волосы распущены, веки прикрыты, ощущение, что он спит, но Юнги уверен, что Чонгук, как затаившийся зверь, каждый шаг замечает, дыхание слышит.

— Я думал, ты уже уехал, — говорит омега, задержавшись у лестницы, и Чонгук, подняв веки, смотрит на него. Сонный Юнги в пижаме и с растрепанными волосами — картина, на которую Чонгук хотел бы смотреть всю жизнь.

— Уже почти полдень и ты не на работе, — продолжает омега. — Судя по твоему виду, и не собираешься. Удивительно.

— Как ты себя чувствуешь? — поднявшись на ноги, идет к нему Чонгук, и Юнги, который сперва собирается броситься обратно к спальню, замирает на месте и зажимает пальцами перила. — Ты много ворочался во сне, я подумал, тебя что-то беспокоит, — нагибается альфа, которому сложно удержаться от соблазна и не коснуться нежной кожи, и несмотря на то, как омега сжимается, целует его в скулы.

— Прекрасно чувствую, — делает шаг назад омега, неловко уходя от прикосновений. — Лучше бы оделся, — скользит по полуобнаженному телу, к которому сам всю ночь бесстыдно жался. Если бы у Юнги спросили, как у него с Чонгуком, то он ответил бы «все сложно». По-другому то, что между ними происходит, назвать нельзя. Любви к нему омега по-прежнему не испытывает, но и неприязнь о себе знать не дает. — Зачем освобождают комнату рядом со спальней? — переводит тему.

— Думаю, что с ней сделать, — усмехается альфа. — Я скоро уеду, у меня дела. Кстати, через два дня мы с тобой идем на ужин к моему партнеру.

— Я не иду, — пытается обойти его Юнги, но Китано протягивает руку и, обхватив его за талию, вжимает в лестницу.

— Я не спрашивал, идешь ли ты. Я сказал, мы идем, а ты как раз выбери себе подходящий наряд, — говорит мягко, даже не хмурится, как обычно, но омега в каждом слове различает приказ. — Мой портной приедет, и у тебя будет самое красивое кимоно. Этот ужин очень важен для меня, и все будут с супругами. Если откажешься выбирать, я сам выберу наряд для тебя.

— У меня много одежды, почему я должен быть в кимоно? — злится Юнги, которого поставили перед фактом и спорить бесполезно.

— Потому что это национальный костюм.

— Я не японец, — кривит рот омега.

— Ты супруг японца.

— И ты не японец.

— Ты будешь прекрасно смотреться в кимоно, и я хочу, чтобы ты был в кимоно.

— Все, что захотите, мой господин, — со злостью выплевывает слова Юнги и, развернувшись, собирается наверх, но Чонгук продолжает держать его за запястье и разворачивает к себе. Смотрит в глаза, но без агрессии или злости, нагибается, легонько касается губами его лба и отпускает. Юнги сразу же собирается к себе, но, увидев вошедшего в дом Сокджина, останавливается. Чонгук кивает альфе и идет в кабинет за нужными бумагами. Юнги так и стоит у подножья лестницы, следит за Сокджином, наливающим себе выпить.

— Все еще ищещь смерть от его руки? — с улыбкой поднимает бокал альфа и, подмигнув, делает глоток. — Ты меня поражаешь, — поглядывает на дверь кабинета. — Ты супруг одного из самых влиятельных и богатых людей страны, он от тебя без ума, а ты ведешь себя, как самый несчастный человек планеты.

— От всей души желаю тебе такого счастья, — цедит сквозь зубы Юнги.

— Переоденусь и поедем, — возвращается в гостиную Чонгук, и Юнги уходит к себе.

Альфы только садятся в автомобиль, как звонит мобильный Чонгука, и тот, посмотрев на экран, отвечает. Переговорив со звонящим, Чонгук возвращает внимание Сокджину.

— Твой тесть звонил? — усмехается Ким.

— Да, я вроде четкие указания дал поддерживать его, как надо, но из-за этих Чхве опять у него проблемы. Поговори с нашими в Сеуле, пусть помогут старику.

— От этого пацана одни убытки, — не скрывает раздражение Сокджин.

— Не вмешивайся, — спокойно отвечает Китано.

— Он тебя погубит.

— Он не сможет, пусть и очень этого хочет.

— Я переживаю за тебя, — не сдается Ким.

— Ты думаешь, меня не погубило столько заговоров, полиция, но погубит омега? — усмехается Китано.

— Ни у кого не было над тобой власти. У него она есть, — с горечью отвечает Сокджин, а Чонгук решает промолчать.

<b><center>***</center></b>

Сколько бы Юнги ни сопротивлялся идее надеть кимоно, сейчас, стоя напротив огромного зеркала в спальне, он с восторгом смотрит на красный шелк, вручную расписанный золотом вдоль плеч и рукавов. На спине вышит герб семьи Китано. Кимоно Чонгука тоже привезли, Юнги его не распаковывал, но знает, что оно черного цвета. Юнги благодарит портного за помощь надеть кимоно и, еще раз осмотрев себя, спускается вниз. Чонгука пока нет. Омега идет на кухню, чтобы по-быстрому чем-нибудь перекусить, и просит прислугу передать альфе, когда он приедет, что он готов. Юнги достает из холодильника любимые онигири, которые всегда готовят для него, и на ногах жует. Он слышит голос альфы из гостиной, но от еды не отрывается, знает, что Чонгук заскочит в душ, потом будет переодеваться. Юнги доедает онигири, идет в гостиную, Чонгука все еще нет. Уставший ждать омега поднимается наверх и, остановившись на пороге спальни, следит за суетящимися вокруг альфы портным и его помощниками. Пока помощник раскладывает кимоно, Юнги глаз с мощной спины Чонгука, на которой изображен Дракон, не сводит. Альфа из душа, он в одном полотенце вокруг бедер, омега впервые признает, что именно Дракон подходит Чонгуку как тотемное животное больше всего — такой же мудрый, учитывая его дела, могущественный, способный подчинять взглядом, в котором поблескивают языки пламени, и такой же жестокий. Чонгук замечает взгляд, оборачивается и ухмыляется.

— Я вновь покорен твоей красотой, — альфа подходит к супругу, не в силах оторвать глаз.

Омега завернут в красный шелк, который отлично оттеняет его белую кожу и черные волосы, и выглядит, как лучший подарок в мире.

— Никогда не привыкну к мысли, что тот, кто может своей красотой бросить вызов луне, принадлежит мне, — Чонгук не лжет, он не встречал и знает, что никогда не встретит кого-то, кто сможет подвинуть Юнги с пьедестала, на который альфа сам его поднял.

— А ты и не привыкай, потому что я тебе не принадлежу, — говорит раньше, чем успевает подумать, Юнги и по виду попятившегося к окну портного понимает, что сказал лишнее.

Чонгук становится вплотную, вжимает задравшего подбородок омегу в дверь, проводит пальцами по его горлу, оттягивает ворот кимоно, смотрит на изуродованную стеклом рану после метки, демонстративно касается языком своих клыков, вдалбливает в него его принадлежность.

— Сожрешь меня? — Юнги чувствует, как в альфе поднимается злость вперемешку с желанием, видит, как вздувается вена на шее, и понимает — кажется, сожрет.

