Мертворожденное

— Ты можешь продолжить обучение, — услышав его голос, Юнги, закрыв «Хладнокровное убийство» Трумена Капоте, кладет книгу на стойку, за которой сидит, и допивает горячий шоколад. Семь утра, омега проснулся один, Чонгук, как позже сказала ему прислуга, занимается в гостевом доме со своими учениками «Кенджутсу» (бой на мечах). Юнги не особо понимает увлечения мужа, ни разу не спускался в гостевой двор, посмотреть на его занятия с мечом, но его очень сильно интересует оружейная комната Чонгука. Вход в комнату возможен только через кабинет альфы на первом этаже, и мельком, когда сам Чонгук был в кабинете, Юнги видел оружейную комнату, и ему безумно интересны мечи и катаны, которые муж коллекционирует. Альфа часто пропадает в этой комнате, Юнги уверен, что там не только оружие. Один раз он пытался пройти в кабинет, когда гулял по дому, но понял, что Чонгук запирает дверь. Юнги после утренних процедур спустился позавтракать и успел прочитать только пару страниц, как Чонгук уже стоит напротив него после душа и одетый в костюм. Альфа, видимо, собирался уезжать на работу, но задержался, говорит с ним об учебе, интересуется состоянием, будто бы они нормальная пара, будто бы он не вырвал его из нравящейся ему жизни, не утащил за тысячи километров на чужую землю в холодный дом и не запер рядом с собой. Со стороны они и похожи на нормальную семейную пару. Юнги от этой мысли передергивает. Три недели они живут без конфликтов, и омега понимает, что это большей частью, потому что альфа приезжает поздней ночью, и они почти не общаются. Юнги за это ему мысленно благодарен, ложится, его не дожидаясь, и просыпается, когда в спальне остается уже только едва уловимый аромат сандала. Они спят в одной постели, но Чонгук к нему не прикасается, и хотя Юнги первую совместную ночь после течки никак не мог расслабиться и уснуть, теперь спокойно спит и, даже проснувшись среди ночи, вновь сразу засыпает. Юнги стал больше выезжать в город, пропадает в книжных, кафе, гуляет в покрытых снегом парках, и сам старается меньше времени проводить в особняке, в котором будто бы задыхается. А еще Юнги все-таки решился и после почти месяца войны с самим собой, ровно неделю назад, написал Юнхо сообщение, в котором просит о возможности поговорить. Ответ так и не пришел, и пусть Юнги все равно продолжает проверять телефон каждый час, в глубине души он знает, что это было последнее доказательство — Юнхо он больше не нужен. 

 — Я не хочу учиться здесь, — сползает с высокого стула омега, который уже неделю неважно себя чувствует, а от горячего шоколада ему стало только хуже. — Все еще думаешь это временно? — обходит стойку Китано и останавливается напротив. Он поправляет рукава пиджака, разминает шею, выглядит на сто из ста и раздражает омегу одним своим видом. Чонгуку все нипочем, и его невозмутимость пугает Юнги даже больше их основанного на шантаже брака. Чонгук психологически давит на него, ничего не делает, ничего не говорит, принимает их совместную жизнь как абсолютную нормальность, на каждый отпор отвечает улыбкой. В Юнги от этой улыбки кровь стынет, потому что за ней столько уверенности в своей правоте, она будто бы доказывает омеге, что с этой обреченностью ему ничего не сделать, что, подумаешь, он противится, главное, результат. А результат таков, что Юнги все еще пристегнут к нему железными наручниками, и он может стереть руки в кровь, от них не освободиться. Юнги порой думает о том, что бы было, если бы он заметил его первым, если бы не было Юнхо и они повстречались бы где-то в парке, на приеме, хоть на улице. Как бы у них сложились отношения без всего этого психологического насилия, через которое альфа его протащил. Обычно он сразу эти мысли отгоняет, запрещает себе даже немного смягчаться по отношению к Чонгуку и сразу ищет в себе признаки жертвы, которая начинает принимать правила игры своего похитителя. А Чонгук ведь и есть похититель. Да, Юнги сел в самолет не с завязанными руками и мешком на голове, но сел в обмен на жизнь любимых — он разницы не видит, пусть похитителям обычно платят деньгами, он расплачивается куда дороже — он платит своей жизнью. «Вырядился, небось готовится еще кому-то жизнь испортить», — думает омега, поглаживая пальцами кожаную обложку книги. 

 — Думаешь, я не понимаю? — продолжает Чонгук. — Ты же уверен, что это закончится, каждый вечер, засыпая со мной в одной постели, ты думаешь, что утром окажешься под крылом отца. Это не временно, моя камелия, перестань себя убеждать. Ты свободен в передвижениях, я могу подарить тебе этот город, купить все, что ты захочешь, поэтому прошу, прекращай изображать жертву, начни жить нормальной жизнью. 

 — Моя жизнь с тобой ненормальна, — восклицает омега, который словно разговаривает со стеной. Чонгук настолько убежден в своей правоте и нормальности происходящего, что даже и мысли не допускает, что все может быть по-другому, что Юнги это все не нужно. 

 — Нравится все-таки тебе изображать жертву, — прислоняется к стойке альфа. — Я и есть жертва! Я жертва маньяка, психопата! 

 — Если бы не я, тебя бы отдали другому, тому, кого выберет твой отец. В чем разница? — нависает сверху Китано, но омега пыл не сбавляет. 

 — У меня был любимый человек, — разбито улыбается Юнги. 

 — И где он? 

 — Ты издеваешься надо мной? — срывается на крик омега, и вся прислуга прячется по углам. 

