Я люблю как звучит твое имя

Мир вокруг нее рассыпался на осколки.
Звуки прислушались, превратились в глухой гул. Она стоит, не в силах пошевелиться, застывшая в немом ужасе перед тем, что видит.

Она видела его. Глеба. Не просто увидела - узнала. В этом изможденном, потускневшем облике, страданий, она узнала того, кто предал ее, кто уехал, не попрощавшись, оставив огромную пустоту в ее жизни. При смерти. Тот самый, который уехал, не попрощавшись, оставив ее в муках неопределенности. Тот самый Глеб, исчезнувший без следа, оставивший её в мучительной неопределённости, теперь лежал перед ней, словно сломанная кукла.
Ужас сковывал ее, парализовал. Она стоит перед ним, перед лицом смерти.

Ее зрение затуманилось слезами, но она видела все - бледность кожи, запавшие щеки, едва заметное движение груди.
Видела, как жизнь медленно, мучительно уходит из него. И понимала - она ничего не может сделать.

Это не могло быть правдой. Это кошмар, галлюцинация, которую она вот-вот отбросит прочь, как дурной сон. Но нет. Это реальность, жестокая и немилосердная.

Мозг отказывался верить, обрабатывать. Это не он. Не «тот»самый. Это кошмар, который вот-вот рассеется.Но это не сон. На девушку обрушилась волна боли, жестокой, животной. Не только от вида его состояния, но и от призрачной, мучительной вины. Она помнит его смех, его энергию, его фирменную ехидную улыбку. А теперь вот... это. Этот полумёртвый человек на каталке, с приглушенным дыханием, как у загнанного зверя.

Она стояла, словно окаменев, и смотрела, как медленно гаснет свет в глазах ее друга, как угасает его жизнь, а вместе с ней - и ее собственная надежда.

И теперь она думает, что эта встреча - не воссоединение, а трагическое, финальное прощание.
Это реальность, жестокая и беспощадная.

Аврора не смогла сдержать крика, раздираюшого горло, полного первобытной боли и леденя ужаса. Он эхом разнесся по стерильным, бездушным коридорам реабилитационного центра, отражаясь от холодных, безразличных стен и замирая где-то вдали, словно затерявшись в лабиринте ее отчаяния. Горячие, соленые слезы хлынули из ее глаз неудержимым потоком, размывая резкие контуры окружающего мира, превращая его в расплывчатое, искаженное отражение ее внутреннего хаоса. Руки, дрожащие, как листья на ветру, судорожно вцепились в ее собственное лицо, пытаясь закрыть глаза, отгородиться, спрятаться от этого кошмара, от этой невыносимой, вьевшейся в память картины, которая, она знала, навсегда останется с ней, преследуя ее в самых страшных снах. Это был не просто плач, не просто тихие, сдавленные всхлипывания - это была истерика, дикий, безудержный приступ животного ужаса, который сотрясал все ее тело, выбивал воздух из легких, душил, не давая дышать, словно невидимые тиски сжимали ее горло.

Ноги, не подчиняясь разуму, словно действуя по какой-то ужасной, предопределенной программе, понесли ее вперед, сами по себе, инстинктивно, прочь от источника этого ужаса, от невыносимого зрелища, от того, что она увидела - его, любимого, лежащего безжизненно, бледного, как полотно, на грани между жизнью и смертью.

Бегство было неконтролируемым, диким, отчаянным - бегство от реальности, которая оказалась слишком жестокой, слишком болезненной, чтобы принять ее. Она не помнила, как оказалась в своей палате, как с силой захлопнула за собой дверь, отрезая себя от внешнего мира, от источника своей боли, как скатилась по ней на пол, безвольно опустившись на холодный, безжалостный кафель, прижимая ладони к лицу, как будто это могло хоть как-то защитить ее от леденящего ужаса, который, словно тысячи ледяных игл, пронзал ее насквозь, проникая в самые потаенные уголки ее души.

Слезы, не переставая, били фонтаном, размывая зрение, превращая мир вокруг в хаотичный калейдоскоп расплывчатых цветов и теней. Но изображение его бледного, измученного лица, искаженного страданием, продолжало преследовать ее, впечатавшись в ее сознание раскаленным клеймом, превратившись в ужасную, навязчивую галлюцинацию.

