Глава 5
Воздух в номере был с легкой прохладой, но сон по прежнему бежал от Дженнифер, как предатель. Он прятался за гулом утихшей вечеринки, за назойливым эхом чужих смехов, что все еще звенело в ушах. Отбросив одеяло, она накинула шелковый халат — скользкий, неспособный унять внутреннюю дрожь — и вышла на балкон, в объятия теплой мельбурнской ночи.
Оказалось, она не одна боролась с бессонницей. Внизу, у бассейна, два расплывчатых силуэта медленно растворялись в темноте, словно призраки, возвращающиеся в ночи. Одиночество, которое она считала своим другом, оказалось врагом.
Сев в плетеное кресло, она уставилась на огни города. Это был чужой узор, чужой ритм. Ее мир, некогда кристально ясный и предсказуемый, теперь треснул, и сквозь трещину просачивался этот ослепляющий, хаотичный свет.
Спустя долгое время — может, час, а может, вечность — до нее донесся знакомый шум. Шаги в соседнем номере, неуверенные, спотыкающиеся. Звяканье ключей, упавших на пол. Приглушенное ругательство. Ландо. Он вернулся. Дженнифер замерла, невольно прислушиваясь к этому нестройному ночному концерту, к звуку его тяжёлых шагов. Его не скучная и громкая жизнь, такая отличная от ее беззвучной, отполированной жизни.
Внезапно его окно с скрипом захлопнулось — резко, почти сердито. Но через мгновение в проеме соседнего балкона возникла его тень.
— Почему не спишь? — его голос был хриплым от усталости и выпитого, но в нем не было прежней злобы на весь мир, которую он изливал когда упали ключи.
— Бессонница, — ответила она, глядя куда-то в сторону, на жизнь незнакомого города.
— И часто тебя так она мешает? — в его вопросе прозвучало не праздное любопытство, а что-то более глубинное, попытка нащупать общую почву.
— Только в переломные моменты. Стресс — мой самый главный враг в этом, — Дженнифер удивилась собственной откровенности, зная, что утром он, вероятно, и не вспомнит. Норрис стоял, слегка пошатываясь, но в его позе читалось не расслабление, а собранность. — Тебе нужно отдыхать. Завтра важный день.
Что-то мелькнуло в его глазах — вспышка досады, уязвленности, будто она ткнула в открытую рану. Но мгновение и маска беззаботности вернулась, хоть и не скрывала как было нужно ему.
— Я еще не усну. Если хочешь — заходи, — он кивнул в сторону своей двери. На его губах играла привычная ухмылка, но в этот раз она казалась не устало, а скорее игривая. — Будем страдать вместе, Вудс, — глаза парня говорили больше, чем слова.
— Норрис! — ее голос прозвучал резко, почти обиженно, и она отвернулась, чувствуя, как жар стыда заливает шею.
— Буду ждать твоего решения, Дженни, — бросил он через плечо, и его смех, растворяясь в ночи, прозвучал уже не так уверенно.
Дверь болкона закрылась. Ладно скрылся в номере. Вскоре до девушки донесся ровный шум душа — будто он пытался смыть с себя не только пот и запах вечеринки, но что-то еще.
Дженнифер осталась одна. Внутри нее все кипело. Не просто от возмущения его наглостью, а от любопытства. Норрис будто
пытаясь вызвать трещину, найти слабину. Он интуитивно чувствовал те грани, о которых она и сама не подозревала. Это пугало больше всего.
И все же, вопреки всем сигналам тревоги, что кричали в ее сознании, ноги сами понесли вперед. Через десять минут Дженнифер стояла у его двери и стучала не решительно. Скучать в своём номере было не так уж интересно.
Дверь открылась почти мгновенно. Сначала шаги, затем медленно отварилась дверь.
— Все же пришла, — весело констатировал он.
Он стоял, вытирая волосы белым полотенцем и темных штанов. Воздух был густым от пара и запаха его геля для душа — древесного, пряного, совершенно чужого.
Взгляд Дженнифер, против ее воли, скользнул по накаченному телу, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
— Ты… ты все это спланировал! — выдохнула она, и голос ее дрогнул, выдавая смесь ярости и смущения.
— Нет. Просто не успел одеться, — он солгал так очевидно, так нагло, что в этом был честный вызов.
— Ты невыносимый! Как ребенок! Спокойной ночи!
Она уже не слышала, что Норрис говорил ей вдогонку. Дженнифер бежала обратно в свой номер, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, пытаясь успокоить себя. Винила из-за собственного безрассудства. Ладони, прижатые к пылающим щекам, не могли скрыть одного: трещина в ее идеальном мире становилась все глубже.