 — Знаешь, в чем моя с ним разница, — вкрадчиво шепчет Чонгук, не реагируя на его истерику, — если бы моему омеге и правда было бы настолько плохо и на него посягал бы другой альфа, я бы убил этого альфу. Я бы не разговаривал с ним, не пытался бы его переубедить, не обсуждал бы тебя с ним, не важно, какая у него власть и деньги, я просто бы подошел к нему и отсек бы ему голову. Мне бы ее отсекли следом, не сомневаюсь, но моему омеге больше бы ничего не угрожало, — говорит спокойно, словно ничего страшного в его словах нет, словно делал это десятки раз. У Юнги мурашки по коже от его слов и ни в одном из них он не сомневается. Рю Китано редкий экземпляр индивидуума, слова которого абсолютно никогда не расходятся с делом, Юнги в этом на своем опыте убедился. 

 — Ты реально псих, — выпаливает омега. — Ты даже не любишь меня, ты одержим истинностью. 

 — Ну, конечно, во всем виновата только истинность, — усмехается Чонгук. — Думаешь, только ты такой сильный и крутой, что можешь ее отрицать? Думаешь, я не могу, — обхватывает ладонью его лицо и касается губами его носа. — Истинность нас свела, а я понял, что даже под угрозой смерти от тебя не откажусь. Никогда больше не смей говорить мне, что я тебя не люблю. Отвечай за себя. Посмотри университеты, найди, что тебе по душе, ты же не проведешь вечность, загнивая в этом доме, — еще раз целует в нос и, отпустив, идет на выход. 

«Вечность», как же сильно пугает это слово, как вымораживает от одного осознания, что он с ним заточен навеки. Эта вечность окутывает его паутиной, сотканной из стали, той самой, которую никаким, даже самым острым, лезвием не разорвать. У Юнги внутри по одному скукоживаются органы, стоит увидеть себя со стороны, стоящего у окна, за которым по кругу сменяются времена года. Дальше только с ним. Все, что теперь Юнги остается — это блекнущие с каждым новым днем воспоминания о былой жизни, к которой ему никогда не вернуться. А ведь Юнги это знал, он понимал это, еще поднимаясь на борт самолета Китано, только, как это часто принято, не позволял себе окончательно осознать весь масштаб катастрофы, не пропускал в мозг это чудовищное, перечеркивающее все слово «вечность». Китано его в омегу только что насильно затолкал, вшил под кожу, оставил разбившегося об отрицаемую реальность омегу посередине огромной холодной гостиной и, как ни в чем не бывало, уехал по делам. Юнги тоже так хочет. Тоже хочет быть таким же сильным и непробиваемым, а на деле разрушается только от одного его взгляда. На деле подтверждает его слова, показывая себя жертвой. Он хватается пальцами за стойку, чтобы не потерять равновесие, чтобы устоять под внезапно легшим на плечи грузом обреченности, с которой вроде бы столько времени уже живет, а знакомится каждый раз, как впервые. Юнги задыхается, хрипит, бьет ладонью по стойке, чтобы шумом привлечь внимание так и не появившейся в комнате прислуги, и начинает сползать на пол. Он продолжает открывать и закрывать рот в попытках проглотить кислород, но тщетно. Сердце бьется так быстро, что Юнги кажется, оно согнет ребра и вылезет наружу. Он оттягивает ворот футболки, с шумом вдыхает воздух, пытаясь хоть так донести до атакуемого панической атакой мозга, что он дышит, и начинает концентрироваться на счете своих вдохов и выдохов. Вечность — даже ее не хватит, чтобы заставить человека смириться с потерей свободы и выбора. Весь этот день Юнги проводит у себя, где даже запрещает открывать шторы. В темной комнате, где его покой до приезда Китано никто не посмеет нарушить, Юнги может притворяться, что все, что происходит с ним — вне его маленького мира, вне этой постели. Его это все не касается. Он не в состоянии справляться с реальностью, но в состоянии притвориться, что ее нет, лишь бы сердце вновь не начало ломать ребра.

***

В субботу, вернувшись после прогулки по саду, Юнги находит в спальне на трюмо несколько коробочек с логотипом известного ювелирного дома. В каждой коробочке невероятные по своей красоте украшения с драгоценными камнями. Юнги закрывает коробочки, собирает их обратно на трюмо и ложится в кровать. Ночью он просыпается, почувствовав, что альфа лег рядом, и демонстративно взбивает свою подушку, привлекая его внимание.

— Будешь покупать мою любовь? — ложится обратно к нему спиной Юнги и не собирается оборачиваться.

— Буду делать что угодно ради нее.

— Можешь получить мое уважение, если отпустишь меня, — натягивает одеяло до ушей омега.

— Оно мне не нужно, — усмехается Китано. — Я хочу только твое сердце.

— Запомни уже, что этого не будет! — все-таки присаживается на постели Юнги и зло смотрит на мужчину. Концентрироваться на лице Чонгука, когда он обнажен до пояса, а его тягучий запах — приманка для истинного, очень сложно. Юнги трогал эти полосы на груди Чонгука, когда горел в его руках из-за течки, прикасался к каждому шраму, но все еще не оставляет надежды нанести самый главный, самый глубокий, отомстить за все, что он из-за него потерял. — Ты можешь получить мое сердце, если только вырежешь его из моей груди.

— Зачем мне сердце, которое не бьется? — резко приподнявшись, тянет его на себя Чонгук. — Хотя, если продолжишь меня вот так вот доставать, я сорвусь, — продолжает прижимать его к себе, поглаживает лицо, на которое падает пробравшийся в комнату лунный свет.

— Так не тяни, потому что в день, когда мое сердце забьется для тебя, я сам его вырежу. Этого никогда не будет, — старается держать дистанцию Юнги, но это очень сложно, учитывая, что альфа вжимает его в себя.

