Мертворожденное

Чонгук просыпается в постели один и решает, что Юнги, который последние дни начинает утро с чайного домика, снова там. Альфа не спеша принимает душ, переговаривает по телефону со своими помощниками и, спустившись вниз, слышит голос омеги с кухни. Юнги, подперев подбородок руками следит за тем, как ему готовят омлет, и, увидев остановившегося в дверном проеме мужа, улыбается.

— Я думал, ты на чайной церемонии, — подходит к нему Чонгук, который в костюме и, судя по всему, готов к выходу.

— Я сильно проголодался, — подставляет щеку для поцелуя Юнги, — ночью ты выжимаешь из меня соки, — омегу даже не смущает присутствие прислуги. — Выпьешь со мной кофе или сильно торопишься? — хватает тарелку обрадовавшийся тому, что завтрак готов, Юнги и садится за стол прямо на кухне. Чонгук кивает, снимает пиджак и, дождавшись, пока им нальют кофе, просит прислугу закрыть за собой дверь.

— Надо же, куда подевалась скромная Камелия, — двигает чашку к себе альфа.

— Ты мой муж, это мой дом, и мне нечего стесняться, — пожимает плечами Юнги, дуя на пузырьки на кофе.

— Ты прав, в пределах этого дома тебе стесняться нечего, но, пожалуйста, находясь в обществе, старайся не лезть людям в глаза, не привлекай внимание.

— Речь, как я понимаю, вовсе не о ночи, — хмурится омега.

— Верно, — кивает Чонгук. — Речь о твоем поведении в торговых центрах и клубах. Но думаю, ты сам все понял. Кстати, твой отец звонил, и он сильно расстроен, правда не говорит, из-за чего, — делает глоток альфа. — Он даже подумывает прилететь. Я не против.

— Я против, — громко бьет вилкой по тарелке Юнги и сразу улыбается, словно извиняется. — Знаешь, я тут подумал, — делает паузу и тщательно прожевывает омлет, — ты ведь держал меня при себе, угрожая жизни Юнхо и отца, — отпивает апельсинового сока, следит за тем, как по мере осознания мрачнеет Чонгук, — так вот, Юнхо мертв, а отец пусть сам с тобой разбирается. Значит, я могу в любой момент покинуть эту страну? Покинуть тебя.

Чонгук смотрит пронзительно, будто бы взглядом копается в его голове. Юнги контакта не разрывает, словно бы сам подставляется, <i>мол, «попробуй, выуди хоть что-то, не получится, потому что ты сам учил меня контролировать себя при том, кто способен читать меня, как книгу».</i> Омеге игра в молчанку надоедает первым, он снова отправляет в рот кусочек омлета и, проглотив, заливисто смеется.

— Да пошутил я! А ты всему веришь, — вздыхает Юнги. — Отца трогать не надо, да и уходить от тебя я больше не хочу, — накрывает рукой ладонь альфы на столе, только Чонгуку легче не стало, он все так же мрачен и так же роется в мыслях, перед которыми вырастают оборонительные стены.

— Какие планы на сегодня? — отодвигает чашку напитка, который расхотелось, альфа.

— Пойду по магазинам, новую коллекцию привезли, потом зайду в книжное кафе, а оттуда загляну к Чимину, — доедает омлет до последнего кусочка Юнги. — А у тебя какие планы?

— Буду в офисе, потом пара встреч за пределами, потом вновь в офис. Если вдруг буду недоступен, а что-то понадобится, позвони Сокджину, — поднимается на ноги Чонгук. — Одна из встреч будет за городом, но Сокджин будет в центре.

— Даже если умирать буду, ему не позвоню, — фыркает Юнги.

— Откуда такая неприязнь к моему другу? — хмурится Чонгук.

— Ты ослеплен вашей дружбой и не видишь его настоящего, а я со стороны смотрю и все вижу.

— И что же ты видишь, интересно? — спрашивает альфа, который передумал уходить.

— Я вижу, что он тебе завидует, — твердо говорит Юнги. — Я уверен, что он ждет, когда ты споткнешься, и первым засунет нож тебе в спину. А еще он ненавидит меня, хотя я ему ничего не делал, — дует губы омега.

— Так, слушай сюда, — вновь опускается на стул Чонгук. — Я знаю Сокджина много лет, со времен, когда я был просто приемным сыном оябуна и ничего из себя не представлял. Сокджин всегда был рядом, не бросал меня в моменты, когда я шел ко дну, прикрывал. Если бы не он, я бы погиб еще четыре года назад, он спас меня. Я обязан ему своей жизнью, и я точно знаю, что его моя власть и возможности не привлекают, хотя бы потому что у него был шанс это все иметь, но он отказался, так что чтобы я больше ничего плохого про Сокджина не слышал. Подружись с ним, и ты поймешь, что он отличный друг, — Чонгук целует молчащего омегу в лоб и, взяв пиджак, идет на выход.

Юнги выпивает остывший кофе и, рассматривая свои ногти, решает еще и на маникюр заскочить. К Чимину Юнги приезжает с темнотой, ему открывает прислуга и сразу провожает к омеге, сидящему у себя. Намджун больше на их встречах не присутствует, потому что Чимину с Юнги комфортно, и омега с каждым разом все больше открывается. Юнги проходит в спальню, где Чимин, сидя на полу на ковре, перебирает недавно собранные цветы, срезает стебли.

— Лучше это на террасе делать, сегодня не так холодно, — тоже опускается на ковер Юнги.

— Намджун любит свежие цветы в спальне, я только вспомнил, — не отрываясь от стебельков, говорит Чимин. — Я забыл, после того...

— Я понял, — улыбается ему Юнги и двигается ближе, — но ты же вспомнил. Когда Намджун вернется, он будет очень рад.

Чимин радостно кивает.

— Безмерно уважаю твоего супруга, — вдруг, сам от себя не ожидая, говорит Юнги, — я на днях о нем говорил с Чонгуком, кое-что нарыл в интернете, конечно, не на серьезных сайтах, и поражаюсь тому, как тот, кто был чудовищем похлеще моего, совсем другой с тобой.

— Был? — поднимает глаза Чимин. — Намджун оставляет чудовище за пределами нашего дома, но я прекрасно знаю, кто мой муж и на что он способен. Я люблю и его, и его чудовище.

— Звучало укоризненно, — хмурится Юнги.

— Зачем ты живешь с ним, если не в состоянии принять его чудовище? Зачем обманываешь себя и его? Уходи.

— Я не хочу, — прислоняется к стене Юнги и обнимает свои колени. — Чудовища не должны творить зло и думать, что им все сойдет с рук. Китано монстр, Чон Хосок монстр, Ким Сокджин монстр, и я лично бы подливал бензин в огонь, в котором они бы горели, — со злостью говорит омега. — Только Чонгук не умрет, — зловеще усмехается, — я хочу, чтобы он жил с этим, чтобы понял, каково это, когда у тебя отнимают тех, кого ты любишь.

— Мои цветы завяли, — с грустью говорит Чимин, — я такой медлительный, что, пока я собирал букет, все завяло, — швыряет цветы в сторону, и Юнги, увидев, как дрожат его губы, подползает ближе.

— Хей, они не завяли, — осторожно протягивает руку, чтобы погладить его по спине, но Чимин резко поднимается на ноги.

— Я соберу новые, а ты уходи, из-за тебя они вянут, из-за твоей ненависти, — говорит омега и выходит из спальни, оставив Юнги одного. Юнги долго смотрит на разбросанные на полу розы, а потом тянется к одной, берет ее и, уколовшись о шипы, выругивается. Цветам он явно не нравится, <i>только он и сам цветок, и имя ему Камелия.
</i>
<b><center>***</center></b>
Следующие три недели проходят для Юнги незаметно. Он по-прежнему живет в полной идиллии с мужем, даже одни выходные соглашается провести с ним в загородном доме у озера, где двое суток они едят вкусную еду, много гуляют и занимаются любовью. Вернувшись в город, Юнги снова часами пропадает в книжном, гуляет в центре и раз в неделю танцует в лучших клубах города, куда Чонгук по-прежнему не ходит. Йесон звонит каждый день, и уставший от его звонков омега меняет номер телефона. Чонгук его идею игнорировать отца не поддерживает, но не вмешивается. Проблемы с желудком вернулись, Юнги снова мутит от всего, что он ест, но в этот раз он не ждет, пока альфа его заставит, а сам едет в больницу на проверку. Через день Юнги говорит Чонгуку, что забрал лечение и садится на диету с правильным питанием. Сокджина Юнги предпочитает игнорировать, даже не здоровается с альфой, который заходит к мужу почти каждый день, и сразу удаляется или на террасу, или к себе. Юнги часами сидит на террасе с зеленым чаем и думает. Иногда к нему выходит Чонгук, и альфе кажется, что порой омега настолько в своих мыслях, что даже не замечает его присутствия. Чонгук очень хочет знать, что в его голове, но Юнги настолько закрылся, что пробить эту оборону невозможно. При этом с ним омега ведет себя как ни в чем не бывало, они почти не ругаются, и альфа бы радовался, что наконец-то прошлое разжало свои тиски, и они начали жизнь нормальной супружеской пары, но Китано, который считает свою жизнь пороховой бочкой, не расслабляется ни на секунду и все надеется успеть поймать ту искру, которая взорвет эту бочку. Юнги ходит с коробком спичек, пусть и думает, что он надежно спрятан, Китано видит его насквозь и обреченно ждет, когда омега его достанет.

Утром воскресенья Юнги какой-то другой, Чонгук замечает это сразу, как только омега просыпается. Юнги весь в мыслях, слоняется по дому тенью, забывает позавтракать, на вопросы отвечает рассеянно. Чонгук видит, что его что-то грызет, и даже знает что, но Юнги фальшиво улыбается, валит все на скуку, и, поняв, что ничего от него не добьется, альфа уезжает на работу. Вечером Юнги звонит мужу, жалуется, что ему невыносимо тяжело в этих стенах, что хочется выпить, развеяться, и просится в клуб. Чонгук пытается объяснить ему, что он лечит желудок и пить нельзя, но омега настроен решительно, и альфа, который из-за внезапно свалившихся проблем с поставщиками сильно занят и сам не может уделить ему время, соглашается. Чувство вины разрастается в Чонгуке с каждым днем, но он винит себя не только за смерть Юнхо и насильственный брак, а еще и за то, что Юнги в чужой для него стране так и не освоился, и пока альфа занят делами, его все больше грызет одиночество. Из-за идущих подряд встреч и проблем, Чонгук вспоминает позвонить Юнги только во втором часу ночи, когда сам приезжает в особняк с Сокджином за нужными бумагами, и омега убеждает его, что скоро поедет домой. У Юнги, судя по голосу, отличное настроение, и Чонгук решает ему его не портить, пусть у самого альфы настроение на нуле.

<b><center>***</center></b>
Чон Хосок еще не ложился, он сидит за заставленным различными блюдами столом в своем особняке и с интересом поглядывает на сидящего напротив Ким Тэхена. Тэхен, в отличие от Хосока, не может в любой момент встать из-за стола, потому что его рука к нему пристегнута. Альфа объявил голодовку и отказывается принимать пищу уже второй день, требуя, чтобы его отпустили.

