Лови меня лови!
ты выдыхаешь на меня пух одуванчика,
чтобы я тебя не поцеловал
тима белорусских — одуванчик.mp3
— Арсенька-а-а, — Антон забегает в комнату. Арсений почти физически ощущает дрожащий из-за громкого топота пол. Он запрыгивает на кровать, забираясь холодными ладошками под одеяло, и касается Арсения, который тут же вскрикивает. — Да чего ты кричишь, дурачина, вставай! Бабуля уже оладий нам напекла, а дед за черникой в лес сходил. Пойдём, а, Арсеньк. Соня ты.
— Ничего я не соня, — Арсений высовывает нос из-под одеяла, который Антон незамедлительно спешит бупнуть. — Ой, Антош, прекрати. У тебя пальцы холоднющие.
— А что ты хотел? — Антон скрещивает руки на груди. — Горячей воды на улице нет, придётся тебе умываться холодной. Бабуля тебе уже даже полотенце приготовила чистое. Вставай, Арсеньк, я тебя на первом этаже ждать буду через пять минут.
Антон убегает так же быстро, как и прибегал, и по лестнице летит, даже не падая. Арсений этому удивляется каждый раз. Ему, чтобы спуститься с этой чёртовой лестницы, приходится посидеть ещё пару минут перед ней, как бы гипнотизируя, чтобы ненароком не покатиться с неё кувырком.
— Арсенька, ну, ты где уже там? — с первого этажа раздаётся недовольный голос Антона, и Арсений делает большое усилие, чтобы заставить себя вылезти из-под одеяла. Кожа неприятно покрывается цыпками от утренней прохлады, и Арсений, как сонная муха, плетётся к выходу. Антон стоит прямо у основания лестницы. — О, Арсенька, давай-давай, спускайся, чего встал-то?
У Арсения притупляется чувство страха. Когда ты хочешь спать, уже становится неважно, насколько горячий чайник, к которому ты собираешься прикоснуться, и насколько страшная и крутая лестница, по которой ты собираешься спуститься.
Арсений оступается совсем чуть-чуть, и вот уже царапает облезшую рыжую краску коленями и падает прямиком на Антона, чудом успевающего его поймать и не упасть самому.
— Арсенька, ты такой дурачок, — причитает Антон, промывая ваткой с перекисью царапины на ногах. — Если ты знаешь, что боишься, то зачем так стремительно начинаешь спускаться? А если бы я внизу не стоял, ты бы прямиком в сервант с бабушкиным сервизом улетел и телевизор бы сшиб. Будь аккуратней в следующий раз, пожалуйста.
Арсений хочет начать ворчать в ответ. В конце концов, он бы спустился без потерь, если бы не торопящий его Шаст. Но Антон мягко целует арсову коленку, когда тот начинает шипеть от боли. Думает, что если Антон каждый раз будет целовать место ушиба, когда Арсений будет падать, то он готов царапать себе что-нибудь хоть каждый день.
— Пойдём умываться, Арсеньк, — Антон встаёт с корточек, убирая вату и перекись, и невесомо касается губами арсовой щеки. — Хорошо, что бабушка не видела, как ты летел. У неё бы точно сердце прихватило, а его ваткой и перекисью уже, к сожалению, не обработаешь.
***
— Лови меня, лови меня, я здесь, Арсенька!
Зачем Арсений соглашается с Антоном играть в догонялки, он сам решительно не понимает. В жопе свербит детство, и хочется ощутить себя ребёнком хотя бы на пару мгновений. Антон бегает очень быстро и даже не задыхается, несмотря на то, что курит уже несколько лет.
Арсений набрасывается на антонову спину резко, и они оба чуть не падают на берёзовые пни на лужайке. Антон заливисто смеётся, и его фальцет отражается от растущих в роще деревьев. Арсений смеётся тоже.
— Антош, ты блин солнечный зайчик какой-то, — Арсений ослабляет хватку, перемещая ладони на грудь Антона, и «ложечкой» обнимает со спины. — Тебя хрен поймаешь вообще. Но я поймал!
— Ты поймал, Арсеньк, да, — Арсений чувствует, как под руками бешено стучит антоново сердце. Наверное, из-за длительной пробежки между деревьев, а хотелось бы, чтобы от близости Арсения. — Ну, так теперь я вожу, получается?
Антон разворачивается к Арсению лицом, щелкая того по носу, и чуть опускает голову вниз. Глаза у него зелёные-зелёные, и Арсений в этой зелени утопает, эта зелень его успокаивает. У Антона вокруг глаз забавные паутинки морщин от улыбки, и длинные ресницы отбрасывают тень на щёки. Арсений думает недолго, прежде чем подняться на носочки и чмокнуть Антона в маленькую — почти незаметную — родинку.
Они выглядят наверняка как два дурачка из русской народной сказки. У Антона в кудряшках путаются белые пушинки уже отцветших одуванчиков и пара зёрнышек колосков, Арсений пытается их смахнуть, но запутывает ещё больше.