— Не говори так, — поддавшись вперед, накрывает его собой Чонгук. — Ненавидишь меня сейчас, я понимаю, но не говори про будущее, не отсекай его сразу, дай мне возможность верить в него, надеяться, — нависает сверху, вроде просит, а в глазах тьма непроглядная, вмиг будто и стекла на окнах черной краской закрашиваются, исчезают все тени, свет, только шум его дыхания, руки, впившиеся в плечи омеги, и темнота, которая выделяется на фоне всей остальной — чернота его глаз.— Я люблю тебя. Я так сильно люблю тебя, что не могу молчать и глотать твое ядовитое «это все истинность». Я знаю, тебе моя любовь не нужна, но я буду о ней говорить, — взгляд скользит от глаз к подбородку, вновь наверх, Юнги чувствует, как ему тяжело говорить, тем более такое он, возможно, говорит впервые в жизни. — Я люблю тебя больше себя, больше своих целей, а ты ведь и представить не можешь, что такое для человека, который выживал из-за целей, ставить что-то, кого-то выше них. Ты никогда этого не поймешь. Я тоже устал от этой борьбы, я готов отказываться от тебя каждый раз, когда ты смотришь на меня с этой ненавистью, как сейчас, я готов лично посадить тебя в самолет и выслать из этой страны, но этот секундный порыв проходит моментально, потому что я знаю, что я без тебя умру. Я и с тобой умру. Я не выигрываю ни разу. Но я правда люблю тебя, и я могу умереть и убить за одну твою улыбку. Поэтому прошу тебя, не говори про будущее. Говори ненавижу, не говори буду ненавидеть.

— Пусти, — пытается прокашляться Юнги, которого парализовало от неожиданного признания и страха. Они столько времени живут вместе, через столько конфликтов прошли, но Китано все еще способен заставить его дрожать одним своим голосом. В этот раз правда он дрожит из-за слов.

— Прости, — расслабляет хватку альфа, почувствовав страх омеги, и утыкается лицом в его изуродованные ключицы, — прости, я не хотел тебя пугать, но мне страшно, когда ты говоришь «никогда».

— Для тебя «никогда» так же страшно, как «вечность» для меня, — накрывает его волосы ладонью Юнги, стаскивает резинку, которая держит хвостик на затылке, и перебирает пряди. Непрошенные слезы дерут глотку омеги, который не знает, кого собрался оплакивать — себя, что ему из этой клетки не выбраться, или Чонгука, который окончательно в этом всем увяз. Пролежав так еще пару минут, Чонгук возвращается на свою половину, а Юнги, свернувшись калачиком на своей, зажимая в руках его резинку для волос, засыпает.

***

Утром, спустившись во двор, Юнги предупреждает шофера, что к полудню поедет в центр, и отправляется к чайному домику, где для него уже по традиции готовят чай. Омега, ступая по выложенной камнями дорожке, не торопясь, направляется к домику, стараясь сполна насладиться тишиной раннего утра и видом просыпающегося сада. Дойдя до домика, он, достав забытый в кармане телефон, кладет его на скамейку и, черпнув чашей из отделанного белыми речными камнями колодца воды, споласкивает руки. Юнги снимает обувь, сильно наклонившись, проходит через низкий вход и, миновав маленький коридор, оказывается в единственной комнате домика. Вода в чайнике уже кипит, ему молчаливо готовят чай, а Юнги, следя за действиями сидящего напротив него мужчины, старается отогнать все заботы и концентрироваться на тишине и покое. Здесь, в четырех стенах крохотной комнатки, в которую даже муха без разрешения не залетит, Юнги чувствует себя, как на отдельном островке посередине океана. Островок омывается волнами покоя и беззаботности, и ни одной темной мысли его берегов не достичь. Юнги научился сам создавать себе «безопасные зоны», в которых он прячется от реальности, и если одна из них — это его кровать, то вторая — этот домик. После чайной церемонии Юнги чувствует себя превосходно, у него прекрасное настроение, и он не спешит в дом, решая еще немного погулять по саду. В дом Юнги возвращается через основной двор и, заметив два огромных внедорожника и черный ламборгини авентадор, удивляется. Это не автомобили Чонгука, он, как омега понял, судя по его гаражу, не фанат спорткаров, значит, у альфы гость, только проблема в том, что самого хозяина нет дома, или он вернулся, пока омега пил чай. Юнги проходит в дом, передает подбежавшей прислуге вязаный кардиган и, пройдя вглубь, видит сидящего на диване черноволосого альфу, который, заметив его, сразу поднимается на ноги. Альфа высокий, очень красивый, у него четкая линия челюсти, выделяющиеся скулы и глаза, чертовски сильно напоминающие омеге глаза его мужа.

— Прости, что побеспокоил, — подходит альфа ближе и протягивает руку. — Меня зовут Хосок, я друг твоего мужа, только он все еще не приехал, хотя обещал, что не опоздает.

— Все нормально, — улыбается Юнги мужчине, потому что не улыбнуться в ответ на его искреннюю улыбку невозможно. Странно, со стороны от него веяло опасностью, мраком, а вблизи он оказался очень приятным, пусть, когда он смотрит в глаза, у Юнги под ложечкой все равно посасывает. 

— Располагайтесь, — приглашает альфу присесть омега и просит им кофе. — Я, может, и не такой интересный, как Чонгук, но я смогу вас занять, — снова улыбается севшему напротив в кресло альфе. — Честно говоря, если бы я не знал, что Чонгук один... — Юнги осекается, вспомнив прошлое, месть и почему именно его муж один, — то подумал бы, что вы братья.

— О, нам часто это говорят, — усмехается Хосок. — В какой-то из жизней мы точно были братьями, хотя мы и сейчас братья, кровь здесь не важна.

— Вы второй человек, который называет его братом и любит, хотя мне не понять, чем он может эту любовь заслужить, — срывается с губ омеги раньше, чем он успевает подумать.

— Есть еще третий, — ставит чашку на блюдечко Хосок. — А ты никак не успокоишься? — щурится, и Юнги чувствует, как кожа под этим взглядом покалывает. — Я знаю, что у вас все сложно, но вы ведь живете вместе, зачем делать себе же хуже?