— Тебя бы высечь за то, как ты смеешь разговаривать с оябуном в присутствии его людей. Никакого воспитания, никаких правил приличия, — спокойно говорит альфа, но Юнги перед собой готовый извергнуться вулкан видит, еще немного и серый пепел все в этой комнате покроет.

— Ты не можешь причинить мне физической боли, — Юнги не знает, почему нарывается, почему вместо уместной сейчас тишины выбирает бег по лезвию ножа.

— Могу, — портной и помощники второпях покидают комнату. — Я могу сделать тебе очень больно, и я этого совсем не хочу, но ты нарываешься. Я терплю твои выходки, когда мы наедине, но я не позволю тебе унижать меня перед другими. Ты такой хрупкий, — альфа поглаживает его щеку, — такой нежный, как фарфоровая куколка, одно неверное движение и разобьешься, — обхватывает пальцами его волосы, резко тянет вниз и, обнажив горло, целует его туда. — Жди меня внизу, пока я не передумал, — выталкивает напуганного рыком чужого зверя в своей голове омегу за дверь и захлопывает ее перед его носом.

Всю дорогу до места, где будет проходить ужин, Юнги сидит, прижавшись к дверце мерседеса. Чонгук сидит рядом, общается с сидящим впереди Сокджином, отвечает на звонки, и, сколько бы омега к его настроению ни прислушивался — альфа ведет себя как ни в чем ни бывало. Юнги уже мечтает доехать, лишь бы выйти из этого скукожившегося до минимальных размеров салона автомобиля, в котором от напряжения между ними не продохнуть. Когда они идут к хозяину дома, Чонгук сильно сжимает его руку и, нагнувшись, шепчет:

— Попробуешь меня унизить или оскорбить, накажу перед ними же.

Юнги и не собирался. Весь ужин он учтиво общается с омегами, пробует блюда и замечает, что большая часть альф исподтишка на него смотрят. Юнги, голова которого занята мыслями, а взгляд блуждает по залу, этого бы не заметил, если бы не настроение Чонгука. Омега сразу понял, что Чонгуку внимание к его супругу не нравится, и если так будет продолжаться, то это может привести к конфликту. Оставшуюся часть вечера Юнги от Китано не отходил, руку не отнимал, и зверь понемногу успокоился. Оябуна уважают, еще больше боятся, никто не может позволить себе смотреть на его супруга, но людям тяжело противиться соблазнам. По дороге обратно в автомобиле снова нечем дышать. Чонгук мрачнее ночи. Юнги не знает, в чем причина, но уверен, проблема в делах, потому что ревность он больше не чувствует. Альфа пропал с ужина на полчаса, вернулся раздраженным, и омега делает вывод, что настроение связано с бизнесом. В любом случае причины уже даже не важны, важно, что на Юнги настроение мужа давит, душит, хочется наконец-то вылезти из этого кимоно и вообще оказаться на своей террасе.

Чонгук ни слова не говорит, всю дорогу в мыслях, будто Юнги рядом нет. Дома не лучше. Омега принял душ, переоделся в пижаму, идет вниз за фруктами, альфа так же сидит внизу с виски в руках мрачнее ночи, кимоно лежит рядом, ворот рубашки открыт, мыслями явно не здесь. Юнги знает, что пожалеет об этом, но также знает, что пока Чонгук не выйдет из этого состояния, омега не сможет успокоиться и заснуть. Он подходит к Чонгуку, забирает у него из руки виски, нюхает, смешно морщит нос.

— Что ты делаешь? — бесцветно спрашивает альфа.

— Отвлекаю тебя.

— Лучше бы разделся. Я бы точно отвлекся.

— Я серьезно, меня не заботят твои дела и бизнес, лучше бы ты обанкротился, сел в тюрьму, и я бы обрел свободу, но твое состояние давит на меня, и мне плохо, — бурчит Юнги.

— Люблю тебя за честность, — криво усмехается Чонгук. — Только я не обанкрочусь и не сяду, я не Мины, моя голова работает.

— Не оскорбляй мою семью, — обиженно говорит Юнги.

— Радуйся, что ты больше не с этими неудачниками, — отнимает у него стакан Чонгук и, залпом опустошив, ставит на столик. — Еще пару лет и Корея забудет вашу фамилию, и все благодаря недальновидности твоего отца и его предшественника. А Китано будут всегда. И ты Юнги Китано, и мой сын будет Китано. Кстати, если уж так обожаешь свою семью, защищаешь ее передо мной, почему с отцом не разговариваешь? Он постоянно мне звонит, спрашивает как ты, а ты на связь не выходишь.

— Я не хочу говорить с ним, — тихо говорит омега.

— Пойми уже, незачем на него злиться, — протягивает руку Чонгук, но Юнги свою в нее не вкладывает. — Он бы не смог тебя защитить. От меня никто бы не смог.

— Он и не пытался, — продолжает смотреть на протянутую руку омега и, поняв, что Чонгук ее не уберет, тянется к ней. Только его пальцы касаются широкой ладони Чонгука, как тот тянет его на себя и сажает на свои бедра.

— Жить с тобой и не иметь возможности к тебе прикасаться, убивает меня, — зарывается лицом в его плечо Чонгук, забирается руками под сорочку, поглаживает его соски, а потом и вовсе распахивает, покрывает поцелуями его ключицы.

— Так, может, убьет наконец-то, — Юнги запахивает рубашку и пересаживается на диван.

— Ты очень жесток, — откидывает голову назад Чонгук.

— У меня отличный учитель, — усмехается Юнги и встает на ноги. — Я спать, уйми свое бешенство, и дай мне выспаться, — омега уходит к себе и засыпает в одиночестве. Чонгук в спальню не поднимается.

<b><center>***</center></b>

Юнги стоит во дворе с чашкой горячего кофе, жмурится от яркого солнца, бьющего в глаза, но ни капли не греющего, и следит за готовыми выезжать автомобилями.

— Я могу навестить омегу твоего друга? Чимина? Ты можешь узнать у него? — Юнги ставит чашку на перила, второпях идет к собирающемуся сесть в роллс Чонгуку и ежится от холода.

— Можешь, — альфа подходит к нему и, раскрыв пиджак, притягивает его к себе, кутает в него, обнимает. — Только не выбегай во двор в одном свитере, ты и так неважно себя чувствуешь, не хочу, чтобы ты заболел.

Юнги не двигается, замирает сперва статуей, а потом вовсе льнет, вбирает в себя запах, тепло и минуту молчит.

— Спроси у него, когда мне лучше прийти, — с трудом отлепляет себя от альфы Юнги и, проводив его на работу, возвращается в дом.

<b><center>***</center></b>
Намджун новости о визите Юнги радуется, предлагает омеге приехать сегодня же вечером и даже отменяет свою встречу, чтобы самому присутствовать. Юнги приезжает в особняк семьи Ким к семи вечера, его встречает сам Намджун и провожает внутрь.

— Спасибо, что приехал. У Чимина не осталось друзей, они, конечно, сперва приезжали, но никто не захотел тратить время на друга, который, уставившись в одну точку, молчит, — с грустью говорит альфа. — Даже если ты больше не приедешь, я рад, что он проведет время с кем-то кроме меня.

— Я понимаю, что ему нелегко, и буду терпеливым, не переживайте, — Юнги проходит в любезно придерживаемую альфой дверь и оказывается в просторной гостиной. Пока Намджун идет за Чимином, Юнги осматривается. Интерьер гостиной отделан со вкусом, но в комнате неуютно, более того, Юнги отмечает про себя, что в доме будто нежило.