— Ты меня убиваешь, — закатывает глаза Хосок и достает из кармана зазвеневший мобильный. — Я не дам тебе умереть с голоду и, если ты не поешь сегодня, клянусь, еду тебе будут вводить внутривенно, — поднимается из-за стола, смотря на неизвестный номер на экране мобильного.

— Пошел ты, — еле слышно выговаривает обессиленный из-за голода Тэхен, но к еде не тянется.

Хосок подходит к окну и, разблокировав телефон, отвечает.

— Хосок, привет, прости, если разбудил, — доносится с той стороны трубки. — Это Юнги.

— Я понял, — холодно отвечает Хосок, — в чем дело?

— Кажется, я кое-что натворил, и я боюсь, что Рю разозлится, а он точно разозлится, ты можешь приехать и уладить, прошу, не хочу, чтобы он об этом узнал, мы только наладили наши отнош...

— Позвони мужу, — рявкает Хосок и, сбросив звонок, набирает Чонгука.

— Твой звонил, хочет, чтобы я его от твоего гнева спасал...

— Езжай.

— Не понял.

— Я знаю, что он делает, и ты знаешь, — спокойно говорит Чонгук. — Все жду, когда он уже наиграется, но он походу только во вкус входит. Мне надоело. Езжай, и я уберу этот пункт с его великого плана мести.

— У меня вообще-то романтический ужин, ну, или завтрак, судя по часам, — косится на Тэхена Хосок и, поймав взгляд, полный ненависти, вздыхает.

— Дело вышло, — берет пиджак со спинки стула Хосок и подходит к альфе. — Буду скучать, каждую секунду о тебе думать, — нагнувшись, касается губами макушки дернувшегося Тэхена. — А ты будь хорошим мальчиком, поешь, прошу.

Хосок вновь набирает Юнги, просит его подождать и покидает особняк, оставив Тэхена под присмотром охраны.

— Я думал, ты не приедешь, — встречает Хосока у барной стойки абсолютно трезвый омега.

— Не мог же я бросить супруга моего брата, — скалится альфа и спрашивает, в чем дело.

Юнги специально устроил скандал из-за столика, который ему не нужен, учитывая, что для Китано всегда забронирован лучший, и в итоге его охрана столкнулась с охраной сына известного в стране бизнесмена.

— Они угрожают полицией, а я просто вспылил, Рю меня поругает, что я привлекаю внимание к оябуну, — ноет омега.

— И правильно сделает, — усмехается Хосок и посылает своего человека к столику того, с кем конфликтовал Юнги. Юнги просит у бармена свой первый лонгайленд за вечер и с ухмылкой наблюдает за разговором издалека.

— Ты ведь не скажешь ему? — догоняет через десять минут идущего к автомобилю альфу Юнги.

— Я не скажу, но охрана скажет, точнее их вид, — кивает в сторону тротуара Хосок, где стоят парни Китано, которые поправляют потрепанные костюмы.

— Мне попадет, — дует губы Юнги, — он ненавидит, когда к его имени привлекают внимание. Он даже предупреждал меня, но я вспылил.

— Совершенно верно, — смотрит на него Хосок, и кажется, понимает зацикленность Китано на этом омеге. Красивых омег вокруг много, но Мин Юнги способен затмить своей красотой любого, потому что любое его движение, взмах ресницами, голос — уже завораживают. Не важно, в какие тряпки облачается омега, пользуется ли косметикой или нет, он стоит полубоком, касается тонкими пальцами своей челки, улыбается, и время рядом с ним останавливается. Хосок продолжает его рассматривать, скользит взглядом по синей блузке, по обтянутым в черную ткань стройным ногам и возвращается к лицу. Если бы Юнги не двигался пару секунд, то Хосок подумал бы, что он кукла, потому что такие точеные черты лица альфа привык видеть только у тех, у кого глаза стеклянные. Люди могут купить себе такую внешность, а Юнги родился таким. — Нам хватает проблем с органами, а тут ты еще из-за столика до полиции чуть ли не дошел, — отвлекается альфа, поняв, что неприлично долго разглядывал супруга своего друга.

— Я виноват, — бурчит омега, — только у меня еще одна просьба.

— Что еще? — недовольно спрашивает Хосок.

— Можно, ты отвезешь меня домой? Он уже дома, и, если будут вопросы про охрану, ты объяснишь, что я не виноват.

— Но ты же виноват, — выгибает бровь Хосок.

— Пожалуйста, — берет его за руку Юнги, — я же знаю, что у тебя огромное сердце.

— Насчет сердца ты, конечно, загнул, но ладно, запрыгивай, — усмехается Хосок и кивает на ламборгини.

Хосок выруливает на трассу, за ним выдвигается охрана Юнги. Омега сидит рядом, играет с кнопками магнитофона, никак не может выбрать, какую песню оставить.

— Ты мой рыцарь, знаешь это? — наконец-то убирает пальцы c кнопок Юнги и, обернувшись к альфе, любуется его профилем. Хосок, как и всегда одет во все черное, он, в отличие от Китано, не фанат кимоно и классических костюмов. Но каждая деталь гардероба, словно подчеркивает харизму и красоту этого альфы. Влюбиться в Хосока легко, но только подойдя поближе, можно заметить этот безумный огонь бушующий в его глазах, с которым вряд ли можно справиться, а еще труднее ужиться. — Если бы не ты, мне бы досталось, — бурчит омега.

— Тебе и так достанется, — ловко крутит руль Хосок.

— Но не так, как бы досталось без тебя, — внезапно двигается ближе и льнет к его плечу омега. — Я так устал и немного перепил, кажется, меня вырубает, — вздыхает, рука скользит на бедро Хосока, но тот не реагирует, продолжает концентрироваться только на дороге. Юнги медленно поднимает руку, скользит ей от колен выше к бедру, поглаживает.

— Знаешь, а я ведь помню, как ты смотрел на меня на том ужине, до сих пор в голове твой взгляд прокручиваю...

— Тебе показалось, — слишком резко сворачивает на боковую дорогу альфа.

— Такое не может показаться, — усмехается Юнги, опаляет горячим дыханием его шею. — Ты безответно влюблен и одинок, а я в плену и тоже одинок, у нас слишком много общего.

— С тобой? — смеется Хосок. — С Китано да, а с тобой у меня нет ничего общего.

— Можешь обманывать себя, — рисует пальцем на его бедре известные только ему узоры Юнги. — Но глаза не лгут, и твой взгляд тогда, и то, что ты все равно приехал меня спасать, говорят больше слов. И я докажу, что прав, — накрывает ладонью пах альфы, надавливает, Хосок хватает его правой рукой за запястье и сжимает.

— Ты понимаешь, что творишь? — замедляет скорость, но не останавливает автомобиль альфа.

— Понимаю и, более того, очень этого хочу, — смелеет из-за спокойной реакции Юнги и прикусывает свою нижнюю губу.

— Приятно, что меня так открыто хочет такой роскошный омега, — притягивает его к себе Хосок, облизывает взглядом его губы, поднимается к глазам, а потом резко отталкивает. Юнги, не ожидающий этого, больно бьется головой о боковое стекло, а Хосок давит на педаль газа, и авентадор, издав рык, срывается вперед.

— Долбанный урод, — чешет голову Юнги.

— О, ты больше не пьян, — смеется Хосок и заворачивает во двор особняка Китано.

— Что, блять, за игры, сам меня взглядом трахаешь, а потом невинность изображаешь, — рычит Юнги.

— Поверь, я даже взглядом трахаю только одного человека, который в ответ отменно трахает мне мозги, и это точно не ты, — выходит из автомобиля Хосок и, подняв дверцу, хватает Юнги за руку и буквально волочит к двери.

— Какого черта! Что ты, блять, себе позволяешь? Я все ему расскажу! Он узнает, как ты меня домогался, — кричит Юнги, пока Хосок, втащив его в заваленную бумагами гостиную, швыряет его под ноги сидящего в кресле и просматривающего документы Чонгука.

— Твое, — кивает другу Хосок и здоровается с подошедшим Сокджином.

— Чонгук, — поднимается на ноги омега и, споткнувшись о разбросанные на ковре папки, подбегает к мужу, — он реально психопат, я не понимаю его.

— Я пошел, мне своего покормить надо, — идет к двери Хосок, — моя помощь вам нужна? — смотрит на бумаги.

— Сами управимся, — заверяет его Чонгук. — Спасибо, что подвез моего блудного супруга.

— Чонгук, — льнет к мужу Юнги, — я нарвался на неприятности, позвал его, чтобы тебя не беспокоить, а он начал ко мне приставать, — шумно сглатывает омега, из глаз которого брызгают слезы. — А ты его как ни в чем не бывало отпускаешь! Я сказал, что расскажу все тебе, что обычный поцелуй в щеку — это не флирт, а он сказал, что ты поверишь ему, — мочит его рубашку слезами, а Сокджин, скривив рот, скрывается в кабинете. — Он, видимо, был прав.

— Иди к себе, прими душ, ложись отдыхать, — целует его в макушку Чонгук, и омега морщится.

— Когда я сказал, что между нами ничего не может быть, он меня толкнул, и я больно ударился, — прикладывает свою ладонь к голове Юнги. — Почему ты закрываешь на это глаза?

Чонгук обхватывает ладонями его лицо, внимательно смотрит в его глаза, поглаживает скулы, и Юнги отчетливо видит, как на дне чужих глаз поднимается черная буря, которая накроет его с головой.

— Завтра мы с тобой поговорим, потому что сейчас я настолько зол, что моей первой мыслью, когда я увидел тебя, было отрубить твои руки, которыми ты лез не просто к другому альфе, а к моему другу, — Китано касается губами лба застывшего статуей омеги. — Я остыну, и завтра мы обойдёмся малой кровью.

— Ты мне не веришь, — отшатывается назад Юнги.

— Ни единому твоему слову, с того момента, как ты получил то злополучное сообщение, но я ждал, что пройдет, что ты или будешь честным со мной, или сам свернешь с пути. Жаль, что у нас с тобой только через кровь и слезы, мне правда очень жаль, и у меня сейчас большие проблемы, поэтому, прошу, просто исчезни с моих глаз, — поднимается на ноги Чонгук, заполняет собой все пространство и заставляет Юнги чувствовать себя ничтожеством. — Завтра у тебя начнется новая жизнь, которую ты проведешь, сидя в этих четырех стенах. Ты ведь называешь себя заключенным, а они, как ты, не живут, так что я покажу тебе, что такое по-настоящему быть заключенным.

Юнги сдувается, как пузырь, ни спорить, ни воевать не хочется, он по глазам Чонгука видит, что все бесполезно. С Китано вечно так, если он решил, то так и будет, все это время он ему это на его же примере доказывает. Юнги поворачивается и, ничего перед собой не видя, идет к лестнице.