Юнги возмущен до глубины души и не только тем, что человек, с которым он познакомился пять минут назад, смеет винить его в этих странных отношениях, так он еще учит его, как ему быть.

— А вы тоже своего истинного насильно забрали? Лишили его семьи, жениха, которого он любил, вырвали из его страны и заточили с собой в особняке, от которого меня лично уже тошнит? — зло спрашивает омега, не сводя глаз с мужчины.

— Не хотел тебя расстраивать, прошу прощения, — растягивает губы в недоброй улыбке Хосок. В этот раз улыбаться в ответ ему не хочется, хочется сорваться к двери и бежать, не останавливаясь, потому что отталкивающее в этом мужчине с ледяным взглядом все-таки преобладает. — Ты прав, мне не понять, каково это, у меня нет истинного, он мне и не нужен. У меня есть человек, которого я люблю. Ему даже истинным мне становиться не пришлось.

— Рад за вас, — успокаивается после извинения Юнги, давая альфе еще один шанс. — Это прекрасно найти того, с кем тебе и правда хорошо, еще прекраснее эти отношения сохранить, — с грустью добавляет.

— Да радоваться пока особо нечему, — зачесывает длинными пальцами волосы назад Хосок. — Но я не хочу тебя грузить, поэтому расскажи что-нибудь про себя, что успел посмотреть, где понравилось.

— Нечего про меня рассказывать, — бурчит Юнги, — но я очень хочу послушать про любовь, настоящую, счастливую любовь, — буквально просит, лишь бы отвлечься от вновь занявших голову мыслей о своем заточении.

— Последний пункт пока не рабочий, но ты сам напросился, — Хосок просит обновить им кофе и сам ухаживает за омегой, накладывает ему печенья в тарелку. — Человека, который меня покорил, зовут Ким Тэхен, он самое прекрасное создание этого порочного мира, а еще он альфа.Юнги выжидает, не знает, уместно ли ему сейчас что-либо вставлять и перебивать Хосока, но глаз с него не сводит, всем видом показывает, насколько он заинтересован.— И мне любить его абсолютно его пол не мешает.

— Именно! — все-таки не сдерживается омега. — Какая разница, какой пол, если у вас любовь. Мы живем в современном обществе, это никого не должно касаться.

— А ты мне нравишься, — смеется Хосок и смущает омегу. — Как я и сказал, мне это не мешает, а ему очень, — выражение лица альфы сразу меняется, только не на грусть, он словно сам будит в себе зверя ярости, губы вытягиваются в тонкие нити, скулы заостряются, но режешься все равно о взгляд. Даже в комнате становится прохладнее. — Он из одного мелкого старого клана, который когда-то был могущественным и враждовал с нашим. Я бы никогда его и не встретил, если бы клан, которому я покровительствую, не решился бы посягнуть на их территории. В итоге в разгар их конфликта, где клан Тэхена уже должен был потерять все, я встретил его. Я до этого никогда не влюблялся в альф, я вообще ни в кого не влюблялся, а тут увидел его с пистолетом в руке, раненого... — делает паузу, раздумывая, стоит ли продолжать, — прости за подробности, но эту сцену я никогда не забуду, потому что это была любовь с первого взгляда, — вновь улыбается. — Его подстрелили в плечо мои же люди, ведь я помогал в ликвидации его клана. И он стоит напротив, на расстоянии пятнадцати шагов, кровь стекает по руке вниз, и он не может поднять дуло пистолета на меня, в то же время понимает, что если дернется, чтобы взять пистолет другой рукой, я его пристрелю. Тогда под светом единственного горящего фонаря на заброшенной фабрике, где вокруг бойня, я встретил его, я видел только его. Мне казалось, я не слышу свист пуль, крики, но слышу его тяжелое дыхание, — альфа прикрывает веки, воспроизводя в голове снова эту картину, — а потом он делает то, что окончательно меня покоряет — он разжимает пальцы, избавляясь от пистолета, и раненым с голыми руками идет на меня, рыча, что перегрызет мне глотку. Тогда я впервые назвал его тигренком, — тепло улыбается. — Самый гордый, самый сильный, самый красивый тигренок в мире. Мой тигренок. Он даже не был главой клана, ему бы на очереди стоять еще лет двадцать, в любом случае, после того, как я его увидел, меня так замкнуло, что я уничтожил тех, кому покровительствовал. Ради моего тигренка.

Юнги с разинутым ртом слушает, боится, что альфа остановится, не продолжит.

— И после всего этого он заявил мне, что никогда не будет со мной встречаться, потому что я альфа. А еще он не будет позорить свой клан и себя, встречаясь не просто с другим альфой, так еще и с врагом. Но добила меня другая фраза, он сказал, что лучше сядет в одну клетку с тигром, чем позволит такому чудовищу, как я, приблизиться к нему, — и впервые за это время Юнги видит тень грусти на лице Хосока.

— Я не знаю вас двоих, и мне тяжело что-то сказать, — заполняет паузу Юнги. — Но я понимаю и его, и вас. Если он против отношений с альфой из-за общественного порицания, в том числе со стороны своей семьи, то у вас еще есть шанс вместе это преодолеть. Если же он просто не хочет встречаться именно с вами, или ему нравятся только омеги, то тут, конечно же, лучше отпустить. Не все, в кого мы влюбляемся, отвечают нам взаимностью, нельзя же заставить человека. Но, а почему он назвал вас чудовищем, если вы в итоге спасли его клан, я не понимаю.

— Я сам не знаю, — пожимает плечами Хосок, решая не травмировать омегу друга. — Но я не сдался без боя. Он боялся порицания семьи и того, что все скажут, что это позор, что он встречается с альфой — я решил эту проблему — я всех ликвидировал. Если он боится порицания всей страны, то простите, я не всесилен. Хотел в клетку с тигром, я его посадил. Теперь жду, когда уже лед оттает.