Она со всей силы прижала ладони к лицу, впиваясь ногтями в кожу, оставляя на ней багровые следы, но изображение его, умирающего, продолжало плясать перед ее закрытыми глазами, словно издевательски напоминая о том, что она могла потерять, о том, какую цену ей пришлось бы заплатить за его молчание.

*Прошло два часа.*

Два часа, которые показались ей вечностью, растянувшись в бесконечную череду мучительных минут, наполненных невыносимой болью, душащим страхом и безысходным отчаянием.

Она все так же сидела, сжавшись в маленький, беспомощный комок у двери, облокотившись о нее всем телом, громко плача, не обращая внимания ни на что вокруг, словно весь мир перестал существовать, оставив лишь ее и ее боль. На ее лице, распухшем от слез, остались багровые следы от ее собственных пальцев - отпечатки ее отчаяния, ее бессилия.

Вдруг кто-то резко повернул ручку двери.
Неожиданный звук резко вырвал ее из оцепенения, заставил вздрогнуть и отскочить, словно от удара током. Через секунду в палате появилась психолог - Дарья Алексеевна.

Аврора стояла, пошатываясь, словно пьяная, и смотрела на нее широко раскрытыми, полными немого ужаса глазами, пытаясь что-то сказать, но слова застревали в горле, превращаясь в неразборчивые хрипы.

— Он жив, - тихо, но твердо произнесла Дарья Алексеевна, ее спокойный голос словно прорезал туман отчаяния, встретившись с ее взглядом. - Откачали.

Эти два простых слова, словно волшебное заклинание, разорвали оковы страха и отчаяния, которые до этого момента сковывали Аврору.

Прилив облегчения, такой мощный, что у нее подкосились ноги, нахлынул на нее с головой, смывая остатки ужаса, заполняя ее существо волной тепла и благодарности. Он жив. Он жив!

Эта мысль, хрупкая, как стеклянный шарик, но невероятно сильная, словно яркий луч света пробилась сквозь туман недоверия, заполнила все ее существо и заставила ее вздохнуть полной грудью, впервые за долгое, мучительное время. Надежда, маленькая, робкая искорка, словно первый цветок после долгой зимы, зажглась в ее измученном сердце, обещая тепло, свет и возможность будущего.

Аврора, не сдержавшись, бросилась к Дарье Алексеевне и крепко обняла ее, пряча лицо в ее плече, беззвучно плача, но теперь это были слезы облегчения, слезы благодарности, слезы надежды. Слезы жизни.

После разговора с психологом, Аврора легла на кровать, от пережившего ужаса, шока, стресса она сразу вырубилась.

*Утро, 06:00*

После обхода, Аврора как всегда отправилась на завтрак. Она знала, что сегодня Глеба не увидит, но страх все равно присутствовал.

Она вышла из палаты и пошла в столовую,  и вот проходя мимо палаты под номером 22 ее шаги замедлились, словно ноги приросли к холодному полу, а воздух вокруг сгустился, превратившись в вязкую, удушливую массу, затрудняющую дыхание. Случайный взгляд, брошенный на стерильно-белую табличку на двери палаты, вызвал резкий, болезненный спазм в груди, от которого перехватило дыхание. Он. Здесь. В этом здании. В этой палате. Так близко, всего в нескольких мучительно долгих шагах, но в то же время недостижимо далеко, словно между ними пролегла глубокая, темная пропасть, наполненная тягостным молчанием и невысказанными словами.

Мир вокруг нее померк, утратил свои яркие краски, безжалостно превратившись в размытое, бесцветное, серое пятно. Звуки больницы – приглушенные голоса, скрип колес каталок, голоса врачей – словно доносились из-под толщи воды, искаженные и нереальные, а в ушах зашумело, гулко отбивая пульс, бешено колотящийся в висках, совпадающий с бешеным, беспорядочным биением сердца.