Зайдя в их общую с Чонгуком спальню, омега сразу идет в ванную, открывает воду и, оставив ванну набираться, начинает раздеваться. Юнги добавляет в воду пену, кладет полотенце на бортик, все по сценарию, как и почти каждый вечер, будто бы не он на пороге очередной катастрофы, зажигает свечи и нагишом заходит в воду. Значит, он его сразу разгадал, и у Юнги изначально не было шансов. Ему не посеять раздор между друзьями, ему не лишить Чонгука самого дорогого, не показать ему, что такое боль. Теплая вода обволакивает тело омеги, но выкованный местью ледник в его сердце ничему не растопить. Он бы сам растаял, если бы только Юнги увидел агонию этого альфы, если бы мог насладиться видом его искаженного болью лица, показать ему, каково это, когда ты в огромном саду, насыщаемом кислородом, и все равно задыхаешься. Если бы. Актер из Юнги никакой, и Чонгук теперь сполна отыграется. Он снова ударил по самому больному, ведь лиши он его возможности выходить из этой проклятой крепости, из этой тюрьмы, Юнги можно уже ложиться в гроб, который сейчас кажется куда просторнее огромного особняка. Нет ничего больнее, чем лишение свободы, чем молчаливое наблюдение за тем, как подрезают крылья, как защелкивают кандалы на лодыжках, и Юнги это все прошел, ничему не смог помешать. Завтра его ждет очередная экзекуция, у которой смысл все тот же — его лишат остатков свободы, обрекут на подобие жизни в доме, который он ненавидит всеми фибрами души. А Чонгук будет продолжать жить как ни в чем не бывало, наслаждаться каждым моментом, ведь он свое все равно получил. Снова. Отец не захотел бороться с чудовищем, Юнхо не успел, а Юнги не хватило ума и силы. Эта мысль убивает омегу. Он так и не смог показать Чонгуку хоть толику того, через что прошел, не дал ему почувствовать, каково это, жить изо дня в день в ожидании смерти. Каково это, открыв глаза утром, первым делом думать о том, что это снова был не сон, к вечеру кое-как себя собирать, а утром сценарий вновь повторяется. Юнги ведь сказал ему правду, все, что Чонгук ему подарил — это боль. И больше всего на свете он хочет отплатить тем же.

Юнги резко присаживается в ванне от внезапной мысли, пронзившей мозг, и безумная улыбка расползается на его лице. Он ведь всегда знал, что именно может причинить Чонгуку настоящую боль, ту самую, после которой альфа точно не оправится. Знал, но не думал об этом, отгонял от себя эти мысли большей частью, потому что хотел насладиться, хотел быть свидетелем этой агонии, но теперь это все уже не важно, ему не оставили выбора. Чонгук сам это ни раз говорил, ему не справиться с потерей Юнги, и, если омега не может вырваться из капкана, в который попал, и уйти от него, он может умереть. Это будет чистейшая боль, которая обрушится на Китано неожиданно и которая его сломает. Жаль, что Юнги моментом своего триумфа не насладится, но даже мысль о том, что почувствует альфа, когда он найдет его мертвым, расцветает улыбкой на его лице, а когда он узнает, что омега умер не один, весь его мир будет разрушен. Так же, как он когда-то разрушил мир Юнги. Омега настолько поглощен картиной будущей агонии Китано, что она затмевает даже мысли о его так рано оборванной жизни.

Юнги бы, может, придумал новый план, еще бы подумал о вариантах, а не сразу бросился бы к самому радикальному, но он уже принял, что Китано вокруг пальца не обвести. А еще он очень сильно устал, и в этот раз ему хочется заснуть по-настоящему. Он обязательно продумает и реализует свой план, а пока он ложится обратно в ванную и позволяет воде накрыть его с головой. Он лежит на дне, следя за пеной, как за облаками, и думает, что если не вынырнуть за воздухом, то и на крышу подниматься не придется. Можно будет закончить все здесь и сейчас. Самое страшное, что ему даже прощаться не с кем, незачем писать записки, его будто бы с этим миром ничего и не связывает. Он готов уйти в любой момент, даже прямо сейчас, в этой ванной. Он заснет вечным сном, от которого ни одно смс не разбудит, а Чонгук больше никогда глаз не сомкнет, так и будет влачить свою жалкую жизнь, думая о тех, в чьей смерти виноват сам. Внезапно пена-облако разлетается в сторону, Юнги видит руки со знакомыми поблекшими рисунками, чувствует, как его выдергивают из воды, прижимают груди, и заходится кашлем. Юнги, как в трансе, следит за тем, как Чонгук на руках несет его к кровати, обсушивает полотенцем тело, а потом кутает в халат. Юнги не говорит ни слова, он, как безвольная кукла, сидит в изножье кровати и не мешает альфе одевать его. Закончив с халатом, Чонгук так же молча берет его на руки и, спустившись с ним в гостиную, сажает в кресло.

— Мне нужно закончить с бумагами, и, пока я это делаю, ты будешь сидеть перед моими глазами, — объявляет альфа и смотрит на него так, что Юнги хочется выцарапать ему глаза. Юнги не собирался умирать в ванной, он знает, что вынырнул бы, мозг бы не позволил захлебнуться, но чертов альфа смотрит на него с жалостью и примесью презрения, и омеге хочется на крышу прямо сейчас. Вода капает со свесившихся на глаза волос, собирается лужей на паркете перед диваном, Юнги стеклянным взглядом гипнотизирует свои руки, больше на альфу не смотрит.

— Я принесу полотенце, — Чонгук вновь идет наверх, а Юнги поворачивается к двери на террасе, услышав голос говорящего, судя по всему, по телефону Сокджина. Он вновь отворачивается и только сейчас замечает, что дверь в кабинет Чонгука открыта нараспашку. Юнги не думает, сразу поднимается на ноги, вбегает в кабинет, в котором страшный бардак, и, миновав его, наконец-то оказывается в оружейной комнате, которую видел до этого только мельком. Юнги хватает первый же попавшийся пистолет из одной из открытых шкатулок и, еще раз бросив взгляд на многочисленные мечи и катаны, развешанные на стенах, бежит обратно в гостиную. Юнги прячет оружие под халатом и снова усаживается на диван. Он даже не знает, заряжен ли пистолет, но уже не важно, у него есть шанс попробовать, и он попробует. Через две минуты Чонгук возвращается, передает ему полотенце и идет к бару. Юнги продолжает сжимать пистолет под халатом, судорожно вспоминает, как его однажды после свидания учил держать оружие Юнхо. Первая мысль — это поднести дуло к своему виску, но омега цепляется за эту мысль всего пару секунд и решает ее отложить. Зачем стрелять в себя, если можно выстрелить в того, кто во всем этом виноват. Юнги чувствует внезапный прилив сил, будто бы не он был на грани нервного срыва всего пару мгновений назад. Он может поднять пистолет, нажать на курок, и Рю Китано оставит его навсегда. Больше никакой войны, никакого страха, Юнхо будет отомщен, хотя омега подозревает, что смерть Китано недостаточная плата за все, что он сам пережил. Сейчас, сидя на этом диване и сжимая в руке холодный металл, Юнги понимает, что следующую пулю пустит в себя. Жить в очередной тюрьме он не сможет. У Юнги есть шанс, у него в руках оружие, и оно сегодня выстрелит, потому что нет никакого желания встречать следующий рассвет, придумывать новые планы, сценарии и надеяться на лучшее. Есть желания, которые затмевают все остальные — Юнги хочет освободиться от оккупировавшей каждый уголок его души ненависти и обрести покой, и ключ к этому зажат в его руке.

— Налью тебе выпить, может, расслабишься, — Китано стоит спиной, но через отражение в стекле бара он прекрасно видит, как Юнги достает пистолет, как поднимает оружие и целится в него. — Могу и коктейль сделать, — тянет время Чонгук, не оборачивается, а сам, незаметно просунув руку под стойку, отлепляет прикреплённый туда пистолет. — Лучше все же старый добрый вискарь, — добавляет в стакан виски Чонгук и, резко развернувшись, целится в Юнги.

— Сыграем в кто первый нажмет на курок? — скалится Китано.

— Я-то нажму, — держит пистолет обеими руками Юнги, от нервов до крови кусает губы, — а нажмешь ли ты?

— Мы ведь оба умрем, ты знаешь.

— Уже плевать, — у омеги голос от напряжения дрожит, — я хотел, чтобы ты страдал, но ты все понял, и завтра страдать буду я. Я этого не допущу, даже если и сам умру, то тебя с собой заберу.

— Юнги, я не хочу, чтобы ты умер, пойми уже, — мягко говорит Чонгук, — прошу тебя, опусти пистолет, ты сейчас на эмоциях, ты рискуешь своим здоровьем, возьми виски, — Чонгук оборачивается к стойке, не опуская руку с пистолетом, и берет стакан, который через мгновенье после оглушившего комнату выстрела, выскользнув из его руки, разбивается. Чонгук заваливается на бок, скользит по стойке на пол, но пистолет так и держит перед собой. На звук выстрела в комнату вбегает Сокджин и, на ходу достав пистолет, целится в Юнги, только нажать на курок не успевает, потому что второй выстрел оглушает комнату, и стрелял не Ким. Юнги отшатывается назад, обхватывает руками голову и прислоняется к спинке кресла, чтобы не потерять равновесие. Он в шоке смотрит на лежащего на полу Сокджина, на груди которого расплывается кровавое пятно. Чонгук роняет на пол пистолет и прикрывает окровавленной рукой обезображенное гримасой боли лицо.

— Ты...ты убил его, — поворачивается к мужу Юнги и медленно идет к нему, продолжая держать его на прицеле. Омега никак не может принять эту информацию, не в состоянии переварить то, что его альфа убил лучшего друга, того, кого считал братом, и того, кто мог бы спасти его жизнь. От противоречивых эмоций у Юнги голова взрывается, он не может ни на чем сконцентрироваться и продолжает не веря смотреть на лежащего на полу альфу, который глаз от убитого друга не сводит.

— Иначе он бы убил тебя, — превозмогая боль, отвечает Чонгук. — Я убил того, кто умер бы за меня, ради того, кто убьет меня, — сжимает веки, Юнги чувствует каждую его эмоцию, но не чувствует страха. В Чонгуке бурлит чувство вины, ему больно, и омега пропускает его боль через себя, но именно этой не наслаждается.

— Ты больной ублюдок, — Юнги падает на колени рядом с альфой, паркет под которым стремительно окрашивается в красный. — Я не хотел тебя убивать, — дрожащими губами говорит, — я хотел, чтобы тебе было больно, но ты умрешь и отправишься на покой, тебе повезло, — истерично смеется. — Почему ты всегда побеждаешь? Почему ты всегда на шаг впереди? — покачивается на месте, а потом внезапно снова целится в альфу. — Хотя я все равно сделаю тебе больно, — омега отталкивает пистолет Китано в сторону и нагибается к его лицу. — Ты умрешь, зная, что я беременный, — Чонгук сжимает веки, промаргивается, не веря смотрит на него, и Юнги, кажется, чувствует тот самый триумф, о котором столько времени мечтал. — Я хотел убить себя сегодня, потому что меня ждет тюрьма, но я уже отбыл свое с тобой, второй срок не потяну, — поглаживает его щеки омега, и альфа хватает его за запястье, размазывает свою кровь по его руке, не в силах даже сжать пальцы, — а еще у меня утром запись на аборт, но знаешь что? Его не будет. И убивать я себя не буду. Я не хотел рожать тебе ребенка, потому что ты бы был счастлив, но теперь ты сдохнешь, и я рожу его. Я воспитаю чудесного сына, научу его любить жизнь и людей, дам ему все то, чего был лишен ты, пусть и по вине моей семьи. Он вырастет прекрасным человеком, даже если я сгнию в тюрьме, мой ребенок будет жить и унаследует все, что принадлежало тебе. А ты умрешь с мыслью, что не сможешь подержать его на руках. Думаю, моя месть прекрасна, — омега поднимается на ноги и вновь целится. — Прости, но ты не должен выжить.