— Вы шутите, — нервно усмехается Юнги и даже радуется вошедшему в дом Чонгуку. Хосок сразу же встает на ноги и, подойдя к альфе, обнимает его.

— Я тут твоего омегу утомил, — хлопает его по плечу Хосок.

— Надеюсь, не про методы своей работы рассказывал, — усмехается Чонгук и, подойдя к дивану, на котором сидит все так же побледневший Юнги, целует его в макушку.

— Чем ты его напугал? — нахмурившись, смотрит на Хосока Китано, заметив, какой омега бледный.

— Да я пошутил про тигра, — солнечно улыбается Хосок, и Юнги сразу выдыхает. — Я обо всем пошутил, кроме того, что люблю его и добьюсь.

Альфы идут на террасу обсуждать дела и покурить сигары, а Юнги поднимается к себе, чтобы переодеться и поехать в центр.

— Ты серьезно рассказал моему омеге про Тэхена? — спрашивает Чонгук, пока друг раскуривает сигару.

— Он сам хотел послушать, спрашивал, влюблен ли я, — выдыхает дым альфа.

— Ты же психопат, я тебе не разрешаю вообще рот открывать при Юнги, особенно рассказывать про Тэхена, — строго говорит Китано.

— Я это уже понял, слишком он у тебя впечатлительный, будто не с Рю Китано живет, — хмыкает Хосок. — В любом случае, я сказал ему, что пошутил про клетку с тигром.

— Как ты вообще додумался сказать ему про то, что посадил Тэхена в клетку с тигром? — вновь вскипает Чонгук. — Такое вообще никому рассказывать не надо.

— Но я же не чудовище, — прикрыв веки, выдыхает Хосок, — тигр на цепи, он до Тэхена не дотянется. Посидят пару дней, и вытащу своего строптивого тигренка, а он научится не ставить мне ультиматумы.

— Каждый раз передергивает, когда ты его тигренком называешь, учитывая, что твой тигренок способен голыми руками тебе глотку вырвать, — усмехается Китано.

***

Подарки не заканчиваются. Юнги на это только злится, а Чонгука не заботит, что ничего из подаренного омега даже не распаковывал. Юнги планирует сегодня поехать за новой порцией книг, так как все купленные он уже прочитал, но из-за плохого самочувствия до обеда сидит в саду. На обед он с трудом запихивает в себя миску супа, а получив сообщение от Чонгука, что вечером они ужинают с его другом в рыбном ресторане, и вовсе убегает обнимать унитаз. Придя в себя, он пишет Чонгуку, что на ужине присутствовать не сможет из-за самочувствия, но узнав, что ужинать они будут с Ким Намджуном и его омегой, решает срочно до вечера выздороветь. Юнги так и не пришел в себя после того рассказа и очень хочет увидеть пару, которая пережила такую трагедию, и попытаться поддержать пусть и чужого ему, но страдающего омегу. Юнги приезжает в ресторан в сопровождении охраны мужа, Чонгук уже сидит за столиком в пустом ресторане, как и всегда, когда оябун клана Китано решает поесть. И у дверей ресторана, и внутри на расстоянии двух столиков стоят его люди. Юнги, который одет в черную водолазку и такого же цвета брюки, передает остановившемуся рядом с ним охраннику бежевое, доходящее до колен пальто и садится на выдвинутый для него стул.

— Твоя красота лишает меня покоя, — улыбается Чонгук не в силах оторвать глаза от омеги, именно для которого черный цвет и создан. Никакого макияжа, никаких усилий, Юнги ничего не нужно делать, чтобы у Чонгука сердце раздувалось, а прилипшие к нему глаза не моргали, боясь пропустить то, как моргнет омега. Юнги постукивает пальцами по столу, предпочитая игнорировать комплимент, Чонгук теперь на его длинные тонкие пальцы смотрит, представляет, как каждый по отдельности поцелует. Если бы Чонгук знал, что любить без взаимности больно, он бы не соглашался. Если бы знал, что это будет Мин Юнги — не раздумывая, все равно бы в этот омут нырнул. Любить Мин Юнги больно, а Чонгук лучше других знает, что больно, когда сильнее некуда. Так было с местью, с желанием подняться, возродить имя отца, было очень больно, сколько раз он хотел все бросить, облегчить свою жизнь, но в итоге, добившись всего, испытал ту эйфорию, которой бы не было, если бы все было легко. И с Юнги будет тяжело, но пока даже того, что этот омега сидит напротив, Чонгуку достаточно.

— У тебя интересные друзья, — меняет тему Юнги. — Только Сокджин мне не нравится.

— Он и не должен тебе нравиться, — усмехается Чонгук, — главное, что он нравится мне.

— Есть в нем что-то зловещее и неприятное, думаю, мне не нужно мечтать о том, чтобы ты оставил меня в покое, Сокджин от тебя сам избавится, — пожимает плечами Юнги.

— Откуда такие странные мысли? — хмурится Чонгук. — Сокджин мне, как брат, а ты в это не лезь.

— Ты прав, мне не стоит, наоборот, мне на руку, если он навредит тебе, — тянется за бокалом Юнги и делает глоток.

В ресторан входит высокий красивый альфа с платинового цвета волосами, зачесанными назад, за руку он держит невысокого, немного напуганного омегу с локонами цвета жидкого солнца, мягко обрамляющими кукольное лицо. Юнги глаз от омеги оторвать не в силах, он никогда не видел никого настолько красивого, как этот парень. Они идут к их столику, Чонгук, поднявшись на ноги, обнимает друга. Юнги не знает, как себя вести с омегой, но замечает, что все время, даже пока его муж здоровается, он ладонь омеги из рук не выпускает, поэтому Юнги и сидит, не рискуя напугать его еще больше. Гости садятся за стол, и Чонгук знакомит парней.

— Намджун и его супруг Чимин. Юнги — мой супруг, — коротко говорит Чонгук и отвлекается на подошедшего с меню официанта.