Через пять минут Намджун спускается вниз, ведет за руку Чимина. Омега в пижаме, лохматый, и Юнги извиняется, что разбудил его.

— Он не спал, он просто любит пижамы, — Чимин в подтверждение слов мужа кивает и продолжает топтаться на месте, будто это не его дом и это он здесь гость. — Чимин большую часть времени проводит у себя, в остальных частях дома он почти не бывает, — продолжает Намджун.

— Я заметил, — кивает Юнги.

— Оставлю вас ненадолго, попрошу, чтобы вам принесли кофе и десерты, — отпускает руку мужа Намджун.

Юнги проходит к дивану и хлопает по нему, приглашая Чимина присесть. Омега не двигается, так и стоит, поглядывая на дверь, за которой скрылся альфа, и нервно теребит сорочку.

— Пожалуйста, не бойся меня. Я знаю, ты чувствуешь себя одиноким, боишься быть без него, но мне не лучше. Я чувствую себя одиноким даже с альфой, с которым живу, — с горечью улыбается Юнги. — Для тебя мир за пределами этого дома, его рук — страшен и опасен, я не нахожу покой даже в постели, в которой столько месяцев уже сплю. Не прогоняй меня, просто посиди со мной, иначе я сойду с ума от одиночества.

Чимин смотрит на него пару секунд, а потом делает первый неуверенный шаг, следом еще один, медленно подходит и опускается в угол дивана, оставляя между ними расстояние. Через несколько минут столик перед омегами заставляют различными десертами, наливают в фарфоровые чашки дымящийся кофе. Намджун к ним не подходит, не мешает, но при этом за пределы гостиной не выходит, то по телефону говорит, то у камина молча стоит.

— Вы можете поработать в кабинете, — Юнги решает помочь и альфе, и себе, ведь при Намджуне диалог вести особо не удается. — Я думаю, мы с Чимином посидим, а если что, то позовем вас, — предлагает омега. — Можно? — оборачивается к Чимину, и тот нехотя кивает. Намджун идет в кабинет.

— Обожаю десерты с малиной, — откусывает от украшенной малиной тарталетки с заварным кремом Юнги. — У меня был друг в Сеуле, и представь, у него аллергия на малину. Аллергия на малину! — восклицает. — Как можно без нее жить? Хотя вот у меня аллергия на людей, но я ведь как-то живу.

И Чимин смеется, сперва прыскает в кулак, а потом его звонкий смех заполняет всю гостиную, заставляет сердце сидящего в кабинете за бумагами альфы сжаться.

— Я вообще сладкоежка, я могу отказаться от всего, но от десертов не могу, — Юнги, заметив потепление, продолжает, а Чимин двигает к нему тарелку с эклерами, и сам берет тарталетку. — Сам я ничего готовить не умею, но я всегда торчу в кондитерских. Ты любишь корицу?

Чимин отрицательно качает головой.

— А я люблю то, что она мне дает. Она напоминает, что скоро праздники, что отовсюду будет пахнуть штруделем, яблочными пирогами, что осень идет. Я люблю осень! Осенью хочется верить в чудеса, в то, что непрекращающиеся дожди смоют скопившуюся грязь не только с мостовых, но и с наших душ.

— Ты не любишь мужа?

Вопрос застает Юнги врасплох, тарталетка застывает в его руках, не дойдя до губ. Он кладет ее обратно на тарелку и долго подбирает слова.

— Не люблю, но он мой истинный, и моя сущность иногда побеждает разум, правда, я пока нахожу силы бороться, — опускает глаза Юнги.

— Я люблю Намджуна.

— Я знаю и поражаюсь этой любви! — восклицает Юнги. — Я бы хотел так же. Чонгук, он...сводит меня с ума. Он часть меня, и я не могу это отрицать. Как бы я ни проклинал природу, я знаю, что он мой альфа. Порой мне кажется, мы нормальная пара, он ухаживает за мной, выполняет мои желания, заботится, переживает, и я забываюсь, принимаю это, как норму, чувствую тепло, а потом задыхаюсь от воспоминаний, от всего того, как у нас началось и что он натворил, и словно просыпаюсь ото сна.

— Не просыпайся.

— Прости? — не понимая, смотрит на него Юнги.

— Если я проснусь, я поднимусь на крышу этого особняка, — разглаживает складки на пижамных штанах Чимин, взгляда со своих рук не поднимает. — Я уже место присмотрел, я упаду прямо на калитку в сад. Она остроконечная, меня не получится спасти, — улыбается, у Юнги от этой жуткой улыбки кожу стягивает. — Я выбрал не просыпаться. И ты не просыпайся. Никогда, — омега умолкает и больше за вечер не говорит ни слова.

Через полчаса Юнги покидает особняк Кимов, обещает еще зайти и всю дорогу думает о коротком диалоге с Чимином. Он прекрасно понял, что означали слова Чимина, который сам придумал, как ему скрываться от того, с чем он не справляется. Чимин спасается тем, что в пределах особняка, в объятиях мужа, он спит, он не просыпается в чудовищной реальности, не разрешает себе ее принимать и придумывает новую. Это не борьба, но это и не смирение. Юнги пока не может понять, нормально ли он относится к жизни, которую выбрал новый друг, или нет, но решает, что спать однозначно легче. Юнги тоже не справляется, более того, он больше и не борется, он будто бы пустил все на самотек и меняет дни, не ожидая от них ничего нового. Может, и ему бы стоило перестать просыпаться, возвращаясь в прошлое, которое больше не изменить, и которое только отравляет, и крепко заснуть в настоящем, в котором между ними нет войны и есть видимость мира.

Заехав во двор, Юнги видит, как шофер перепарковывает автомобиль оябуна, и понимает, что альфа дома. Омега идет внутрь и узнает от прислуги, что Чонгук в гостевом доме, занимается. Юнги поднимается в душ, надевает домашние штаны, футболку и, накинув сверху толстый вязаный кардиган, через сад идет в гостевой дом. На улице давно ночь, холодно, Юнги жалеет, что так легко оделся и буквально вбегает в огромную комнату, в которой альфа обычно занимается с учениками. Чонгук один. Он сидит на полу у горящего камина с руками на коленях, перед ним на полу лежат катана и вакидзаси. Обнаженная спина альфы блестит от пота, судя по всему, он только закончил заниматься. Юнги, осторожно ступая, идет к нему, Чонгук даже не оборачивается, хотя омега уверен, что он знает, кто именно к нему зашел.

— Как посидели? — альфа не поднимает взгляда от мечей.

— Хорошо, — Юнги останавливается позади, играет с пуговицами кардигана, продолжает изучать его спину и не решается. Еще через три минуты тишины он наконец-то набирается смелости, медленно опускается на колени, обнимает его со спины, кладет голову на его лопатки и бормочет:

— Я не хочу просыпаться.

Чонгук, удивленный неожиданному проявлению нежности, накрывает его руки на своей груди и, повернувшись, прижимает омегу к себе.

— Я потный, а ты только из душа.

— Ничего, — трется щекой о его грудь Юнги. — Это все не важно. Мне холодно, ты прав, я легко одеваюсь, — Чонгук крепче его обнимает.