— Юнги, — с трудом передвигает побледневшими губами Чонгук. — Постой, возьмешь пистолет Сокджина и спрячешь его. С этого пистолета сотри свои отпечатки и вложи в руку Сокджина. Иначе ты умрешь, мои люди убьют тебя, или тебя заберет полиция, — хрипит альфа, который из последних сил пытается оставаться в сознании. — Скажешь Хосоку, у меня возникла перепалка с Сокджином, и скажи ему про ребенка. Хосок тебе поможет, мой сын станет оябуном клана Китано. Сделай это Юнги. Молю. Не для меня, а для себя и малыша.

— Зачем мне делать то, чего хочешь ты? — омега вздрагивает от сильного стука в дверь.

— Потому что ты сделал мне больно, ты добился этого, я не увижу сына и тебя, и для меня нет ничего больнее. Только действуй быстрее, охрана слышала выстрел, и смотри, чтобы рука не дрогнула, — пытается улыбнуться альфа, веки которого закрываются. — Мне не больно умирать, зная, что ты будешь жить, — все-таки улыбается, не моргая, смотрит прямо в глаза омеги.

— Нет, тебе должно быть больно! — кричит Юнги и рукавом халата утирает чешущееся лицо. Если бы не обжигающие лицо слезы, он бы даже не понял, что рыдает. — Хотя бы раз в жизни ты должен почувствовать мою боль на себе, должен проглотить то, с чем я не справляюсь, — пытается сфокусироваться на лице альфы омега и поднимает пистолет. Юнги слышит крики со двора и закрывает глаза одновременно с отскочившим эхом от стен последним выстрелом.

Юнги сидит на лестнице, бесцветным взглядом следит за людьми в белом, охраной, Хосоком, полицией. У омеги шок, на вопросы отвечать он не в состоянии, а приехавший Намджун к нему никого не подпускает. Предварительная версия полиции, альфы выстрелили друг в друга, а Юнги смотрит на кухню, где в одной из кастрюль спрятал пистолет Сокджина, застывший взгляд которого ему никогда не забыть. Лучше смотреть туда, чем на лужу крови, в которой до этого лежал хладнокровно убитый им же его муж, потому что сущность омеги рвет его изнутри, оплакивает своего истинного, обещает, что Юнги, которого душила ненависть, отныне никакое чувство не прочувствовать.

<b><center>***</center></b>
Юнги стоит напротив окон во всю стену, не разрешает прислуге его беспокоить, не закрывает шторы и безжизненным взглядом смотрит на двор, в который въезжает роллс ройс Намджуна. Юнги никогда раньше не поднимался в пустую комнату под крышей, которая занимает половину этажа. Он слышал, как Чонгук когда-то собирался поставить здесь бильярдные столы и сделать зону отдыха. С момента как Чонгука увезла скорая, Юнги эту комнату не покидает. У полиции было много вопросов, в частности по поводу выстрелов и несоответствий в предварительной версии, но друзья Китано все уладили, а Юнги больше правоохранительные органы не беспокоят.

— Господин Китано, вас хотят видеть, — останавливается позади телохранитель омеги, и тот кивает, знает, что даже если откажет, Намджун не уедет.

— Ты ни разу не появился в больнице, не был, когда ему делали эти операции, длящиеся почти сутки, уже неделя прошла, Юнги, ты нарушаешь элементарные правила приличия, — останавливается напротив омеги Намджун. — Люди не знают, что происходит у вас за закрытыми дверями, но тем, что ты не навещаешь мужа, ты наживаешь врагов.

— Я не поеду, — коротко отвечает омега, который почти каждый день повторяет эти слова Намджуну.

— Рю уважаемый человек в стране, не приписывай себя к его врагам, особенно в момент, когда он не в состоянии тебя защитить даже от своих людей.

— Я ничего не боюсь, и я не поеду к нему, — выдыхает на стекло омега и рисует цветок, всем своим видом игнорируя альфу.

— Ты даже на похороны Сокджина не поехал, а ведь он был твоему мужу, как брат.

— Мне он им не был.

— Я знаю, ты пережил шок, перед тобой погиб человек, а муж был при смерти.

— Был? — наконец-то отвлекается от стекла Юнги. — Что говорят врачи?

— Пока ничего обнадеживающего, — опускает глаза Намджун.

— Я думаю, что я готов поехать в больницу, — резко поднимается на ноги Юнги и приказывает подготовить автомобиль. Намджун, нахмурившись, смотрит ему вслед.

Появление омеги оябуна в больнице вызывает фурор среди людей Рю. Юнги принимает соболезнования, утирает слезы и рассказывает, что рвался сюда каждую секунду, но из-за пережитого стресса была угроза для ребенка, и его врач его не пускал. Ему сочувствуют, предлагают любую помощь и просят не беспокоиться ради будущего наследника. Чонгук спит, омега проходит к койке, просит оставить его наедине с мужем и, нагнувшись, целует его в лоб.

— Смерть ты победил, но жизни ты проиграешь, — шепчет омега, поправляя его покрывало. — Две пули, а ты все равно справился, как же сильно ты не хочешь уходить. Жаль, что ты сделал неправильный выбор. Поправляйся, любимый, вставай на ноги и возвращайся в дом, от которого останутся только руины. У нас с тобой никогда не будет семьи, у нас с тобой все мертворожденное, и, если ты выкарабкаешься, я обещаю, я лишу тебя и сына, и себя. Все мертворожденное должно быть похоронено, — поглаживает его скулу омега и идет на выход.

Чонгук открывает глаза, когда дверь за Юнги закрывается, и вновь прикрывает веки, аппарат противно пищит, через секунду к нему ворвутся врачи, вновь спасать от последствий ранения, только диагноз неверный, и его не вылечить. Чонгуку больно изнутри, и пусть врачи не знают, что именно у него болит, альфа догадывается. У Чонгука разъедаемая ошибками прошлого и страхом за будущее душа болит, а душу не лечат, и, значит, его не спасти.

<b><center>***</center></b>
— Ты не переживай только, особенно учитывая твое положение, — мнется Намджун через два дня в любимой комнате Юнги, — но Рю скорее всего не сможет ходить, но это не навсегда, с нынешней медициной он со временем сможет встать на ноги. Врачи просят не терять надежд. Вторая пуля повредила голосовые связки, и тут все сложнее.

— Так он инвалид? — смотрит на него осунувшийся Юнги, который эти два дня после больницы почти не спал из-за дум.

— Рю сильный, он встанет на ноги...

— Возможно, — воспрянув духом, заявляет омега и вызывает шофера.

Юнги приезжает в больницу в полдень, сразу отправляется в палату мужа, который снова спит. Побыв с ним, Юнги минут пятнадцать разговаривает с его врачом, который подтверждает слова Намджуна, но не такой оптимистичный, как альфа. По словам доктора, Чонгука ждут долгие месяцы или даже годы реабилитации. Юнги просит его извинить и, вернувшись в особняк и вызвав прислугу, начинает обставлять комнату, в которой сам провел все последнее время.

Через три недели Чонгука выписывают. Юнги ждет возвращение мужа дома. Он с окна темницы, которую приготовил для Китано, следит за тем, как автомобиль с альфой въезжает во двор. Дождавшись, пока его поднимут наверх, Юнги распахивает двери и с распростертыми объятиями встречает мужа.

— С возвращением, любимый, — нагнувшись к сидящему в инвалидной коляске осунувшемуся и похудевшему альфе, Юнги целует его в щеку, а потом, заверив всех, что сам поухаживает за мужем, выставляет их за дверь.

— Ты, наверное, удивлен, — Юнги останавливается рядом с Чонгуком, который, нахмурившись, рассматривает кровать в углу, стол, барную стойку, которую сам сюда ставил, и, кажется, начинает понемногу понимать. — Да, мой дорогой, это отныне твоя комната, — кладет руки на его плечи омега и легонько массирует. — Остальным я сказал, что выбрал ее для тебя, потому что отсюда прекрасный вид, она просторная, а на самом деле это твоя темница. Отныне ты обречен смотреть на мир из этого окна, — он чувствует, как напрягаются мышцы альфы, и, обойдя его, останавливается напротив.

— Хочешь возразить? Ах да, ты же не можешь, — присаживается на корточки перед ним Юнги и берет его руки в свои. — Я так жаждал мести, так хотел убить тебя, но судьба впервые ко мне благосклонна, месть получилась именно той, которая меня удовлетворит. Ты, Рю Китано, инвалид. Да, ты богат, тобой будут заниматься лучшие врачи мира, и я, зная твою упертость и силу, допускаю мысль, что ты сможешь вернуть свое здоровье и встать на ноги. Но пока ты мебель в этом доме, и я не буду посягать на твою жизнь, ни в коем случае, напротив, я сделаю все, чтобы продлить твою никчемную жизнь, но вплоть до момента, пока ты мне не мешаешь. Я буду наслаждаться твоими мучениями, а ты будешь мучаться, — встает и идет в сторону. — Представь, ты будешь сидеть здесь до конца своей жалкой жизни и смотреть на моих гостей, которые приезжают в твой особняк, который теперь мой, твоих людей, которые подчиняются мне, а они будут подчиняться, потому что твой сын будущий оябун, а пока ему не исполнится восемнадцать — я главный в клане Китано. Ну не смотри на меня так, — наливает себе воды омега и вновь идет к мужу. — Конечно, я займусь твоим кланом. Ты говорил, Мины ничтожества, так смотри, как Мин будет управлять твоим детищем, тем, на что ты потратил столько сил. Больно? Должно быть, — улыбается омега и, обхватив ладонями лицо альфы, смотрит ему в глаза. — Где твой зверь? Почему я не слышу его? Неужели те пули убили и внутреннюю силу? — хмурится. — Я думал, что оглохну от рыка в своей голове, от взгляда, которым ты меня пытал, а ты молчишь. Может, я сейчас его услышу? После того, как расскажу тебе про самый главный подарок, который я подготовил, — улыбается Юнги. — Я рожу тебе сына, а ты его и на руки взять не сможешь, будешь умолять меня, хотя ты и это не можешь, а я не позволю, — шепчет ему в ухо и наконец-то слышит утробный рык зверя альфы. Юнги на миг кажется, что вокруг его горла веревка, и она с каждым рыком становится все туже и туже. — Больно, значит? — отступает омега, неосознанно массируя горло. — Пока он малыш, я буду решать за него, а дальше он сам решит, нужен ли ему такой отец, о котором я обязательно ему расскажу, когда он вырастет, или нет. Твои друзья будут меня поддерживать, пылинки с меня сдувать, и ты им не помешаешь, потому что иначе ты никогда не увидишь своего сына. Знакомо? — вновь подходит ближе и смотрит прямо в глаза. — Не так ли ты угрожал мне, разрушая мою жизнь и забирая из Кореи? Почувствуй мою боль на себе, каждую ее крупицу, до последнего глотка заставлю тебя испить ее из моей же чаши. Ты не будешь мне препятствовать, иначе, клянусь, я убью и себя, и его. Ты знаешь, что я смогу, потому что тебе меня отныне нечем пугать. Я один в этом мире, и мне нечего терять. А сейчас отдыхай, — целует его в лоб, — за тобой будет присматривать человек Хосока, ты же теперь беспомощный, но не я, я буду слишком занят твоей империей, — следит за тем, как пальцы альфы впились в подлокотник, поглаживает его волосы и покидает комнату.