Сердце забилось чаще, сильнее, болезненнее, словно отчаянно пыталось вырваться из тесной клетки грудной клетки, чтобы преодолеть это невидимое, но ощутимое расстояние, разделяющее ее с ним. Волна противоречивых эмоций, острая, как осколки стекла, нахлынула на нее, грозя захлестнуть с головой и утащить на самое дно бездонного океана отчаяния. Облегчение, ошеломляющее, почти эйфорическое, от того, что он жив, что он здесь, резко сменялось острой, колючей обидой, жгучей, обжигающей болью предательства. Горький ком подступил к горлу, сдавливая его стальными тисками. Почему он не сказал ей? Почему предпочел исчезнуть, словно призрак, оставив ее в мучительном неведении, обрекая на долгие, бесконечные месяцы мучительных догадок, страхов и бессонных ночей, наполненных слезами и отчаянием?

Она потихоньку, почти крадучись, словно боясь спугнуть призрачное видение, подошла ближе к двери и прислонилась лбом к холодной, бездушной металлической поверхности, словно надеясь увидеть его сквозь преграду, почувствовать его присутствие, услышать биение его сердца.

Любопытство, острое, как лезвие бритвы, резало ее изнутри, боролось со всепоглощающим, парализующим страхом. Ей отчаянно хотелось ворваться в палату, увидеть его, своими глазами убедиться, что он действительно здесь, живой, услышать его голос, хоть слово, хоть звук, разрушить эту стену молчания, которая выросла между ними. Но что-то невидимое, но мощное, непреодолимое, словно стальная цепь, сковывало ее движения, удерживало ее на месте. Страх. Страх увидеть его изменившимся, больным, слабым. Страх перед правдой, которая могла оказаться гораздо страшнее и болезненнее его молчания. Ужасающий, леденящий душу страх перед тем, что она увидит в его глазах, когда они встретятся.

Она стояла, облокотившись о дверь, застывшая, словно ледяная статуя, не в силах сделать ни шага вперед, ни оторвать взгляда от белой таблички с номером палаты, словно это было единственной ниточкой, связывающей ее с реальностью. Внутри нее бушевала буря, ураган противоречивых эмоций, разрывая ее на части, угрожая уничтожить. Что делать дальше? Какой выбор сделать? Войти и столкнуться лицом к лицу с неизвестностью, с болью, с правдой, какой бы она ни была? Или уйти, сбежать, спрятаться, сохранив хрупкую иллюзию надежды, но обрекая себя на вечные сомнения и мучительные вопросы без ответов? Простить ему это молчание, это внезапное, безжалостное исчезновение? Или...

Ответы на эти вопросы тонули, исчезали в хаосе ее чувств, в бушующем вихре эмоций, который, казалось, вот-вот поглотит ее целиком, не оставив и следа.

Услышав приближающиеся шаги, Аврора резко отпрянула от двери палаты, словно ошпаренная. Сердце бешено колотилось в груди, а в голове пульсировала лишь одна мысль – спрятаться, скрыться, исчезнуть. Не раздумывая, она бросилась прочь по коридору, стремясь раствориться в безликой толпе больничного персонала и посетителей. Ее ноги сами несли ее в сторону столовой.

Но судьба, словно насмехаясь, решила испытать ее на прочность. Резко, словно из-под земли, на ее пути возникла Ника – та самая девушка, которая когда-то так жестоко подставила их с Глебом.

— Ну что, вернулся твой придурок? – с ядовитой насмешкой прошипела Ника, ее голос, словно клинок, вонзился Авроре в сердце.

Внутри Авроры все вскипело. Обида, гнев, ярость – все смешалось в один огненный коктейль, грозящий взорваться.

— Рот закрой, – процедила она сквозь зубы, ее голос дрожал от едва сдерживаемой агрессии, – или я не оставлю на тебе живого места, тварь.

Ее пальцы, словно когти хищной птицы, впились в плечи Ники, с силой сжимая их.

— Ты? – Ника расхохоталась, ее смех был громким, издевательским, полным презрения. Этот смех стал последней каплей.

Аврора потеряла контроль. Внутри нее что-то щелкнуло, и ярость, которую она так долго сдерживала, вырвалась наружу диким, неуправляемым потоком.