— Неужели заболел? — поглаживает его по спине альфа, пытаясь согреть.

— Наверное, — Юнги обхватывает ладонями его лицо, смотрит в этот черный космос, в котором для него никогда не зажгутся звезды, приближается и целует в скулы. Он не останавливается, оставляет поцелуи на лбу, на губах, хаотично покрывает ими лицо, все еще шокированного альфы.

— Пожалуйста, не позволяй мне проснуться, — Юнги скидывает кардиган, поднимает руки, помогает Чонгуку снять с него футболку, за которой отлетают в сторону и штаны, и снова крепко его обнимает. Так лучше, кожа к коже горячее всего, теперь между ними никакой холод не просочится.

Чонгук берет его прямо на потертом и впитавшем немало крови и пота после боев полу, дерево под лопатками жжет, от холода ни следа, альфа, как вулканическая лава, вливается в кровь, не согревает, а уже обжигает. Юнги выгибается до предела и, пока Чонгук, как изголодавшийся по добыче зверь, грубыми толчками заставляет белоснежную кожу на спине краснеть от контакта с полом, следит за игрой их теней на стенах. На стене над камином, словно поднимаясь из самого огня, переплетаются две тени, вживаются друг в друга в безумном танце похоти, завораживают. Юнги цепляется за его плечи, приподнимается, шире разводит ноги, принимает его всего и до конца, просит не останавливаться и сам насаживается. Он хрипит ему в горло, кусает, зарывается ногтями в руки, которые способны дарить райское наслаждение, но предпочитают держать клинок наготове и <i>обнимает, обнимает, обнимает</i>. Когда под ладонями нет его тела — Юнги замерзает. Толчки переходят на медленные, движения становятся все более нежными, нет дурмана течки, нет злости, агрессии, попытки выместить обиду, отомстить, один берет тепло, второй взамен платит тем же. Свидетель их соития — огонь, лижущий дрова, он разгорается все ярче, когда они втирают друг друга себе под кожу, начинает гаснуть, когда они отдаляются. Они делят на двоих чувства, которым не суждено сосуществовать. Ненависть и любовь — адская смесь, никогда не вместе, под руку друг с другом не шагают, а тут впервые они слились в одно, доставляют ни с чем не сравнимое удовольствие, соединяют два тела, взрываются в голове пока еще смутным осознанием неправильности происходящего, которое позже слезами выйдет из обоих. Юнги притихает, голым лежит в объятиях альфы на полу и смотрит на то, как понемногу гаснет огонь в камине, уступив тому, что вспыхнул в них.

— Я лежу с тобой на огромной бомбе, — целует его в мокрый висок Чонгук, удобнее располагает в своих руках. — Детонатор у тебя в руке. Я отдаю тебе всего себя без остатка и взамен выпиваю тебя до дна, потому что боюсь, что следующего шанса не будет. Ты в любой момент можешь отнять себя у меня, нажмешь на детонатор, и меня разорвет. Поэтому с тобой только так — или до самого предела, или никак.

Только рассвело, Чонгук сидит за стойкой на кухне, медленно попивает воду, думает об омеге, которого уложил в постель. Чонгук, если мог бы — отменил бы рассвет, остановил бы время, остался бы в этой ночи, когда Юнги впервые осознанно был с ним, подпустил к себе, а теперь сидит, со страхом на начинающийся за окном день смотрит. Юнги ведь пожалеет об этой ночи, снова обрушит на него холод, ненависть, скажет «забудем» и разобьет его. Как забыть, если Чонгук хочет еще, хочет с ним говорить, целовать, держать за руку, завтракать вместе, ночью класть голову на его колени. Как забыть, когда, казалось бы, самый бесстрашный человек страны от одной мысли о холоде омеги от страха дрожит. Скоро Юнги спустится вниз, или поведет себя так, будто ничего не было, будет молча страдать и этим убивать Чонгука, или будет плеваться словами-осколками, которые режут не хуже любимой катаны. Просидев до семи утра, альфа идет в гардеробную собираться на работу. Когда Чонгук спускается вниз, Юнги, схватившись за голову, бегает по кухне, а прислуга тушит домашним огнетушителем огонь на сковороде на плите.

— Что случилось? — ловит истерящего омегу Чонгук, с беспокойством осматривает его на наличие ожогов.

— Прости, больше не буду, я раз в жизни хотел завтрак сделать, чтобы ты поел до работы, и спалил твою кухню, — бурчит успокоившийся омега, который от стыда глаза поднять не может. — Будет тебе уроком, никогда не проси у меня еды.

Чонгук смеется, сразу весь страх, копящийся в нем с ночи, отпускает, война заканчивается, сомнения складывают оружие.

— Я съем золу от оладий, если их сделал ты, — целует в затылок омегу и с огромным нежеланием идет на выход.

Чимин прав, если ты пока не в силах изменить свою реальность, притворись, что она нормальная, прими ее. Представь, что это сон, и спи с удовольствием, потому что однажды ты проснешься, и пробуждение будет болезненным, возможно, смертельным. Жизнь — это сон в любом случае, а Юнги устал видеть кошмары. Пока он спит, он хочет смотреть только яркие сны.

Следующие два дня проходят замечательно, каждый из них занимается своими делами, но вечера они проводят в обнимку, сперва в гостиной на диване, потом на кухне за стойкой, потом вновь диван, а потом постель, в которой тепло и безопасно. Утром Юнги провожает его на работу, не просто позволяет себя поцеловать, а сам целует, а в конце дня ждет, ведет тихую войну со своим одиночеством, и оно уступает.

<b><center>***</center></b>

Вечером Юнги заканчивает читать очередную книгу, которая оставила неизгладимое впечатление, и, продолжая размышлять о ней, поглаживает обложку. «Добро можно делать только из зла, потому что его больше просто не из чего делать», — думает о словах главного героя Юнги и решает, что позже обязательно еще раз перечитает книгу «Вся королевская рать». Размышления омеги прерывает донесшийся рев мотора со двора, и Юнги радуется, что Чонгук приехал. Он собирается его встретить, тянется за жакетом, лежащим на диване, и отвлекается на телефон, оповещающий о входящем сообщении. Юнги, не веря, смотрит на экран телефона, на котором высвечивается номер Юнхо, не решается открыть сообщение. Он ведь писал ему, он столько ждал, до сих пор плачет, вспоминая себя в день свадьбы, когда глаз с дверей не сводил. Юнхо сделал выбор, исчез из его жизни, не отвечал на звонки, не реагировал на сообщения, так с чего вдруг вспомнил. Чонгук все еще во дворе, наверное, со своими парнями разговаривает, и Юнги все-таки уступает любопытству, разблокировывает экран, пробегается по тексту глазами и роняет телефон на ковер. Минуту он молча смотрит на утопающий в ворсе ковра телефон, потом вновь поднимает и подносит к лицу.

<i>«Не смей больше писать сюда. Не разрывай мое сердце воспоминаниями о том, кого я буду оплакивать всю свою, надеюсь, недолгую жизнь. Ни один родитель не должен хоронить своего ребенка. А я похоронил моего сына, когда ты еще был в Сеуле. Ты даже на похороны не пришел. Его труп не остыл, ты свадьбу сыграл и уехал. Чтобы понять мою боль, твой отец должен похоронить тебя».</i>

Юнги прикрывает ладонью дрожащие губы и перечитывает вновь и вновь, отказывается верить. Этого не может быть, это какое-то недоразумение, думает омега и звонит на номер.