Сразу после встречи с мужем Юнги спускается в кабинет Китано, вызывает его главных людей и до глубокой ночи сидит там. В полночь приезжает Хосок, просит о встрече с Чонгуком, Юнги даже из кабинета не выходит. Хосока провожают наверх, он выставляет прислугу, запирает за собой дверь, оставив только альфу по имени Кристо, который ухаживает за Чонгуком, подходит к сидящему в кресле у окна другу и закрывает все шторы.

Хосок снимает пиджак, бросает его на кресло и, остановившись напротив Чонгука, пару секунд пристально смотрит на него и спрашивает:

— Ты осознаешь, на что ты себя обрекаешь? Ты понимаешь, что ты по щелчку пальцев можешь избавиться от этого психопата?

Чонгук молча смотрит на друга, поглаживает подлокотники кресла, а потом обхватывает их пальцами, с силой сжимает и, перенеся свой вес на руки, поднимается на ноги. Он пошатывается, заваливается боком обратно в кресло, но вновь хватается за подлокотник и поднимается. Хосок с трудом смотрит на разбитого друга, прекрасно видит его внутреннюю борьбу и даже отступает от этой переливающейся за края злости Китано на свою беспомощность, но не помогает ему. Хосок знает, подойди он к нему, протяни руку, Чонгук ему обе оторвет. Кристо идет к бару, наливает альфам виски и, вернувшись к ним, передает им бокалы.

— Прекрасно осознаю, — делает глоток Китано, сжимая зубы, терпит боль, но стоит на ногах, в кресло, которое ненавидит всей душой, не садится.

— Я с трудом смог уговорить Юнги назначить моего человека к тебе, пригрозил, что не доверяю ему и боюсь за твою жизнь, — продолжает Хосок. — Почему ты заставил солгать ему насчет голоса?

— Потому что я слаб, — рычит Чонгук. — Потому что я не в состоянии сейчас вести с ним войну, а он переполнен злобой и ненавистью и не отдает себе отчета в том, что творит, — альфа быстро утомляется на ногах, поэтому нехотя вновь опускается в злополучное кресло. — Я боюсь за сына, и я верю каждой угрозе Юнги, потому что он доказал мне, что может их выполнить. Мой голос лишает Юнги желаемой свободы, ведь с ним я могу продолжить править, а раз пока я не в состоянии твердо стоять на ногах, я дарю ему это время, чтобы он упился своей местью, и чтобы мой сын был в порядке.

— Сколько ты будешь продолжать это все? — все еще не может понять друга Хосок.

— Знаешь, мне несказанно повезло, будь Сокджин быстрее, и я бы кормил червей.

— Сокджин, если хотел бы убить — убил бы тебя, — не дрогнувшим голосом заявляет Хосок. — Я прекрасно знаю, кто в тебя стрелял, и клянусь, если бы ты не выжил, я бы порубил его на куски.

— Не важно, в любом случае, это мой шанс на вторую жизнь, и я проживу ее по-другому.

— Потакая обезумевшему омеге? Ты, черт возьми, оябун! Ты Рю Китано! Одумайся, — вскипает Хосок.

— Потише, — косится на дверь Чон. — Я оябун, и я им останусь.

— Твой муженек начал прибирать все к своим рукам и имеет право, у него почти двадцать лет, чтобы восседать на троне, и он не хочет никого назначать вместо себя, он решил сам стать Драконом, — фыркает Хосок.

— И ты его во всем поддержишь, — безапелляционно заявляет Чонгук.

— Я правда ничего не понимаю, — разводит руками Хосок. — А если ты не сможешь? Если не получится встать на ноги?

— Я встану! — рычит Чонгук. — Я сделаю для этого все, и даже невозможное. Я встану ради своего сына. А пока будет править Юнги, пусть считает, что его месть удалась. Сейчас он наслаждается триумфом, он отомстил, а значит, он спокоен. Я могу не бояться за его жизнь, за свою, а самое главное, почему я это делаю, он родит мне сына. Поверь мне, ребенок был бы уже мертв, если бы я был здоров и продолжал возглавлять клан. Он родит ребенка, побудет у власти, насладится сполна своей местью, а я тем временем верну свои силы, и игра закончится. Он хотел моей смерти — не вышло, он хотел сделать мне больно смертью ребенка или убив себя, я ему это не позволил, единственное, что ему осталось, чтобы обрушить на меня свою ненависть и боль — это мой клан, потому что он знает, что это мое дитя. Я не могу рисковать Юнги и сыном ради клана, поэтому ты будешь за ним присматривать, а он будет думать, что разрушает меня.

— Именно из-за вас я и отпустил Тэхена, — с горечью улыбается Хосок.

— Что? — удивленно смотрит на него Китано, который лучше всех знает, насколько его друг был одержим Кимом.

— Да, отпустил его и усилил свою охрану, вздрагиваю на каждый шорох, но понял, что, насильно вдалбливая в него свою любовь, добьюсь в итоге пули, как и ты, — залпом допивает виски Хосок. — Хотя я ее и так получу, уверен, но битва хотя бы будет честной. Не хочу об этом. Продолжай.

— Может, до моего выздоровления он напьется моей боли и успокоится. Я должен ему. Я это все заслужил. Я оставил Юнги клан, и если он точно Мин, то жадность у него в крови, он не подаст на развод ради моего бизнеса и связей. Развод со мной принесет ему врагов и оставит ни с чем, даже сына я у него могу забрать. Он обречен на меня, а я на него.

— Вы оба больны, — выпаливает Хосок.

— Да, это называется истинностью, и я ее никому не желаю, — бесцветным голосом говорит Чонгук. — Я убил своего брата из-за него, Хосок, и тебя могу убить. Мне жить с руками, обагренными в крови Сокджина, и я никогда не найду покоя. Прошу, помогай ему, будь всегда рядом с ним.

— Но ведь все может измениться, — не желает мириться Хосок.

— Все может измениться, и изменится, но не в ближайшее время, мне надо для этого много работать, — со злостью смотрит на свои ноги Чонгук.

— Хорошо, я буду рядом и головой отвечаю за твоего сына. Обещаю.

<b><center>Пять лет спустя.</center></b>

Огромные двери загородного особняка оябуна клана Акиро открываются, впускают внутрь одетого в черное кимоно прекрасного омегу, перед которым все остальные гости опускают глаза. Юнги Китано не исполнилось и двадцати четырех, но в его присутствии даже дышать опасно. Омега, за которым следуют двое его людей, проходит к почетному месту за прямоугольным столом и, поклонившись всем присутствующим альфам, опускается в кресло.

Уже как пять лет Юнги ведет дела семьи Китано, растит сына и ухаживает за мужем, является иконой и единственным омегой, который не просто поднялся на верхушку преступного мира Японии, но и остался там. Двое из сидящих за столом поддерживают омегу, потому что вынуждены, хотя порой и сами в шоке от его действий. Рю всегда стремился к большему, но действовал медленно, обдуманно, загонял жертву и долго ее обходил, Юнги же идет напролом, не верит в компромиссы и не отступает от своих позиций. Несколько раз Намджун и Хосок пытались с ним поговорить, но омега отказывается кого-то слушать, воспринимает друзей мужа чуть ли не как своих врагов. Год жизни рядом с могущественным оябуном не научил Юнги его мудрости. Омега идет путем, который выбирали его предки, часто слушает советы отца, которого после ранения Чонгука принял у себя и простил. Юнги будто бы назло Чонгуку, который считает Минов неудачниками, на все крупные встречи берет и Йесона, а с недавних пор стал приписывать в документах и свою фамилию. Амбиции Юнги не имеют предела. Сегодня он прибыл на встречу оябунов с новостями, которые расстроят, как минимум, три клана, но Юнги в силах с ними справиться. Он не гнушается похищений, угроз и даже убийств, добивается своего и уже прослыл кровожадным.

Намджун догоняет его у автомобилей сразу после встречи и уводит явно недовольного предстоящим диалогом омегу в сторону.

— Напрасно ты объявил войну Ямаде. Ты тянешь в рот то, что не сможешь проглотить, — сразу переходит к делу Ким.

— Так и думал, что предстоят нравоучения, — вздыхает омега.

— Юнги, ты кровожаден, и тебя эта жажда до добра не доведет.

— Не забывай, у меня был прекрасный учитель, — кривит рот омега. — Кто, по-твоему, сделал меня таким?

— Не вали все на него, я знаю его куда больше и знаком с его методами работы, — зло отвечает Намджун. — Тебя душит злоба, и ты обрушиваешь ее на тех, кто не является ее причиной. Ты и есть причина этой злобы, не справившись с собой, ты никогда не сможешь управлять другими. К власти нужно готовиться и готовить с раннего возраста, потому что такие как ты, дорвавшись до нее, творят хаос, а потом гибнут с дыркой во лбу в каком-нибудь переулке.

— Мило, что ты так обо мне заботишься, но я со всем прекрасно справляюсь.

— Справляешься, потому что люди все еще боятся этой фамилии, и страх этот им внушен не насилием, а точными и хладнокровными ставками, которые делал Рю, но время идет, и скоро они очнутся, поймут, что воюют не с Китано, а с возомнившим себя Дьяволом омегой и придут за твоей головой. Тогда ни я, ни Хосок тебя не спасем. Я даже разговариваю с тобой, только потому что ты его супруг. Только из-за него, иначе, поверь мне, — становится ближе альфа, — я бы первым поднес катану к твоей шее.

— Ценю твою честность, — кладет руку на его плечо омега. — Но следи за своей головой, как бы ты ее раньше не потерял.

<b><center>***</center></b>
После встречи Юнги выполняет пятничную традицию, которую никогда не нарушает, он едет на чайную церемонию к Чимину. Хотя на церемонии и принято молчать, омеги никогда не молчат, пусть большей частью говорит только Юнги. Чимину стало лучше, он теперь выходит на люди, с помощью курсов лечения и специалистов открылся. Чимин с поддержкой Намджуна открыл фонд помощи жертвам насилия и перенаправил себя в его работу. Одно не изменилось — он по-прежнему не отпускает руки мужа и доверяет только ему. Намджун снес калитки в сад, и вместо них там теперь живая изгородь. Чимин не спрашивал причину, а альфа не сказал, как сильно его пугали мысли омеги, который порой по полчаса гипнотизировал эти калитки взглядом, стоя на террасе на крыше особняка.