Она вцепилась в плечи Ники, вонзая ногти в ее кожу, чувствуя, как под ее пальцами рвется тонкая ткань футболки. С яростным криком она толкнула ее к стене, всем телом навалившись на нее, обрушивая на нее град ударов. Ее кулаки, словно молоты, били по лицу, по плечам, по всему, что попадалось под руку.

Аврора вцепилась в волосы Ники, с силой дергая их, оттягивая ее голову назад, а затем с яростью швырнула ее в сторону, словно тряпичную куклу. В ее глазах горел безумный огонь, а в ушах стучала кровь. В этот момент она была готова на все, лишь бы уничтожить источник своей боли, лишь бы отомстить за все, что ей пришлось пережить.

Ника, потеряв равновесие, с глухим стуком рухнула на пол. В глазах ее плескался испуг, смешанный с нарастающей болью. Но Аврора, словно разъяренная фурия, не собиралась останавливаться. Она нависла над ней, продолжая обрушивать на ее лицо град пощечин. Каждая пощечина – это выплеск накопившейся боли, обиды, отчаяния. Ее движения были резкими, отрывистыми, словно она пыталась выбить из Ники не только извинения, но и всю ту злость, которая годами копилась в ее душе.

— Уверена, что я больше ничего не сделаю? – кричала Аврора, ее голос дрожал от ярости, каждое слово вырывалось наружу с хрипом.

Ее глаза горели безумным огнем, а в висках стучала кровь, заглушая все остальные звуки. Ее трясло – от злости, от напряжения, от осознания того, что она делает. Она сама себе казалась чужой, незнакомой, одержимой какой-то темной, разрушительной силой.

Ника, зажатая под Авророй, пыталась защититься, закрывая лицо руками, но это мало помогало. У нее перехватило дыхание, в глазах стояли слезы боли и унижения.

— Ненормальная, пусти меня! – прохрипела она, ее голос был едва слышен за шумом крови в ушах и Аврориными криками.

Страх, холодный и липкий, сковал ее, парализуя волю. Она понимала, что сейчас полностью в власти разъяренной Авроры, и от этого становилось еще страшнее.

Крики Авроры, полные ярости и отчаяния, разрезали тишину больничного коридора, привлекая внимание окружающих. Первым на место происшествия прибежал Никита Андреевич.  Увидев ужасную сцену – двух девушек, сцепившихся в яростной схватке, – он похолодел от ужаса. Аврора, словно дикий зверь, нависла над Никой, продолжая обрушивать на нее град ударов. Понимая, что ситуация выходит из-под контроля, Никита Андреевич громко позвал на помощь санитаров.

— Санитары, бегом сюда, быстро! – крикнул он, пытаясь сам разнять дерущихся девушек.

Он схватил Аврору за руку, пытаясь оттащить ее от Ники, но девушка, словно в безумии, сопротивлялась, вырывалась, продолжая кричать.

— Сука! Только попробуй еще хоть слово сказать в сторону меня или Глеба, я тебя убью! – ее голос, хриплый от крика, дрожал от ярости. В ее глазах горел безумный огонь, а все тело сотрясалось от напряжения. Она выглядела так, словно готова разорвать Нику на части.

Наконец, подоспевшие санитары, крепкие мужчины в белых халатах, с трудом оттащили Аврору от Ники. Девушка все еще пыталась вырваться, брыкалась, кричала проклятия вслед уводимой Нике.

Ника, пошатываясь, поднялась с пола, опираясь на руки санитаров. Ее волосы были растрепаны, одежда порвана, а на лице, распухшем от ударов, почти не осталось живого места. Разбитые губы кровоточили, из носа тонкой струйкой текла кровь, оставляя багровые следы на ее белой футболке. Глаза Ники, широко раскрытые от страха и боли, бесцельно блуждали по сторонам. Она выглядела потрясенной, ошеломленной, неспособной поверить в произошедшее. Санитары осторожно повели ее к медсестре, чтобы обработать раны и оказать необходимую медицинскую помощь. В воздухе еще долго витал запах крови и звучал эхом полный отчаяния крик Авроры.

Никита Андреевич с тревогой смотрел вслед уходящей Нике, потом перевел взгляд на Аврору, которую санитары все еще удерживали. Он понимал, что обеим девушкам сейчас нужна помощь, но каждой – своя.