— Ты из Японии? — наконец-то решается нарушить неловкую тишину Юнги, обращаясь к Чимину.

Омега смотрит на него с широко распахнутыми глазами, потом поворачивается к мужу, который продолжает поглаживать его покоящуюся на столе руку, словно спрашивая разрешения.

— Не бойся, Минни, он тебе не навредит, — нагнувшись, шепчет ему в ухо Намджун и целует в висок.

И Чимин кивает, а Юнги понимает, что для этого парня обычный кивок незнакомцу — уже достижение. Юнги смиряется, что диалог построить не удастся, но думает, что пока рано сдаваться. Альфы начинают обсуждать что-то свое, а Юнги делает комплимент браслету Чимина, с которого свешиваются две буковки «NJ». Глаза Чимина сразу загораются, и он впервые за последние полчаса говорит короткое «спасибо».

— Этот браслет ему подарил я, — решает помочь Юнги Намджун. — На нем наши инициалы. Чимин его очень любит. Он, кстати, очень любит чайные церемонии, а Рю говорил, что тебе они тоже нравятся. Заходи как-нибудь к нам, когда я буду дома, Чимин проведет для тебя церемонию. Проведешь же? — заправляет за ухо омеги выбившиеся пряди, и тот сразу кивает, а потом льнет к альфе и несколько минут сидит, прислонившись головой к его плечу.

Юнги внезапно нехорошо, он чувствует, как глаза застилают слезы, сам пугается своей реакции и, подняв бокал на уровень лица, скрываясь за ним, пытается успокоиться. От нежности между этими двумя, от понимания, через что они прошли, от того, насколько защищенным и спокойным омега чувствует себя рядом со своим альфой, что несмотря на то, что он пережил по вине мужа, он так искренне льнет к нему — у Юнги в голове коллапс, а на душе кошки скребут. Юнги бы, наверное, ненавидел своего альфу, ведь не будь он оябуном, его омега никогда бы не заинтересовал похитителей. Такое даже любви не перешагнуть. Так он думал, а сейчас, смотря на этих двоих, поражается силе их любви. В том числе силе любви альфы, который поит его с рук, кормит из своей тарелки, каждые пять минут трогает. Юнги понимает, что прикосновения — это то, за что держится Чимин. Буквально пара минут без прикосновений, и омега сразу ищет руку мужа или утыкается носом в его плечо. Видимо, только касаясь его, он не разрушается, и альфа остается рядом, он не оставил его, ведь такое не каждый потянет. Юнги настолько поглощён историей этих двоих, что не замечает, как под столом сам зажимает уже несколько минут покоящуюся на его бедре и так им и не скинутую руку Чонгука. Альфа чувствует, что ему плохо, что рыдания у него в горле застряли, поглаживает бедро, сжимает пальцы, успокаивает. Песня сменяется на «Canzone per te», и альфы, улыбнувшись друг другу, переглядываются.

— Я как слышу эти песни, сразу Хосока ищу, — смеется Чонгук.

— Наш друг любит такую музыку, — объясняет ничего не понимающему Юнги Намджун. 

— Он под нее дирижирует.

— Катаной, — улыбается Китано, но не продолжает.

К Чонгуку подходит его помощник, нагнувшись, что-то шепчет, альфа просит его извинить и, кивнув Намджуну, идет на выход.

— Сейчас вернусь, — поднявшись, целует Чимина в макушку Намджун и следует за другом. Чимин провожает его взглядом до двери, которая уже закрылась, но не оборачивается к столу, так и сидит, уставившись туда, и нервно мнет свои пальцы. Юнги не знает, что сказать, как быть, но физически чувствует беспокойство омеги, двигает стул к нему и, не решаясь прикоснуться, предлагает ему попробовать закусок. Чимин будто не видит Юнги, сидит, теперь вцепившись в спинку стула, и по-прежнему гипнотизирует взглядом дверь.

— Он сейчас вернется, не переживай, — пытается поддержать его Юнги.

Дверь открывается, впускает двух альф внутрь, и от палитры эмоций на чужом лице Юнги даже вдохнуть забывает. Чимин буквально подскакивает на стуле, улыбается так, что его глаза превращаются в щелочки, озаряет помещение с приглушенным светом своей улыбкой и тянет руки к альфе. Намджун будто не пять минут назад покинул комнату, он, подойдя, сразу обнимает омегу, целует его в лоб, прижимает его лицом к своей груди, а второй рукой наливает ему воды.

— Ты в порядке? — отвлекает Юнги от подсматривания за парой Кимов Чонгук.

— Да, — машинально кивает Юнги. — Почему ты спрашиваешь?

— Мне показалось, ты себя неважно чувствуешь.

Чонгук прав, его подташнивает и знобит, но все внимание поглощено Чимином, поэтому он к себе и не прислушивается. Зато альфа прислушивается. Намджун рассказывает про их общего с Рю друга, Юнги слушает обрывками, водит вилкой по тарелке.

— Его омега временно будет управлять кланом, а там уже братья подтянутся.

— Омега-оябун? — поднимает глаза Юнги.

— Нет, в нашем обществе такого никогда не было и вряд ли будет, — усмехается Намджун. — Его супруг скончался, и пока в страну не вернутся его братья и его люди не решат, кому передать полномочия, временно клан будет контролировать омега.

— У нас тоже нет омег во главе, я, во всяком случае, не слышал, — уныло говорит Юнги, — это дискриминация.

— А ты хочешь стать оябуном? — улыбается ему Чонгук.

— Ни за что, — хмурится Юнги, — мне этой грязи на всю жизнь хватит, я бы, наоборот, хотел быть подальше от всего этого, — горько улыбается, — хотя я лгу сам себе, я полюбил альфу из клана, и я в браке с оябуном.

— Выберем десерты, — резко меняет тему Намджун, заметив, как мрачнеет Чонгук.