— Твой муж снова назвал меня чудовищем, — подносит к губам чашу Юнги. — И ты так думаешь?

— Я не интересуюсь делами кланов, но я верю Намджуну, — коротко отвечает Чимин.

— Ох, Мини, по-другому в этом бизнесе никак, я даже удивляюсь, почему Рю не давил на застопорившиеся проекты, а порой закрывал глаза, — вздыхает Мин. — Я выполнил все, дал им вторую жизнь, и у меня еще столько новых. Этот город будет полностью принадлежать мне, на прилавках будут товары, которые проходят через меня, все объекты будут платить дань мне, и я уже близок к цели.

— Ты жадный.

— Неправда, я делаю все для своего сына и своей семьи, — берет печенье Юнги. — Знаешь, если бы Рю Китано не был бы могущественным оябуном, он бы не посмел распоряжаться моей жизнью, на него нашлась бы управа. Я хочу быть таким же, я хочу, чтобы никто и мысли не допускал, что меня можно обидеть, напугать, заставить действовать по чьему-либо плану. Тот Юнги всего боялся и верил людям, тот Юнги был убежден, что его защитят, что он со всем справится и у его сказки обязательно будет счастливый конец, где принц победит Дракона.  Дракон сожрал принца, а остальные за Юнги не вступились. Никто бы и не смог. Ни мой собственный отец, ни органы, на Дракона нет управы, а значит, я буду Драконом, и никто никогда не посмеет обидеть этого нового Юнги.

— Ты играешь грязно, нападаешь на слабых, шантажируешь людей их детьми, наши кланы так не поступают, а для тебя нет ничего святого, — качает головой Чимин. — Я понимаю тебя и знаю, что это все последствия травмы, но ты теряешь человеческий облик, Юнги. Ненависть к Китано сделала тебя своим пленником.

— Святого? — хмурится Юнги. — Думаешь, моего сына не похитят? Зачем мне жалеть и идти на уступки? Я же не убивал детей, а то, что случилось с семьей Кимура — это был несчастный случай.

— Мне лгать не надо, — собирает чашки Чимин. — Я сам жертва грязной игры, и ты знаешь, что мне целой жизни не хватит, чтобы стать прежним, таким, каким я был до похищения. Ты делаешь то же самое, Юнги, но ты настолько ослеплен результатом, что не видишь сам процесс.

— Я не лгу, да, я промедлил с ответом, задумался, и они погибли, но это не моя вина, — тараторит Юнги, глаза на Чимина не поднимает. — Такова жизнь в кланах — или ты, или тебя, — как и всегда, сам себе ищет оправдание и верит в него. — И вообще, лучше поздравь меня, я только что забрал под контроль кварталы Кондо.

— Какой ценой?

— Ни копейки не заплатил, — ухмыляется Юнги, — но они знали, что, если сами не отдадут и добровольно не перейдут под контроль Китано, повторят судьбу клана... — осекается.

Порой, в самые редкие моменты, Юнги словно бы покидает свое тело и смотрит на себя со стороны. Он ненавидит эти мгновенья, потому что каждый раз он видит страшное покрытое язвами чудовище, в котором бурлят злость и ненависть. Возможно, именно поэтому он и ненавидит, когда Намджун или Хосок оценивают его действия и заставляют его покинуть свое тело и посмотреть на себя со стороны. Юнги уже несколько раз ловил себя на мысли, что ему было бы куда легче жить и работать, если бы рядом не было этих двух альф, способных разбудить то, что он похоронил, в упор выстрелив два раза в мужа. Омега знает, что рано или поздно он этот вопрос решит, пусть и подозревает, что его самый близкий друг потерю единственного человека, которым дышит, не переживет. В любом случае смотреть на себя со стороны Юнги не будет, он отучится и уже делает заметные успехи. Они зовут его чудовищем, но Юнги считает себя борцом за свое будущее. Китано научил его добиваться своего несмотря ни на что, а Юнги прилежный ученик. Изначально, Юнги хотел смешать с грязью любимое дитя Чонгука, уничтожить клан Китано, но сейчас он, наоборот, старается ради его блага, потому что клана Китано скоро не будет, он превратится в клан Мин. Юнги уже предвкушает, как эта новость сломает его и так сломанного мужа, и от одной мысли по новой воодушевляется.

— Пей чай и езжай к сыну, ты меня пугаешь, — честно говорит Чимин, настроение которого испорчено диалогом. — Все жду, когда и эти тринадцать лет пройдут, твой сын вступит на престол, и мой друг вернется.

— Может, он никогда и не вернётся, — криво улыбается ему Юнги и поднимается на ноги.

<center><b>Таро Китано</b></center>

После встреч в офисе Юнги отправляется на осмотр места, где будет строиться новое здание офиса Китано с подземным бункером, где будут проходить основные операции. Он проводит полтора часа, осматривая местность и общаясь с инженерами, и покидает стройку уже с темнотой. По дороге домой Юнги вспоминает про предстоящий праздник для сына и, удобно расположившись на заднем сидении бронированного лимузина, звонит помощнику.

Приехав домой, Юнги выходит из автомобиля, по привычке поднимает голову, смотрит на сидящего по ту сторону стекла Чонгука и, усмехнувшись, идет внутрь.

— И никаких клоунов, я это помню, — целует в лоб отказавшегося лечь до приезда папы ребенка Юнги и поднимает его в спальню, чтобы уложить. Юнги родил здорового малыша-альфу, которого назвал Таро, как первого сына. Через два дня Таро Китано исполнится пять лет, и папа собирается устроить для него лучший праздник.

— И большой-большой торт! — пытается руками показать размер торта Таро, а Юнги снимает резинку с волос малыша, который, увидев, как отец собирает волосы, решил и сам такую прическу носить.

— Будет и торт, — укладывает в кроватку сына омега.

— А дядя Мини придет? — не унимается ребенок, который счастлив видеть папу и задает вопросы, лишь бы тот с ним побыл подольше. Юнги проводит с сыном слишком мало времени, и любящий его всем сердцем малыш скучает по папе.

— Конечно.

— Пап, — хватает за рукав пиджака собирающегося уйти омегу Таро, — а отец спустится?

— Я же тебе уже говорил, он не любит, когда много людей, и ему потом становится плохо, — целует в лоб ребенка Юнги и задерживает взгляд на его лице. На омегу смотрят глаза его мужа, его родинка под нижней губой, его черные, как смоль, волосы, которые Таро не позволяет состригать, предпочитая собирать их в короткий хвостик, как и отец. — Ты сам поднимешься к нему, когда гости уйдут, и отнесешь ему торт, — заверяет сына омега.

Чонгук бы и спустился, но Юнги ему запретил. Пять лет успеха, великих и не очень свершений и свободы для Юнги и пять лет Ада для Чонгука. Впервые на вкус этот ад Чонгук попробовал сразу после рождения Таро. Альфа, который не мог сомкнуть глаз, все часы, пока омега в больнице рожал, висел на телефоне с Намджуном, до больницы так и не дорвался. Юнги ему не разрешил. Но самое страшное ждало Чонгука впереди, когда выписавшийся из больницы и вернувшийся домой Юнги отказался показывать ему ребенка. Чонгук в тот вечер разгромил всю комнату, разбил окна, которые потом долго заменяли, бился головой о стену, но Юнги был непреклонен. Омега стоял на пороге его комнаты, с триумфом смотрел на разрываемого от бессилия и желания увидеть сына Чонгука, который, превозмогая боль, пытался доползти до двери.

Сколько бы Хосок и Намджун ни просили Юнги показать ему ребенка, он не сдался. Впервые умирающий от жажды увидеть сына Чонгук взял его на руки, когда Хосок, нарушив все уговоры, отобрал его у няни и поднял к альфе. Таро тогда было уже четыре месяца, и Чонгук до этого момента слышал только его плач, доносившийся снизу. Услышав о случившемся, Юнги отменил все дела, сорвался в особняк, но отнять ребенка у альфы не смог. Когда Юнги влетел в комнату мужа, то Рю, прижав сына к груди, плакал. Юнги сделал к нему шаг, а потом попятился назад и, выбежав наружу, просидел остаток дня на террасе в одиночестве. Его остановили ни слезы альфы, который впервые увидел сына, а животный страх, который он испытал, пересекшись взглядом с мужем. Чонгук не может говорить, не встает из своего кресла, но Юнги этот взгляд никогда не забудет, потому что уверен, подойди он к нему и попробуй отобрать у него ребенка, альфа бы перегрыз ему горло. В этом взгляде была такая неприкрытая ярость, что она затмевала даже боль, которой пропитан каждый уголок этого особняка.  Боль двух людей, обреченных друг на друга. Тогда в Юнги что-то сломалось, он понял, что в вопросе ребенка с Чонгуком лучше не играть, лучше его не доводить, потому что Юнги Китано в этом мире никого, кроме собственного мужа, не боится, пусть об этом никто никогда и не узнает. С того дня Таро приводили к отцу, и пока Юнги пропадал на встречах, маленький альфа проводил время с Чонгуком. Рю сам его кормил, менял подгузники, няню близко не подпускал. Но стоило автомобилям Юнги въехать во двор, ребенок должен был быть у себя. Юнги прекрасно знал, где сын проводит день, но, если не находил его у себя, прислугу ждал ад. Порой среди ночи привыкший к пропадающему папе Таро прибегал к отцу и забирался под одеяло. Самые сладкие сны Чонгук видел именно тогда, прижимая к себе свое сокровище, того, ради кого он сам себя обрек на эту темницу.