— Пожалуйста, не вешайте трубку, — выпаливает омега, услышав голос папы Юнхо. — Это ведь неправда? Это не может быть правдой, — с трудом выговаривает слова Юнги, которого уже душат слезы, потому что с чего взрослому мужчине врать о смерти сына.

— Твой отец был на похоронах, а ты не знал? — в голосе папы Юнхо нет агрессии, но есть печаль, такая глубокая, что она срывает все триггеры, и у Юнги по лицу без остановки слезы текут, как кислота, обжигают кожу, которая до сих пор хранит тепло рук того, у кого на могиле, наверное, самые красивые цветы мира растут.

— Но как? — захлебывается слезами Юнги, ногтями расчесывает себе глотку, лишь бы иметь возможность говорить, получить ответы на свои вопросы. Сдыхать, разрываясь от боли потери, он еще успеет. У него на это вся жизнь впереди. — Как такое может быть?

— Ограбление. Его нашли мертвым в квартире, с пулей в сердце, а он в тот день, оказывается, со священником говорил...

Юнги не в силах дослушать, ему невыносимо осознавать, что Юнхо умер в день их так никогда и не случившейся свадьбы. Он блокирует телефон и, подняв покрасневшие глаза, смотрит на остановившегося у дверей Чонгука.

— С кем ты говорил? — альфа не слышал разговор, но он чувствует, как та хрупкая, только зародившаяся между ними связь нить за нитью лопается, под чужой пока все еще непонятно злостью или болью в пепел превращается. Чонгук надеется на первое, если злость, он ее уймет, но если это нечто, поднимающееся сейчас в Юнги, давящее изнутри на глаза, грозящееся их из глазниц вытолкнуть — боль, то из-под нее альфа его не вытащит. Он сам ее не выдержит.

— Ты убил Юнхо.

Все-таки второе. Юнги говорит три слова, <i>она</i> достигает своего апогея, взрывается в голове Чонгука будущим, которое испустило последнее дыхание только что в этой гостиной, которая должна была стать обителью их союза, а стала кладбищем надежд. Его надежд.

Юнги не спрашивает, он утверждает, просто смотрит и нажимает на детонатор. Чонгук распознает все его чувства, читает его настроение, знает о нем все, но и не подозревал, что Юнги на такое способен. Он стоит, как прозрачный сосуд, и альфа следит за тем, как вдоль и поперек Юнги железной сеткой обмотан, как она натягивается, как грозится лопнуть и обрушить на них обоих то, после чего не выживают. И она лопается, заставляет омегу, отшатнувшись, схватиться за спинку дивана и осесть на пол грудой плоти, из которой по одной вынули все кости.

— Он ни в чем не виноват, — прикрывает лицо Юнги, челюсть от рыданий сводит. — Ни в чем не виноват, — повторяет без умолку и бьется затылком о столик позади, будто бы эти раны другую, открывшуюся пару минут назад, в его сердце затмят. Будто бы потерю любимого вообще что-то способно затмить.

— Юнги, — Чонгук идет к нему, сперва замирает в паре шагов, боится приблизиться. Ему кажется, если он прикоснется к Юнги, омега рассыпется, кажется, что то, что железные сети не сдержали, руки Чонгука тем более не удержат. Но он постарается, он себя потеряет, но сохранит его целостность, не даст сердцу, ради которого его собственное бьется, лопнуть в этой гостиной. Чонгук опускается на корточки перед ним, глаза омеги по его лицу бегают, ни одно слово Юнги договорить не в состоянии — начинает, обрывается, снова повторяет.

— Пожалуйста, — тихо просит Чонгук, а Юнги вместо гримасы боли лицо убийцы видит. Омега резко подается вперед, вцепляется в его лицо, хаотично бьет, альфа с трудом ловит его руки.

— Ты чудовище! — кричит Юнги. — Ты не должен жить. Это ты должен был умереть, ты заслуживаешь пулю в сердце, а не он, — вырывает руки, продолжает хлестать его по лицу, давясь собственными слезами. Юнги отталкивает альфу, пытается вырваться, Чонгук с трудом его на месте удерживает, а потом на кровь на своих ладонях смотрит.

— Ты поранился, — Чонгук глазами ищет, что бы дать Юнги, но вставать и оставлять его даже на секунду боится. Омега себе затылок ударами о столик рассек и даже не чувствует, с удивлением на кровь на руке альфы смотрит.

— Он ведь никогда не оставлял меня, он никогда не отказывался от меня, — лижет потрескавшиеся губы Юнги и продолжает пытаться разодрать лицо, которое ненавидит, но Чонгук его рук не отпускает. — Как ты посмел лишить его жизни? Как ты посмел...

— Как я мог ему такое простить? — Чонгук встряхивает обезумевшего от горя омегу, пытаясь привести в чувства, но, кажется, сам в своих путается. — Юнги, как бы я смог? Я не умею по-другому, по-другому не бывает, — прислоняется лбом к его лбу, дышит, но надышаться не может, боль Юнги ему диафрагму выворачивает. Но что она перед взглядом, с которым омега в него живого всю его любовь ржавыми иглами вшивает?

— Как бы я не убил его? — слова с трудом даются, Чонгук держит его так крепко, что под пальцами синяки наливаются, но Юнги ничего не чувствует. Невозможно сделать больно тому, кто только из боли и состоит.

— Меня бы убил! — кричит Юнги, Чонгук в ужасе на него смотрит, от одной мысли хватку ослабляет и отступает. Как омега такое озвучивать может? Как же он все-таки не понимает.

— Это я захотел и ночь, и свадьбу, и детей с ним, и дом с оранжевыми стенами, — Юнги договорить не может, задыхается. — Это меня надо было убить, — поднимается на шатающиеся ноги, сам не знает, что ищет. — Я должен был умереть. Должен был умереть в ту ночь, когда впервые увидел тебя, — тянется за графином, наливает воды в стакан, она переливается, он не останавливается.

— Юнги, пожалуйста...

— А умер он, — графин падает, разбивается, Юнги оборачивается к нему и вновь срывается. — Ты лишил человека жизни только за то, что он посмел меня полюбить, — делает к нему шаг прямо по стеклу, режется, оставляет кровавые следы на паркете, Чонгук пытается взять его на руки, он толкает его в грудь, швыряет в него стакан, бросается на него с кулаками, но больно делает только себе.

— Тише, пожалуйста, дыши, пожалуйста, держись, — альфа блокирует его конечности, но Юнги маленький, юркий, ему все равно удается руки освободить, раздирает его рубашку в клочья, до крови вонзается ногтями в его горло, Чонгук с трудом его скручивает. Юнги хрипит в его руках, как раненый зверь, а Чонгука от его боли мутит, он сам по швам расходится, еле ее терпит, лишь бы омегу не отпускать. Чонгука от боли никогда не тошнило, а сейчас хочется согнуться, попробовать всю до остатка на паркете оставить, хотя альфа знает, что рвать его будет кровью и облегчения он не получит. Он с первой дозой не справляется, как Юнги в него вторую заталкивает.

— Юнги, умоляю, не делай себе больно, — прижимает ладонь к спутавшимся из-за засохшей крови волосам Чонгук.