Оставшийся ужин Юнги молчит, Чимин дремлет на плече мужа, а альфы обсуждают предстоящую встречу. Попрощавшись с новыми знакомыми, Юнги обещает, что обязательно приедет на чайную церемонию к Чимину, и, сев в автомобиль, сразу прислоняется к окну и прикрывает веки. Вроде он ничего тяжелого сегодня не делал, много не ходил, но его неумолимо клонит в сон, а озноб не проходит. Автомобиль двигается по свободной трассе, Чонгук сидит рядом, проверяет телефон, вдруг внезапно Юнги, прикрыв ладонью рот, подается вперед.

— Тебе плохо? — двигается к нему Чонгук, и Юнги тошнит прямо на свои колени. Чонгук придерживает его за плечи, поглаживает по спине, но все остальные позывы оказываются ложными.

— Мы едем в больницу, — приказывает альфа шоферу, но Юнги хватает его руку и просится домой.

— Я отравился, наверное, не надо в больницу. Мне уже полегчало, — еле шевелит губами вымотанный парень.

— Тебя с утра тошнит?

— Последние дни. Мне надо поменять питание, наверное, я перебарщиваю со сладким, — улыбается, помогает Чонгуку салфетками вытирать следы своего плохого самочувствия.

Чонгук хмурится, ничего не говорит, решает не пугать омегу, пока не проверит свою догадку. Юнги не солгал, ему уже лучше, после душа он надевает любимую пижаму и ныряет в постель, сразу засыпая. Только Чонгук до утра глаз сомкнуть не может. Альфа чувствовал перемены в запахе Юнги, но не думал об этом, а сейчас, судя и по другим признакам, кажется, Юнги беременный, и он сам об этом не подозревает. Чонгуку страшно, потому что он уже заранее знает, что будет с Юнги, когда он узнает. Еще страшнее от мысли, что омега скорее всего родить этого ребенка откажется. Он еще не уверен в своих подозрениях, но уже чувствует, как радость наполняет каждую клеточку организма, и даже страху перед будущим вердиктом омеги перед ней не устоять. Юнги просыпается в десять, сладко потягивается и удивленно смотрит на стоящего у окна Чонгука. Альфа в это время никогда не бывает дома.

— С отцом что-то случилось? — резко садится на кровать напуганный Юнги.

— Нет, ничего не случилось, — подходит к нему Чонгук. — Я задержался по другой причине. Мне кажется, что твое самочувствие не связано с едой, — выбирает слова и протягивает ему коробочку. — Это тест на беременность, тебе лучше его сделать, и, если он отрицательный, мы поедем в больницу, разбираться с твоим желудком.

Юнги, широко раскрыв глаза, смотрит на прямоугольную коробочку. Он и мысли такой не допускал. С чего ему вообще ее допускать? Нет никакой беременности. Ее не может быть. Нет. Нет. Нет. Чонгук ошибается.

— Юнги, пожалуйста, сделай тест, — повторяет просьбу альфа, прекрасно чувствуя предстоящую истерику омеги, который прямо сейчас из последних сил сдерживается, чтобы не разрыдаться от страха. Даже новость о предполагаемой, еще и не точной беременности открывает видимые только Чонгуку трещины на и так хрупкой броне Юнги, если это окажется правдой, альфе придется делать все возможное и невозможное, чтобы остановить омегу от саморазрушения.

— Бред какой-то! — спрыгивает с кровати Юнги и мечется по спальне. — Я же сказал, что это все из-за пирожных, я их переедаю!

— Так давай проверим, — поднимает упавшую на пол коробку альфа.

— Ты ведь знаешь, что, даже если он будет положительным, это ничего не изменит, я тебе ребенка не рожу, — кричит омега, которому опять больно, и пусть хотя бы половину этой чертовой боли заберет тот, кто ее ему причиняет. Пусть проглотит эту новость так же, как заставляет Юнги смиряться и глотать свою реальность. Юнги, схватив тест, скрывается в ванной, он понимает, что от неведения с каждой секундой все хуже, и если Чонгук прав, он сразу решит эту проблему. Альфе придется привязать его к этой постели на ближайшие месяцы, иначе Юнги ему сына не родит. Это однозначно. Тут даже думать не о чем.Через несколько минут Юнги выходит из ванной и, швырнув тест на кровать, идет завтракать. Отрицательный. Чонгук не знает, что ему испытывать — радость, что через очередной скандал, стоящий им обоим крови, проходить не будет, или грусть, что омега не беременный. В итоге альфа решает, что так даже лучше, сейчас у них все слишком сложно, и ребенок только нарушит, казалось бы, понемногу налаживающуюся связь. Чонгук уезжает на работу, Юнги поднимается наверх и, переодевшись, уезжает в уже любимый книжный отпраздновать хорошую новость новой покупкой. Ничего, что еще больше свяжет его с этим монстром, у Юнги не будет. Только вот самочувствие все такое же паршивое и, стоит положить что-то в рот, приходится бежать к унитазу. Желудок проверять все-таки придется.

***

Запах просачивается через сон, щекочет ноздри, будит и так с трудом заснувшего омегу. Юнги вновь ворочается на постели и, поняв, что ему не уснуть, присаживается. Чонгук так и не ложился, его сторона не тронута. Он где-то в особняке, потому что пахнет им, его яростью, его злостью. Когда альфа настолько зол, его привычный запах сменяется на специфический, который чувствуется, когда человеческая кожа контактирует с каким-либо металлом. Юнги подташнивает от запаха, и он понимает, что, пока его источник не перестанет так сильно злиться, привычный и, как ни странно, уже успокаивающий омегу запах сандала не вернется. Он поднимается на ноги, накидывает на плечи оставленный в кресле, длинный красный шелковый халат с золотым драконом на спине, тоже подаренный Чонгуком, и, запахнув полы, идет вниз. С каждым шагом запах усиливается, воздух тяжелеет, Юнги идет следом за ним и чувствует, что скоро этот запах собьет запах крови, которая тоже сильно чувствуется, потому что ярость в Чонгуке зашкаливает. Омега даже рад, что эта ярость направлена не на него. Отголоски этого запаха Юнги чувствовал, когда Китано стоял с Юнхо на дороге. Вонь по всему дому, омегу мутит, он ненавидит свою чувствительность к запахам и, дойдя до дверей, ведущих через крытую стеклянную площадку в сад, видит стоящего у них крупного альфу.