Дни сменялись неделями, те месяцами, Чонгук сидел у окна и наблюдал за гостями омеги, за вечеринками, которые тот устраивал, за флиртом, за тем, как в первые два года после рождения сына он приводил домой свою охрану, с которой спал. Юнги ему это сам рассказывал, как и то, что с ним делают и как ему нравится. Омега обожал следить за эмоциями на лице мужа, подробно рассказывая о своих сексуальных утехах, за тем, как Чонгук давится злобой, но не может ее выплюнуть. В такие дни после ухода омеги Чонгук жутко много пил, порывался спуститься и порубить на куски всех, кто прикасался к его омеге, и долго отходил под холодным душем. Чонгук держался, из последних сил сдерживал и своего зверя, прекрасно осознавая, что цена слишком высока, что омега, с которым он живет, давно другой человек, и, что от него ожидать, он не знает. А потом это все резко прекратилось. Юнги перестал приводить домой альф, ссылаясь на сына, и начал встречаться на стороне. На самом деле все прекратилось, потому что Чонгук через Хосока донес до омеги мысль, что узнай кто-то, что омега открыто изменяет своему калеке-мужу, бывшему оябуну, то он потеряет уважение, а в их мире уважение — это связи и деньги. Дни, когда у Юнги начиналась течка — были не менее чудовищными. Омега умирал от боли и желания, лежа в постели, смотрел на потолок, по ту сторону от которого находился тот, кто мог бы унять этот огонь внутри одним прикосновением, но ни разу не поднялся. Юнги пытал себя и Чонгука, но не сдавался. Чонгук всегда узнавал, что у него течка, еще за пару дней до ее начала, только он мог распознать перемену в запахе омеги, и именно в преддверии течки Юнги словно бы искал любой повод, чтобы зайти к альфе, пусть и выбирал, в основном, поводы оскорбить его или унизить. Узнав, что у Юнги скоро течка, Чонгук сразу звонил Намджуну, и тот приносил альфе таблетки, принимая которые, Чонгук почти неделю проводил, как в трансе, не давая своему зверю концентрироваться на омеге. Он больше не хочет повторять ошибок первой течки, когда до крови сгрыз себе ладони, лишь бы запахом крови сбить запах того, кто сжигает его живьем тем, что не приходит. Во время следующей течки Юнги решил хоть немного облегчить свою участь и провести ее с другим альфой, но в итоге просидел в загородном доме всю неделю в одиночестве, потому что долбанная истинность не позволила ему испытать хоть толику удовольствия, а напротив, только злость и раздражение. С тех пор Юнги проводит течки за несколько километров от города, в полном одиночестве, горстями глотая обезболивающие. Зато, вернувшись домой после течек, Юнги каждый раз садится на пол по ту сторону двери Чонгука и дышит отголосками запаха, который словно залечивает израненную душу неудовлетворенного и озлобленного на весь мир омеги.

Все эти годы Чонгук работал на износ, не давал отдыха ни своему телу, ни врачам. На второй год после травмы альфа уже твердо стоял на ногах, но двигаться особо не получалось, каждый шаг давался с огромным трудом. Чонгук не сдавался, после каждой неудачи вновь поднимался, так изводил себя, что пугал своих друзей, Кристо и врачей. Сейчас Чонгук свободно передвигается, и только периодическая ноющая боль напоминает ему о пуле, повредившей позвоночник. Чонгук все ждал, когда же омега напьется его болью, но Юнги как бездонный колодец. Первое время Чонгук не верил словам Хосока про методы своего мужа, не понимал, как его Камелия стала такой жестокой, а сейчас не сомневается, потому что видит, как меняется Юнги или, может, даже показывает настоящего себя, того, о ком даже Китано не подозревал. Чонгук просит Хосока открыто не вмешиваться, но исподтишка раздает указания, убирает за супругом, пытается спасти его от самого себя. Китано понимает, что Юнги сам себя погубит, и что ему пора уже что-то предпринять, но между сыном и омегой выбрать не в состоянии. Он прекрасно знает, что, если выйдет из этой комнаты, ему придется выбирать, ведь если Юнги решит выполнить угрозу, то Чонгуку надо будет защитить Таро от его же папы, а это значит, что он потеряет омегу. Альфа все еще надеется, что Юнги насытится местью, одумается и перестанет подвергать риску не только себя, но и весь клан Китано, и продолжает тянуть время, не в силах решить последний вопрос.

<b><center>***</center></b>
Завтра у Таро день рождения, и Чонгук через Кристо просит прислугу вымыть и так идеально чистые окна, через которые он, как и все эти годы, будет наблюдать за праздником сына. Сегодня с утра, закончив отжиматься, Чонгук сразу попросил Кристо позвать Таро, чтобы позавтракать вместе, и, пока альфа ушел за ребенком, он нарисовал клубничным джемом солнце на панкейке малыша.

— Я видел стрекозу! — вбегает в комнату босоногий Таро, и Чонгук раскрывает руки, в которые тот сразу запрыгивает. — Такая большая и красивая! — делится восторгом ребенок, но, заметив солнце на панкейке, сразу забывает про нее. — Завтра нарисуешь улыбку? Завтра у меня день рождения!

Чонгук кивает и наливает ему молоко. После завтрака Чонгук сажает малыша на свои колени спиной к себе и медленно расчесывает спутавшиеся пряди. Таро ненавидит расчесываться, каждая попытка расчесать его волосы заканчивается истерикой ребенка и угрозами Юнги побрить его налысо. Только Чонгук может медленно и терпеливо, прядь за прядью, вычесывать колтуны непоседливого ребенка, целовать его в макушку после каждой случайно причиненной боли, а потом с любовью собрать шелковистые, как у папы, и черные, как у отца, волосы в хвостик.

Закончив с волосами, они вместе смотрят мультфильмы, потом Таро убегает во двор, погонять стрекоз. Чонгук, услышав шум со двора, подъезжает на коляске к окну и видит рано сегодня вернувшегося Юнги. Омега роскошно выглядит в черно-золотом кимоно, его пальцы усеяны кольцами, волосы собраны в низкий хвост, кожа блестит под утренним солнцем. Юнги нежный и безумно желанный, пусть и сдавшийся темной стороне, но такой же прекрасный, как камелия.

Омега по традиции поднимает голову, усмехается мужу и скрывается в доме. Чонгук обожает эти моменты, когда Юнги приезжает домой, он живет ради двух секунд, когда омега поднимает к нему лицо. Что бы между ними ни произошло, как альфа порой ни хотел бы его придушить собственными руками за первые месяцы жизни Таро, он по-прежнему безумно его любит. Чонгук расстраивается, что Таро, пока папа дома, к нему зайти не сможет, и удивляется, увидев остановившегося на пороге Юнги. Омега заходит к нему в лучшем случае раз в десять дней, чтобы поиздеваться, поделиться успехами, не важно в бизнесе или на любовном фронте. Видимо, вновь что-то натворил, что его аж распирает от того, как он хочет поделиться. Кристо, поклонившись, покидает комнату, а Юнги, подтащив стул к креслу Чонгука, опускается в него.

— Скучал? — усмехается омега, поправляя рукава кимоно. — Знаю, что скучал. Завтра большой праздник, который ты, конечно же, пропустишь. Ты молодец, не нарушаешь уговор, поэтому Таро и торчит здесь столько, сколько ему вздумается, — смотрит на покоящиеся на подлокотнике руки альфы. — Даже не верится, что ему уже пять, время так быстро летит, я ведь только вчера его домой привез. Скажи, нравится наблюдать за тем, что когда-то было твоим? Твой клан принадлежит мне, твои богатства, даже твой сын пойдет за мной. Все мое, а ты никто в собственном доме. Ты тот, кого я кормлю в качестве благотворительности. Мои друзья меня боготворят за то, что я содержу мужа-калеку, так о нем пекусь, живу с ним, тогда как передо мной открыты двери всего мира, — Чонгук, который привык к такому, не реагирует, знает, что Юнги именно этого и добивается. Омега упивается его злостью и беспомощностью.

— Твой врач звонил, сетовал, что ты не делаешь успехов, твердил про плановые операции. Я, конечно, якобы огорчился, но тебе, милый мой, лучше их и не делать, иначе придется по новой тебе ноги ломать, или язык отрезать, — смеется Юнги, а Чонгук смотрит в сторону. Все врачи Чонгука подчиняются ему, и говорят они омеге только то, что хочет альфа. Чонгук скрывает от Юнги, что совсем недавно окончательно встал на ноги, потому что боится сразу же получить первый удар. Чонгук обязательно выйдет из этой комнаты, но сперва он должен продумать каждую деталь своего плана, чтобы не потерять двух самых главных людей в своей жизни.

— Если начнешь поправляться, ты помешаешь моим целям, а я так не люблю, когда мне мешают. Поэтому, будь добр, оставайся в этом кресле и в этой комнате. Для своей же безопасности. Ведь ты всегда можешь неудачно упасть, скажем с лестницы, и свернуть себе шею, — омега смотрит через окно на играющего во дворе сына. — Я, конечно, буду держать траур, а потом продолжу жить. У тебя есть только один способ победить — это похоронить меня, но ты, убив собственного брата, доказал мне, что этого сделать не сможешь. Так что не выздоравливай, даже не смей, я не отдам тебе власть обратно, поэтому, если чувствуешь улучшение, сам себя покалечь. Мой клан ты не получишь, потому что клана Китано больше нет, и скоро это будет официально.

Чонгук внимательно слушает, думает, что, если бы Юнги не говорил ему это все в лицо, он бы в эти слова не поверил, а потом, подвинувшись к окну, стучит пальцем по стеклу, показывая на сына.

— Думаю, ему мой клан не нужен, — цокает языком омега.

Чонгук в недоумении смотрит на омегу, отказывается верить в услышанное.

— Даже ему я его не отдам, пусть выучится, найдет дело мечты, оябуном останусь я, — твердо заявляет Юнги и отскакивает от утробного рыка альфы.

— Ну, ну, не бесись, а чего ты хотел? — кричит на него Юнги, криком прикрывая собственный страх. Он уже и забыл, каким альфа может быть в гневе. — Я столько всего делаю, работаю, чтобы потом просто взять все и отдать? Это теперь мой клан, твой я сотру с лица земли. Уверен, Таро поймет, что с папой ему лучше не воевать, и сам уступит, а если не уступит, я его заставлю. И твои дружки мне ничего не сделают, потому что иначе ты потеряешь и меня, и сына, — вновь подходит к альфе и, нагнувшись, целует его в скулу. — Только ты можешь меня остановить, но великий Рю Китано немощный, и мне это нравится, — шепчет ему в ухо омега и покидает комнату, <i>оставив за собой шлейф ненависти, которая резонирует между этими двумя, и ее хватило бы сполна, чтобы накормить всех чертей в Аду.</i>

<b><center>***</center></b>
Утро встречает Таро горой подарков, несколько из которых он сразу бежит показать отцу. Юнги поздравил сына и уехал на работу, пообещав вернуться к празднику. Чонгук с любовью смотрит на подарки, которые малыш собирает на полу перед ним, и радуется, когда Таро разворачивает и его подарок. Чонгук подарил сыну игрушечную катану, чтобы охотиться на несуществующих зверей в саду, маленькое кимоно, сшитое на заказ, и детский электромобиль, чтобы удобнее было передвигаться во дворе. Таро от подарков в восторге, он уже раз десять поблагодарил отца и, взобравшись к нему на колени, учится управлять катаной.

— А папа ушел, — бурчит Таро, — я так хочу показать ему подарки. Папа много работает, говорит, что, когда я вырасту, я пойму почему, а я хочу быстро вырасти, и тогда папа будет отдыхать, кушать много тортиков, а я буду работать, чтобы он не уставал.

Чонгук целует сына в затылок и после ухода ребенка долго сидит у окна и думает. Юнги приезжает ровно за пять минут до полудня, когда собравшаяся на украшенной лужайке детвора готовится резать торт. Омега поднимает лицо к окну, Чонгук сидит на своем любимом месте, скрестив руки на груди, изучает супруга пристальным взглядом. Юнги одет в лиловое разрисованное ниже талии праздничное кимоно, выглядит, как и всегда, безупречно, покоряет своей холодной красотой. Омега вбегает на просторную кухню и, вставив свечи, берет торт в руки, чтобы лично вынести его к ожидающему за столом Таро, когда на кухню входит бывший помощник Чонгука, а ныне подручный Юнги, и докладывает, что омегу ждут в гостевом доме.