— Арсенька, ты такой красивый, — Антон проводит Арсению носом по гладкой щеке, и царапает бородой арсеньевские губы. Арсений тяжело выдыхает, стараясь успокоить рвущееся наружу сердце.
Так, наверное, не бывает, что спустя столько лет от человека спирает дыхание. Что спустя столько лет не-общения и не-видения сохраняется почти осязаемое детское «нравишься». Что спустя столько лет ты понимаешь, что человек повзрослел и изменился, но остался всё тем же самым Антошей, пахнущим горькой полынью и одуванчиковым соком.
Антон большим пальцем касается арсеньевских губ, совсем невесомо, но этого достаточно, чтобы начать дрожать и краснеть. У Антона взгляд тёплый, теплее, чем утреннее солнце последних майских дней, и смотрит он с такой нескрываемой нежностью, что Арсению кажется, если бы не антоновы ладони, поддерживающие его за спину, он бы уже давно растёкся по лужайке сахарной лужицей.
Арсений опускается на корточки, срывая белый одуванчик, и выдыхает на Антона весь его пух. Тот морщится и чихает, начиная смеяться, ерошит свои кудри и смотрит на Арсения взглядом, в котором читается небольшая грусть и разочарование, быстро сменяющиеся на привычное тепло.
— Лови меня, Антош, лови.
Арсений пытается бежать, и обувь вроде бы даже удобная, а трава сухая, и на ней невозможно поскользнуться. Но Антон бегает быстрее, об этом Арсений вспоминает, когда Шаст ловит его за талию и, подхватывая обеими руками, начинает кружить в воздухе.
— Антош, дурачина, я же тяжёлый, чего ты творишь! — Арсений почти что визжит, пока Антон продолжает вертеться вокруг своей оси. — Анто-о-о-ш, отпусти-и-и.
— И не подумаю, — Антон всё же отпускает, но кольцо рук не разрывает, продолжая Арсения крепко обнимать. Он запыхавшийся, раскрасневшийся, а с висков стекают капельки пота. Арсений считает, что незаконно выглядеть безупречно даже в таком виде. — Ты совсем не умеешь бегать.
— Согласен, — Арсений утыкается ему в грудь, стараясь спрятать смущение и щенячий восторг. Его только что покатали на ручках. Его — двадцатичетырёхлетнего парня под два метра ростом — кружили в воздухе, давая возможность почувствовать себя самой настоящей бабочкой. — Антош, а ты целовался когда-нибудь?
— М-г-у, — мычит Шаст, и Арсений ухом чувствует, как начинает ускоряться ритм его сердца. — Блин, ну, странный вопрос на самом деле. А кто вообще не целовался в двадцать четыре? Я имею в виду, всегда же есть эти глупые игры в бутылочку и дурацкие школьные поцелуи за гаражами. У нас в одиннадцатом классе девочки друг друга учили целоваться перед новогодней дискотекой. Почему ты спрашиваешь?
— А-э-э… — Арсений рдеет, вжимаясь в Антона всем своим телом, будто не хочет сейчас смотреть Антону в глаза абсолютно. И не дай бог тот увидит, как Арсений краснеет. — Ну, не знаю, я например только пару раз целовался на каких-то вечеринках с девочками, но прям серьёзного поцелуя никогда не было.
Его голос звучит пискляво и невнятно, Арсений чувствует, как Антон опускает голову, чтобы хоть немного начать разбирать его слова. Он приподнимает арсов подбородок указательным пальцем. Смотрит с немым вопросом, поднимая обе брови, и тяжело дышит. Арсений тяжело дышит тоже.
— Поцелуешь меня, Антош? — Арсений почти что скулит, и его раздражает собственный голос. Нельзя так быстро сдаться в руки человеку, даже если он так сильно нравится. Но Арсений сдаётся. Антон, кажется, сдаётся тоже. — Пожалуйста.
Арсений поднимается на носочки и тянется к Антоновым губам, ощущает горячее дыхание на своих, а после мягкое прикосновение. У Арсения не уходит земля из-под ног, не взрываются фейерверки перед глазами, и бабочки в животе тоже не летают. Ему от ощущения тёплых антоновых губ становится спокойнее в миллионы раз. Антон перекладывает ладони на арсовы щёки, обжигая холодом, и углубляет поцелуй: проводит языком то по нижней, то по верхней губе, облизывает нёбо и чужой язык, и снова мягко кусает.
Арсению борода колется, наверняка потом будет чесаться сильно из-за щекочущих ощущений, но сейчас всё ощущается правильным. Очень сильно правильным.
— Ты, Арсенька, классно целуешься, оказывается, — Антон отстраняется, прикладываясь лбом к арсеньевскому и трётся кончиком носа о чужой. — Или ты мне просто так сильно нравишься, что мне с тобой рядом всё кажется классным.