— Мне не больно, — внезапно притихает омега, смотрит на него бесцветным взглядом, пару секунд просто открывает и закрывает рот, не успевая за своим спутавшимся сознанием.— Можешь меня отпустить, — севшим голосом говорит Юнги, и альфа понемногу расслабляет руки.

— Не делай глупостей, прошу. Я боюсь за тебя, — стоит напротив еле держащегося на ногах парня Чонгук. — Ты однажды порезал себя, я помню, поэтому временно будешь под присмотром, немного успокоишься, и мы поговорим.

— Тоже из-за тебя было, твою метку вырезал, — истерично смеется Юнги. — Что ты дал мне кроме боли? — делает к нему шаг, так смотрит, что душу наизнанку выворачивает. — Все, что ты мне дал — это боль. Если я умру, ты пострадаешь и забудешь. Это вернет мне Юнхо? Вернет мое прошлое, в котором я был счастлив? Нет. Поэтому не переживай, я на себя руки не наложу, я больше не буду чувствовать боль из-за тебя. А ты? Какой у тебя предел боли? — альфа замечает безумный блеск в его глазах.

— Ты абсолютно прав. Прошлое не изменить еще одной смертью, но я буду молить тебя о прощении всю жизнь.

— Попроси мне успокоительное, я хочу спать, — обходит его омега и, подняв телефон с пола, идет к лестнице. — Не бойся, — оборачивается, — больно я сделаю не себе. Больно я буду делать только тебе.

— Только себя не трогай, — еле слышно говорит альфа.

Всю ночь Чонгук сидит в кресле, наблюдает за спящим после двух таблеток омегой, которому с трудом сам же обработал рану на голове, глаз с него не сводит. Следующий день Юнги с ним не разговаривает, но хорошо завтракает, потом берет книгу и идет на террасу. Альфа даже по делам ехать боится, никому омегу не доверяет, все время проводит там же, где и он, но близко не подходит. Так проходит неделя, за которую Юнги Чонгуку ни слова не сказал, а все попытки последнего поговорить игнорировал. В субботу Юнги сидит в кресле с книжкой, Чонгук, который работает из дома, говорит по телефону у окна, вешает трубку и идет к вошедшему в дом Сокджину.

— Рю, так нельзя, тебя хотят видеть, — сразу начинает Сокджин. — Ты знаешь, что я не могу тебя вечно подменять, людям нужен ты.

— Уверен, ты справляешься, — Чонгук хлопает его по плечу и идет в кабинет за документами, а Сокджин подходит к Юнги.

— Ты как раковая опухоль, — кривит рот альфа, — что на этот раз? Почему он под домашним арестом? Не успокоишься? Ты наш бизнес губишь, как ты появился, одна хуйня творится.

— Ты слишком многое себе позволяешь, — не поднимает голову от книги Юнги. — Ты не можешь так разговаривать с супругом оябуна.

— О, теперь ты вспомнил, чей ты супруг, — со злостью говорит Ким и умолкает, увидев вернувшегося Чонгука.

Юнги переворачивает страницу, а Сокджин, забрав документы, покидает дом.

— Я поеду утром к Чимину, оставь мне шофера, — первое, что говорит Юнги мужу с ночи, когда он узнал о смерти Юнхо. Чонгук кивает и в душе радуется, что Юнги начинает выходить из дома и даже пошел на контакт.

<b><center>***</center></b>

— Я ведь спал, принял все и решил заснуть, но меня разбудили, ошпарили реальностью, в которой альфа, которого я называю своим супругом, убил моего любимого человека, — ставит чашку на низкий столик перед диваном Юнги и смотрит на играющего с плетеным браслетом на запястье Чимина.

— Намджун сказал, что ему нравятся мои браслетики, — улыбается Чимин браслету. — Хочешь, и тебе такой сделаю? — смотрит на Юнги.

— Я буду рад, — кусает губы, чтобы не разреветься Юнги. — Прости, Чимин, но я больше не смогу следовать твоему примеру. У меня не получилось. Я притворяюсь, что сплю, а он сидит в спальне, не выходит, одним своим присутствием меня убивает. Мне больше нигде не спрятаться от этой боли, потому что она во мне. Я отныне ее пинцетами из себя достаю, пихаю в него. Пусть жрет и давится, всю до последнего кусочка ему скормлю, — сжимает кулаки. — Не представляешь, как я его ненавижу. Я сам не представлял, что ненависть может быть такой, но из-за нее я жив, она двигает меня вперед, она учит меня любить себя и бороться. А ты спи, так будет лучше, — двигается к омеге и поглаживает руку с браслетом, Чимин ее не отбирает, — для тебя и для него.

<b><center>***</center></b>
Утром Чонгук с удивлением смотрит на одетого и готовящегося на выход омегу.

— Я по магазинам, поклялся скупить все, что мне понравится, обновлю гардероб, — подходит к нему Юнги. — Мне нужна твоя карта, на моей, боюсь, средств недостаточно.

— Конечно, — альфа достает портмоне и берет пиджак.

— Я сам поеду или с шофером и охраной, иди занимайся делами, — останавливает его Юнги. — Я держал траур по нему, а теперь буду лечить раны покупками. Поверь, ты бы почувствовал, если бы я хотел покончить с собой. Я покончу с твоими деньгами.

— Они все твои.

— Прекрасно, — усмехается Юнги и идет на выход. Чонгук набирает своих парней и приказывает глаз с него не сводить. Все четыре часа пока омега ходит по магазинам, Чонгук звонит охране каждые пятнадцать минут. Юнги не солгал, он и правда обновляет гардероб. Он уже скупил одежду на восемьдесят тысяч и вроде даже пообедал. Настроение Чонгука с каждой суммой, снятой со счета — только улучшается.

<b><center>***</center></b>
Вечером Чонгук забирает Юнги от Чимина. Намджун говорит, они молча просидели два часа, поели пирожных, но на выходе Чимин позволил его обнять. Намджун так рад маленьким изменениям в поведении Чимина, что просит Юнги приезжать почаще, и омега ему это обещает. Половину пути в автомобиле Юнги молчит, собирает паззлы на телефоне, а потом резко откидывает телефон на сидение и поворачивается к мужу:

— Выведи меня погулять, хочу развеяться. Я знаю, ты не бываешь в клубах, не любишь ночную жизнь, но мне это надо. Потанцевать хочу.

— Выбери любое заведение, я закрою и...

— Нет! — восклицает Юнги. — Так неинтересно. Тогда приставь кого-то, и я без тебя пойду, раз уж ты из-за безопасности не можешь. Ты же не против?

— Речь не только о моей безопасности, но и о твоей, — хмурится Чонгук и, заметив, как Юнги дуется, смягчается. — Я не против.

Чонгук не имеет пока права голоса и соглашается на все, лишь бы Юнги вновь начал улыбаться. О том, что они смогут вернуться в те счастливые недавние дни, альфа даже не мечтает.

<b><center>***</center></b>
Вечером субботы Чонгук узнает от своих людей, что Юнги отправился в лучший клуб столицы. Альфа приказывает внимательно следить за омегой и его окружением и возвращается к работе, решив на днях проконсультироваться с психологом о состоянии супруга. Чонгук рад, что Юнги стало легче, но в то же время его пугает такая резкая перемена в настроении омеги. Юнги неделю молчал, но альфа не чувствовал в нем скорбь по Юнхо, или же омега научился маскировать свои чувства. Не то чтобы Чонгук хотел бы, чтобы Юнги оплакивал Юнхо, он просто не может принять такое поведение омеги как нормальное. Альфа уверен, что или Юнги в один день просто взорвется, что может привести к помутнению рассудка, или с ним уже что-то происходит, и омега это искусно прячет.