— Абэ так рано приехал? — хмурится Юнги, который из-за дня рождения сына одну из встреч назначил в особняке. — Пусть без меня торт не выносят, встреча продлится минут двадцать, вернусь, сам его отнесу, — говорит он прислуге и идет в гостевой дом.

Юнги кивает охраняющим вход в гостевой двор альфам, с улыбкой смотрит в сторону главного двора, откуда доносятся визги явно веселящихся детей, и входит в открытую для него дверь. Юнги вздрагивает, стоит только переступить порог, и не уверен от того, что за ним заперли дверь, или от того, что перед затемненными окнами спиной к нему стоит одетый в темно-синее однотонное кимоно, поглаживающий лезвие катаны Чонгук.

— Что... — делает шаг назад Юнги, не в силах поверить своим глазам, а потом, повернувшись, начинает отчаянно барабанить в дверь, за которой воцаряется мертвая тишина. Нужно вырваться, нужно сбежать из этого дома, из этого города, из страны, лучше вообще с планеты, потому что, если это не мираж, и Чонгук и правда стоит у окна, секунды Юнги сочтены.

— Я скучал, моя камелия, — альфа уже стоит прямо за ним, Юнги чувствует его горячее дыхание на своих волосах, но обернуться сил не находит, отчаянно скребется о дверь, моля высшие силы о спасении. — Как же сильно я скучал, — на спину омеги ложится широкая ладонь. — Ты не рад меня видеть? — шепчет в ухо.

— Это же невозможно, — прислоняется лбом к двери Юнги, продолжая стучать по ней, и лихорадочно придумывает пути спасения от того, от кого за все время их знакомства спастись так и не удалось.

— Ну перестань, что за бред, даже если они придут, они будут подчиняться мне, а не тебе, — руку Чонгука заменяет холод металла, Юнги теперь и дышать боится, прикрывает веки, готовится почувствовать то, как лезвие пройдет насквозь, прибьет его к этой двери.

— И когда ты встал? Когда вновь говорить начал? — облизывает губы Юнги, чувствует, как альфа оттягивает ворот его кимоно, а катана разделяет ткань на две части. Кимоно разваливается на две половины, остается висеть на его бедрах, придерживаемое поясом. Теперь между ним и лезвием нет ткани. Чонгук проводит по его голой спине катаной, не надавливает, но омега прекрасно знает, насколько острое у его мужа оружие, и боится шевельнуться.

— Это все не важно, — целует его острые плечи Чонгук, глубже вдыхает запах, от которого без ума. — Мы погубили друг друга, Юнги, но сына погубить я тебе не дам, — резко разворачивает его лицом к себе, отшвыривает катану в сторону и вжимает омегу в дверь.

— О чем ты говоришь? — со страхом смотрит в его глаза омега, будто бы не прошло пять лет, будто бы это не тот Юнги, кто одним взглядом заставлял врагов падать на колени. Прямо сейчас, смотря в глаза зверю, которого он никогда не гладил, но долго травил, Юнги чувствует, как его внутренности покрывает леденящий ужас, и вспоминает то, что, как бы ни хотел, но забыть не смог — Рю Китано единственный человек во всей вселенной, которого он боится. — Причем здесь наш сын? — уводит взгляд омега и косится на лежащее на полу оружие.

— Ты ведь понимаешь, что я могу убить тебя голыми руками, — скалится альфа, проследив за его взглядом, и, нагнувшись к его лицу, цепляет пальцами его подбородок, заставляя смотреть на себя. — Люблю твои губы, которые большей частью источают яд, люблю твое тело, которое, как смертоносный капкан, для меня, но больше всего люблю твои глаза, твой взгляд. Знаешь почему? — мажет губами по его губам, и омега качает головой, глаз с него не сводит, будто бы движения Дракона возможно предугадать. — Потому что, когда все смотрели на меня с жалостью, ты все равно смотрел со злостью, с презрением, с ненавистью, и ты никогда не жалел меня. О моей любви к каждой твоей составляющей и к твоей черной душе мы еще поговорим. Твоя ненависть вела тебя, была твоей силой, но она и меня спасала. Я всегда боялся твоего безразличия, и я бы не выжил, не будь в тебе хоть что-то ко мне. Пусть даже если это ненависть. Но в кого ты превратился, Юнги, — поглаживает пальцами скулы, к которым мечтал прикоснуться. — Ты превратился в худшую версию меня, хотя я думал, что хуже не бывает, и ты сам этого даже не осознаешь. Ты уже подумываешь о том, чтобы отстранить Таро, своего ребенка, настолько тебя власть ослепила. Ты не виноват, сперва тебя ослепляла ненависть ко мне, а она не могла перерасти ни во что прекрасное, но ты стал чудовищем, Юнги, и мне пришлось вмешаться. Только чудовище может справиться с чудовищем.

— Бред какой-то, ты все еще болен, а я оябун! — кричит омега, в голосе которого уже проскальзывают истерические нотки. Этого не может быть, Юнги не может потерять все то, что было его смыслом. Это игры его воспалившегося сознания, это сон, это не его реальность. Юнги отказывается в это верить.

— Я вернулся и возвращаю свой клан, — тем временем выносит приговор Китано. — Одно мое слово, и те, кто клялся положить за тебя голову, будут защищать меня. Ты это и сам прекрасно знаешь, ведь все, чего ты достиг, все двери, которые открывались перед тобой — это все из-за моего имени, которое ты успешно втаптываешь в грязь. Мне теперь еще свое имя очищать придется.

— Ты меня не отпустишь? — шумно сглатывает Юнги, пробегается взглядом по его лицу. — Что со мной будет? Что ты со мной сделаешь?

— Ты мой враг, Юнги, ты пустил в меня две пули, и если первую я мог бы простить, то вторая была пущена с хладнокровием убийцы, — усмехается Чонгук и касается дрожащих губ. — Я забуду былые обиды и даже эти пять лет ада только потому, что ты подарил мне лучший подарок из всех — сына. Но у меня к тебе будут два предложения, и ты сам сделаешь выбор: или ты снова заснешь, умеришь свою необузданную ненависть ко мне, и мы вместе вырастим сына, при условии, что у тебя больше не будет шанса на ошибку, потому что отвечать за нее ты будешь жизнью, или я сегодня же распоряжусь привести в порядок комнату, в которой я провел эти пять лет, и ее займешь ты. Остальным я скажу, что любящий мужа омега не выдержал его внезапного выздоровления и тронулся умом. Мне поверят, ты ведь верил, что я инвалид. Выбор за тобой.

— Ты не можешь так поступить, это и не выбор вовсе, — тараторит побледневший омега. — Между нами все мертворожденное, ты колотил гроб нашей истинности, а я подбрасывал земли. У нас никогда ничего не получится, и я не смогу заснуть, — со злостью выплевывает слова ему в лицо Юнги.

— Даже на самой мертвой почве мы умудрились вырастить цветок, смех которого я слышу со двора, и который я не позволю отравить ядом наших мертворожденных чувств. В этот раз я пойду дальше, Юнги. Ради него я готов даже тебя похоронить, не ради клана, а именно ради него, — делает шаг назад альфа и, нагнувшись, поднимает катану. Юнги, как завороженный, следит за тем, как альфа рассекает любимым оружием воздух и смотрит на свое отражение на идеальном лезвии.

— Ты можешь меня убить? — не веря смотрит на альфу Юнги, и его красивое лицо портит безумная улыбка. — Ты не посмеешь, ты мной одержим, я твой кислород, я знаю это, — бегает глазами по лицу, на котором ни мускул не дергается.

— Я уже убил тебя в ту ночь, когда поставил метку, того Юнги больше нет, но есть другой, и я могу убить и второго ради своего сына, — без тени сомнения отвечает Китано. — Я бы не совершил тех ошибок, если бы можно было вернуться в прошлое, я бы не тронул твоего жениха, я нашел бы другой способ, но я не могу изменить прошлое, зато могу изменить будущее.

Юнги слушает, даже верит его сожалениям о содеянном, но не принимает их и никогда не примет, потому что за кровь не извиняются, ее одними словами не стереть. А еще Юнги не сомневается в словах Чонугка про его смерть, и именно сейчас он понимает, что альфа впервые выберет Таро, а не омегу.

— Папа, — кричит с той стороны двери Таро. — Ты несешь торт? Мы ждем! — колотит дверь ребенок.

Юнги смотрит на дверь, на мужа, снова на дверь, в которую вошел оябуном клана Китано, а выйдет либо супругом оябуна, либо в гробу. Таро вновь ломится в дверь, Юнги отмахивается от всех мыслей разом, поднимает на плечи лохмотья кимоно и делает шаг к мужу.

— Ты ошибаешься, если думаешь, что я люблю сына меньше, чем ты. Ты ради него можешь убить того, без кого жить не можешь, а я ради него могу жить с тем, кого убил один раз и, возможно, убью еще не раз. Между мной и тобой война, и имя ей вечность, — задирает подбородок омега. — А еще ты ведь понимаешь, что я за эти годы стал сильнее, что вокруг меня есть люди, для которых мое слово закон, и наша война отразится и на клане, потому что его будет ждать междоусобица. Сейчас я могу за себя постоять, и я не тот Юнги, которого ты приволок в эту страну в кандалах. Не тот Юнги, который вечно надеялся на других, этот Юнги надеется только на себя и со всем справляется, даже с Драконом, — очаровательно улыбается омега. — Ты правда думаешь, что я смогу заснуть и мы будем жить с тобой, как нормальная пара, и воспитывать ребенка?

— Я на это даже не надеюсь, — скалится Чонгук. — Я знаю, что буду просыпаться на простынях, пропитанных моей же кровью, если проснусь, но и ты теперь знаешь, что за одну пулю получишь две, за один порез — сотни. Теперь мы с тобой играем на равных. Или так, или же заточение, потому что я тебя живым от себя не отпущу.

— И умерли они в один день, — криво улыбается Юнги. — Признаюсь, я скучал, — он обхватывает пальцами запястье руки альфы, в котором катана, и Чонгук разжимает пальцы. Оружие с глухим стуком падает на пол, объявляет временное перемирие, которое может продлиться минуты, а может и годы. — Скучал, потому что достойного противника у меня с той ночи, как тебя увезли, не было. Скучал, потому что только с тобой я хожу по лезвию, и мне этих, пусть и мертворожденных, чувств не хватает. Я попрошу, чтобы мне принесли одежду переодеться, а потом нам надо вынести торт нашему сыну, — из последних сил собрав всю свою волю, улыбается своей самой соблазнительной улыбкой Юнги, поглаживает большим пальцем запястье мужа, а потом, встав на цыпочки, касается губами его губ, объявляет новый этап их с Китано войны.

Чонгук в поцелуй ухмыляется, но в глазах и ни намека на улыбку, в глазах цвета ночи отражением пламени из камина, который навек запомнил, как Дракон и Камелия на этом же полу врастали друг в друга, выводится:

Мертворожденное, которое горело ярче всех живых.