— Где он? — сразу переходит к делу Юнги. Тот мнется, не торопится отвечать.

— Где он? — зло повторяет омега.

— Он в летнем домике, но вам туда нельзя.

— Отойди, — вскидывает подбородок Юнги, который готов собственными руками придушить Чонгука за ярость в три утра и, обойдя альфу, идет во двор. Голоса и правда идут с летнего домика, двор полон автомобилей. Странно, Чонгук никогда не решает дела дома, видимо, что-то серьёзное. Омега доходит до стоящих у дверей нескольких альф, которые, увидев его, сразу глубоко кланяются.

— Хочу видеть его.

— Простите, господин, к нему сейчас нельзя, — не осмеливаются выпрямиться альфы перед омегой оябуна.

— Хочу видеть своего мужа, или, клянусь, я сейчас вас всех тут заблюю. Впустите, пока я не задохнулся от этой вони! — машет руками Юнги.

— Мы доложим, — пятится назад один из альф, но Юнги, как ни в чем не бывало, проходит мимо и толкает дверь.В углу на всю мощность горит огонь в камине, но в комнате очень холодно. Чонгук нависает над стоящим на коленях альфой с окровавленным лицом, в его руках конец проволоки, обтянутой вокруг шеи несчастного. Китано похож на разъярённого зверя, вены вздулись, в глазах вспыхивают и гаснут языки пламени, он натягивает верёвку, что-то шепчет тому в ухо и резко выпрямляется, почувствовав любимый запах.

— Камелия, — смотрит на омегу Чонгук. — Кто его впустил? — рычит на стоящих позади супруга мужчин.

— Успокойся, прошу, — тянет Юнги и двигается в его сторону, волочит за собой по холодному полу струящийся шелк. Омега старается не смотреть на рыдающего на полу мужчину, не реагирует на всех остальных альф в комнате, которые, как согнулись в поклоне, так пока и не выпрямились. — Ты виноват, что я не сплю, мало мне было бессонницы, еще и сюда пришлось тащиться, у меня ноги мерзнут, — бурчит Юнги, — обращая внимание альфы на свои мягкие тапочки, надетые на босые ноги. — Ты ужасно пахнешь, мне плохо от этого запаха, — протягивает ему руки омега, Чонгук на пару секунд теряется от неожиданной податливости, а потом берет его за руки и, отойдя к креслу, сажает на свои колени.

— Воняешь, еще и кричишь на меня, — обнимает его Юнги, зарывается в его горло, трется носом о пульсирующую венку, поглаживает выпуклые мышцы на груди. Он изо всех сил внюхивается, ищет тот привычный запах альфы, который его успокаивает. — Пожалуйста, пусть все уйдут, меня тошнит. А ты не злись, чтобы запах прошел, — продолжает успокаивать его поглаживаниями и своим запахом омега.

Чонгук целует его в висок, взмахом руки отпускает людей, которые, кланяясь, пятятся к двери. Двое подходят к плачущему на полу мужчине, чтобы забрать и его.

— Не расстраивай меня, — крепче обнимает мужа Юнги. — Дай ему еще один шанс, ты тоже сделал ошибку, разбудил меня своей вонью, но я тебя прощаю. У него тоже есть право на ошибку. Не наказывай, пожалуйста.

Чонгук раскусил его, еще когда омега протянул к нему руки, но подыграет, потому что такой Юнги — это мечта, которая кажется несбыточной, и пусть омега так выбивает нужное ему, альфа счастлив держать его такого нежного и теплого в своих руках.

— Пусть едет к себе. Обойдется предупреждением, — кивает Чонгук помощнику.Лежащий до этого на полу мужчина бросается к ногам омеги, свесившимся с колен мужа, намереваясь поцеловать их, но его, схватив, тащат на выход.

— Хитрая камелия, — целует Юнги в скулу альфа, и тот с трудом скрывает улыбку, радуясь, что у него получилось, Чонгук впервые его послушался, пусть и разгадал его план.

— Я не переношу тошноту, — отстраняется Юнги и смотрит ему в глаза. — Ты ужасно пах, а сейчас хорошо, вернулся твой запах, — вдыхает глубже омега.

— Прости. Больше не буду злиться рядом с тобой, — подносит к губам его руку Чонгук.— Уже лучше, так лучше, — зевает Юнги, положив голову на его плечо, смотрит на огонь в камине, лижущий дрова, и медленно засыпает. Он не просыпается, даже когда Чонгук, поднявшись, несет его в спальню, снимает с него халат и, уложив в постель, накрывает одеялом. Юнги впервые за неделю спит сладко и крепко, отдыхает за все последние ночи.Он просыпается утром из-за нужды, еще не открыв глаза, понимает, что что-то не так, а подняв веки, видит, что лежит на груди Чонгука и обнимает его. Омега сразу отодвигается, стараясь не разбудить альфу, сползает с постели и скрывается в туалете, где, долго стоя перед зеркалом, корит себя за то, что обнимал того, кого ненавидит. Юнги не может льнуть к нему, даже во сне. Он не станет потакать своей сущности, не будет принимать реальность, у которой нет альтернативы, он найдет брешь, ту дыру в стене, через которую ему в лицо подует ветерок свободы. Никаких объятий с чудовищем. Так не должно быть, это неправильно, пусть между ними и нет ничего правильного.