Чонгук возвращается домой к часу ночи, омеги все еще нет. Он постоянно на связи со своими, но не приказывает возвращаться. Если Юнги общество других и музыка помогают, пусть будет так. Это минимум того, что альфа может ему дать, чтобы сгладить вину. Омега заваливается в дом через час, пьяный в стельку, два раза споткнувшись о собственные ноги, падает на пороге, но Чонгук медленно попивает коньяк, с кресла не встает.

— Жаль, ты не пошел, было замечательно! — заплетающимся языком бормочет Юнги и идет к нему. — В следующие выходные будет выступать крутой европейский диджей, ты должен пойти со мной. Ты ведь никогда не видел, как я танцую, — омега, к удивлению Чонгука, взбирается на его колени, обхватывает руками его за шею. От Юнги несет алкоголем, запахом сигарет, въевшимся в волосы, а разводы под глазами от стекшего лайнера доказывают, что и вправду не сходил с танцпола.

— А сейчас я готов выполнять супружеский долг, — тянется к его губам Юнги, но Чонгук его отталкивает, не рассчитывает силу, и омега падает на пол, с обидой смотрит на него.

— Так ты справляешься? — нагибается к нему альфа. — Пьешь, как в последний раз. Иди отоспись.

— Но я хочу тебя, — вновь пытается взобраться на него Юнги. — Я знаю, и ты хочешь, всю ночь меня поглаживаешь, — с трудом располагается на его бедрах. — Хочу, чтобы ты взял меня прямо здесь, — кладет руку на его пах, но Чонгук хватает его за запястье и, притянув к себе, шепчет сквозь зубы:

— Иди наверх и ложись спать. В душ не заходи, боюсь, захлебнешься.

— Ну, пожалуйста, — льнет к его груди Юнги, крепко хватается за воротник рубашки, и Чонгук чувствует по подрагивающим плечам, что омега плачет.

— Ты чего? — прикладывает ладонь к его лопаткам растерявшийся альфа.

— Не отталкивай меня, — всхлипывает Юнги. — У меня никого кроме тебя не осталось. Ты убрал всех, кто мне был дорог, а теперь и сам уходишь.

— Прости, моя камелия, — Чонгук прижимает его к себе, — в сотый раз прошу тебя и буду просить до последнего вздоха, — целует его в мокрое от слез лицо. — Прости меня за все, прости, что я не начал по-другому, прости, что слушал зверя и забыл, что я когда-то был человеком. Только не плачь, — стирает его слезы, — твои слезы все из-за меня, и каждая мое наказание. Не плачь, — кладет его голову на свою грудь. — А теперь я помогу тебе принять душ и уложу в кровать. Тебе надо поспать, утром тебе будет очень плохо.

Юнги еще раз всхлипывает и кивает.

<b><center>***</center></b>
Чонгук был прав, утром Юнги так плохо, что он не вылезает из туалета, а когда выбирается к полудню, то альфа на работе. Весь день Юнги приходит в себя, а вечером взбирается на диван к альфе и даже не отталкивает, когда тот его обнимает. Чонгук даже дышать боится, лишь бы не спугнуть теперь уже трезвого и льнущего к нему омегу, молча сидит, держит его в своих объятиях и млеет от самого вкусного для него запаха в мире.

— Как поживает твой друг-психопат? — играя с пуговицами на его рубашке, вдруг спрашивает Юнги.

— Ты про Хосока? — убирает челку с его глаз Чонгук. — С чего ты его вспомнил?

— Ну, он прикольный, с ним весело, — смеется Юнги.

— Он какой угодно, но точно не прикольный.

— Он тебя больше не навещает?

— Мы видимся за пределами дома.

— Я тоже хочу с вами, — обвивает руками его шею Юнги. — Это куда веселее, чем шататься по клубам, а потом обнимать унитаз. Возьми меня на ваши посиделки, хочу поближе узнать твоих друзей.

— Завтра я ужинаю с ним и Сокджином, можешь присоединиться, но заранее говорю, тебе будет скучно, — щелкает его по носу Чонгук.

— С Соджином, — кривит рот Юнги.

— Он отличный парень, перестань.

— Я присоединюсь. Днем поеду к Чимину, а потом поужинаю с вами.

— Отлично, — альфа целует его в макушку. — Кстати, мне тут посоветовали отличного специалиста, я думаю, тебе стоит съездить к нему, поговорить...

— Кажется, я понимаю, куда ты клонишь, — мрачнеет Юнги и подскакивает на ноги. — Так вот, если ты не хочешь, чтобы мы ругались, больше я об этом слышать не хочу. Да, мне было тяжело, но теперь я в полном порядке.

Чонгук решает не спорить, а позже вернуться к этому разговору, и идет на террасу.

Юнги идет готовиться ко сну, а после душа сидит с телефоном в руках пару минут и все-таки набирает отца.

— Отец.

— Наконец-то, я так скучал, Юнги, мой дорогой... — захлебывается от эмоций Йесон.

— Оставим это. Я позвонил, потому что хочу, чтобы ты кое-что знал, — ядовито усмехается в трубку омега. — Я ненавижу тебя, отец. Помни это всегда. Никогда не забывай. Ненавижу и никогда не прощу.

— Юнги...

— Продолжай жить, думая, что все в порядке, что у тебя не было выбора, а я смирился и живу припеваючи, но помни, ты отвечаешь за каждую секунду того ада, через который я прохожу.

Юнги его не слушает, сразу отключает телефон, а потом просит у прислуги молока и ложится спать с блаженной улыбкой. Завтра будет отличный день.

<b><center>***</center></b>
Чонгук был прав — Юнги на ужине скучно. Омега выглядит потрясающе, он в черной шелковой блузке и укороченных узких брюках, на тонких запястьях поблескивают инструктированные в золото бриллианты. Едва заметный макияж подчеркивает красивую форму глаз и полноту губ. Он произвел фурор на альф, только появившись в ресторане, не только муж, но и остальные с трудом глаза от него уводят, восхищаются кукольной красотой супруга первого оябуна. Чонгук в сотый раз покорен, он мыслями не на ужине, он представляет, как бы каждый сантиметр этой светящейся кожи поцелуями покрывал. Он бы у его ног ради такой возможности ползал.

Альфы постоянно говорят о работе, Юнги ковыряется в мясе и откровенно зевает.

— Ну вот, мы твоего омегу утомили, — улыбается Хосок и подливает омеге вина.

— А твоему альфе не скучно, судя по твоему лицу, — смеется Юнги, следя за свежим синяком, расплывшимся на левой стороне лица Хосока. Альфа сразу теряется, поглядывает на Чонгука, ищет помощи. — Да перестань, я давно не неженка, спасибо Рю, я все знаю.

— Я хотел добро сделать, выпустил его из клетки и получил по лицу наручниками, которые он использовал как кастет, — вздыхает Хосок.

— И он выжил? — щурится Юнги.

— Я хотел сломать его пальцы, — честно говорит Хосок, — но не смог. Он боец, я не хочу его калечить, уважаю его силу. Так что теперь он сидит в моем особняке, каждый день обдумывает, как меня уничтожить, а тигр уехал домой в заповедник.

— Ты психопат, — двигает стул к нему поближе Юнги, а Сокджин, нахмурившись, следит за омегой. Чонгук беспокойство друга не разделяет, наоборот доволен, что Юнги нашел общий язык с братом и ему больше не скучно.

— Можно мне твой номер? — внезапно просит Юнги Хосока, и тогда впервые хмурится и Чонгук.

— Зачем? — спрашивает альфа супруга.

— Если вдруг мне понадобится помощь, и ты будешь недоступным...

— Звони Сокджину, — безапелляционно заявляет Чонгук. — Хосок не твоя охрана.

— Конечно, лучше пусть меня похитят и спасать будет некому, — обиженно говорит Юнги и тянется за бокалом. — Просто, любимый, я из-за Чимина распереживался. Вдруг и со мной такое случится, а ты будешь недоступен, я хочу знать, что мне есть, с кем еще связаться, а он ведь твой брат, самый...

— Да не проблема, — Хосок записывает ему номер, — кликни, примчусь по первому зову. Все ради омеги моего брата, — делает акцент на последнем слове, а Юнги ежится из-за его взгляда.

— Ты такой замечательный, — справляется с собой Юнги, — куда твой альфа смотрит? Я бы сразу влюбился, — хлопает Хосока по бедру, задерживает руку дольше, чем позволяли бы правила приличия, и, только почувствовав давящее на него настроение мужа, руку убирает.

Хосок отодвигается, поднимает бокал и предлагает тост за любимых.

После ужина все четверо стоят на улице у автомобилей, не торопятся прощаться. Чонгук обнимает Юнги за плечи, а омега глаз от Хосока не сводит, знает, что и последний это чувствует. Когда прощаются, Юнги внезапно становится на цыпочки и целует Хосока в щеку, задерживается, губами водит по скуле.

— Твой Тэхен дурак, — шепчет и чувствует, как сильная рука до боли сжимает его запястье.

Юнги отступает, жмется к мужу, незаметно потирает запястье, которое чуть не сломал явно недовольный Хосок.

— Что это было? — уже в машине спрашивает Рю. — К чему был этот поцелуй?

— Нельзя целовать твоих друзей в щечку? — удивленно смотрит на него Юнги.

— Мне это не нравится.

— Прости, — двигается к нему Юнги, — но он правда очень классный. Он заряжает меня позитивом, с ним я забываю обо всем плохом, что произошло со мной в последнее время, из-за тебя, кстати, — делает паузу. — Или ты ревнуешь? — смеется омега и взбирается на колени альфы. — Доедем до дома, и я позволю тебе отомстить мне за этот поцелуй, — лижет мочку его уха.

— Да что, блять, с тобой такое? — хватает его за горло Чонгук и сжимает. — Что за игры?

Юнги впервые за вечер по-настоящему страшно, он смотрит ему прямо в глаза, видит, что там, где десять минут назад был штиль, теперь буря поднимается. Порой омега забывает, каким страшным может быть в гневе Китано, и забывает, потому что в большинстве своем альфа себя при нем контролирует. Китано не швыряется предметами мебели, не громит дом, не разносит автомобили и никогда не кричит. Юнги ни разу не слышал, чтобы он повысил голос, но, когда он зол, его обычный тон меняется на сто восемьдесят градусов, и в такие моменты лучше всего скрыться, или в случае Юнги попробовать заарканить зверя, способного заставлять леденеть внутренности только своим тоном.

— Игры? — слезы брызгают из глаз омеги. — Я так красиво оделся, старался, я пытаюсь сделать наш брак нормальным, научиться закрывать глава на то, что уже не исправить, а ты не уделяешь мне внимание! — прикрывает ладонями лицо и тихо плачет. — Прости, что для того, чтобы привлечь твое внимание, я поцеловал в щеку твоего друга.

— О чем ты говоришь? — убирает за уши его волосы сразу же пожалевший о том, что разозлился, Китано. — Я весь вечер глаз с тебя не сводил. Захотел бы, не смог, — с нежностью говорит. — Ты самое прекрасное создание в мире, все мое внимание, как и мое сердце, принадлежит только тебе. Прости, что я был груб, — целует его в лоб.

— Говори это почаще, — утирает кулаками слезы Юнги и улыбается. — А твоему другу нужна поддержка. Да, он шутит, не говорит, но ему тяжело! Он ведь любит безответно, да и началось у них все плохо. Кто, как не мы, знает, каково это, — кусает губы Юнги и смотрит на мужа. — Я хочу его поддерживать, сам знаешь, как я подружился с Чимином. Хочу дружить со всеми, кто тебе дорог.

— У тебя огромное сердце, — усмехается Чонгук. — Я люблю тебя за то, что не важно, сколько зла ты увидел и через что прошел, в твоем сердце всегда есть место доброте, и ты протянешь руку помощи каждому.

<b><center>***</center></b>
Следующим днем Юнги с трудом спускается вниз к полудню, кое-как заползает на кухню и просит себе двойной эспрессо. Они трахались всю ночь. Каждый сантиметр тела омеги горит, а каждое движение будто бы гнет кости. Он даже присесть боится, потому что единственное, на что сейчас хочется сесть — это глыба льда, потому что отпечатки ладоней Чонгука до сих пор горят на его заднице. Допив кофе, Юнги предупреждает, что на чайную церемонию не пойдет, и решает посидеть на террасе, подышать свежим воздухом. Он успевает только расположиться в кресле, как слышит звук позади, и, обернувшись, видит Сокджина. Альфа с руками в карманах стоит, прислонившись к подпирающему потолок столбу, и смотрит на омегу.

— Какие люди! Твоего босса дома нет, — фыркает Юнги и открывает книгу. — Зато у него сегодня будет отличное настроение из-за ночи и гнать тебя не будет. Пожалуйста.

— Я знаю, что его нет. Я к тебе пришел, — подходит к нему Сокджин.

— Чем обязан? — выгибает бровь омега.

— Не фривольничай. Что ты замышляешь? — отходит альфа и достает пачку сигарет.

— О чем ты? Или ревнуешь, что я тебя не поцеловал? — Юнги, отложив книгу, поднимается и тоже просит себе сигарету. — Не ревнуй, и тебя поцелую, — ждет омега, пока Сокджин ему прикурит.

— Я знаю, что ты что-то замышляешь, и если это что-то включает переспать с другом своего мужа, то у меня для тебя плохие новости, за это Китано прольет кровь, — делает затяжку Сокджин.

— Но не мою, — цокает языком Юнги, с триумфом смотрит на шокированного альфу.

— Вот куда ты клонишь, — мысленно аплодирует ему Сокджин.

— Он убивает всех, кто ко мне прикасается, — становится вплотную к нему Юнги, выпускает дым прямо в лицо, — вот думаю, может, мне самому к тебе прикоснуться, — водит пальцами по его груди, но альфа сбрасывает с себя его руку.

— Ты пожалеешь об этом, — цедит сквозь зубы Сокджин. — Китано не идиот.

— А ты не переживай за него, — тушит окурок прямо о перила Юнги. — Ты переживай за себя, — отправляет бычок в полет вниз с террасы, — потому что ты первый, кого я уничтожу, — подмигивает ему омега и идет в дом.