Глава одиннадцать
- Эй, Драко. Проснись!..
Тишина. В ответ ни звука. Темнота режет глаза, и я чувствую ее пряный вкус на кончике языка. В ушах звенит, я слышу крик. Да, кто-то кричит, орет, визжит, срывая мои барабанные перепонки. Глаза застилает страх, я чувствую его беловатую плену, что медленно надвигается из комнатных углов. Топот, грохот, приглушенные и не очень голоса, звуки битой посуды, покашливания, кряхтение, стоны.
Рука привычно пытается отыскать тело мужа, схватить его теплую руку и сжать ее до боли. Но натыкается лишь на пустоту. Сделать что-нибудь. Убежать, отключиться. Пропасть. Нет смысла и разницы – можно даже попрыгать, дабы только развеять оглушающую тишину. Но, конечно, я остаюсь сидеть, поджав ноги. Я боюсь моргать, поэтому напряженное вглядываюсь в дверь, что скрыта полумраком. Рука тянется к животу, пытаясь обхватить его в защитном жесте. Но он плоский. И от него нет тепла, а только холодящий душу арктический холод. Так непривычно и больно. Сердце бешено стучит, я чувствую этот ненормальный ритм. Узел внизу живота туго закручивается, и дыхание перехватывает. Слышится, будто дверь с характерным щелчком открывается, вот скрипит, а затем тихонько ударяется о стену. Звуки шагов идут к кровати, но никого нет. Что-то шуршит совсем близко, и я отрывисто дышу, почти всхлипывая. Шорох прекращается и загорается неяркий свет. Он отбрасывает тени и от того становится еще страшнее. Но опять пусто. Тонкий лучик света горит на палочке, которая безмятежно повисла в воздухе. Вокруг ни души. Тихо. Страшно.
Невыносимо.
Сердце то прерывается, замирая на долгие секунды, то вновь учащенно начинает стучать так громко, что, кажется, слышно даже на первом этаже дома. Громкий стук эхом раздается в помещении. Даже такой звук срывает барабанные перепонки полностью. Нервы натянуты, как гитарная струна. Их перебирает какой-то неумелый музыкант. Он играет на них. Ставит неизвестные аккорды и берет непонятные переборы. Управляет сердцем. Телом. Душой. Всем естеством.
Шаги становятся все ближе. Пульс ускоряется, а затем замирает. Тихо. Страшно.
Невыносимо.
Чувствую, как ко мне тянуться чьи-то холодные невидимые руки. Прямо к шее. Сонной артерии и жизни. Стука сердца все нет. Сделать глоток воздуха не получается, я просто задыхаюсь, будто нахожусь под толщей воды. Наконец, я судорожно втягиваю воздух сквозь сжатые зубы, и легкие нещадно жжет. Кажется, что я проглотила не прохладный ночной воздух, а раскаленный, который шипит на углях. Руки кружат вокруг шеи. И дотягиваются. Сжимаются вокруг нее, сдавливая. Теперь я не могу сделать глоток из-за этого. И вновь липкой волной накатывает страх. Он уносит в глубокое море. И не хватает воздуха. Сердце уже не качает кровь с живительным кислородом.
Задыхаюсь. Почему-то плевать, я даже как-то рада. Хочу уйти, хочу умереть, хочу потеряться. Для себя. Для всех. Для него.
Игра – игрой, но жить-то нужно здесь. Забыть все, что любила. Игра – игрой, но мы ведь не вечны. А жизнь – не игра. Жизнь – бой на поражение. Без запасных патронов или жизней. Жизнь – не зебра. А черно-белая шахматная доска. Жизнь – не сказка, а жалкая пародия на счастье.
Наконец перед глазами все плывет, чувствую затишье сердца, легкие горят, в висках стучит. И я, улыбаясь, падаю в объятия такой уже родной темноты.
Она пахнет пряно. Мы с ней вдвоем идем под ручку. Она смеется, я тоже. Такой близкий пряный запах темноты. Я знаю, что мы лучшие друзья, ведь мне хорошо. Никого нет, никто не трогает, лишь тени мерно качаются на черных задымленных водах.
Пробуждение было резким. Я просто открыла глаза и сразу окунулась в жестокую реальность, не многим лучше самого сна. Рука метнулась к животу, нащупав большую округлость. Дыхание постепенно стало успокаиваться, становилось более медленным и равномерным.
Драко нет. Ледяной холодок вновь пробежался по коже, кожа на руках покрылись мурашками.
А потом пришло воспоминание тех страшных слов той не менее страшной женщины. Эти слова впились в душу и мозг своими острыми длинными когтями, разрывая все хорошее, что не давало скатиться в пропасть. Пустоту. Это апатия, просто на все становится плевать, хочется лечь так, чтобы тебя никто не трогал, а стать, можно сказать, неким овощем, который мирно лежит.
Мир давно канул в бездну, жаль, что не все это понимают. А он, в свою очередь, катится по ровной наклонной прямой прямо в пропасть. Пропасть и среди людей. В общении и любви. Мир давно потерял то сокровенное, что так трепетно хранили еще наши родители.
Но разве кому-то есть до этого дело? Нет. Все спрятались по домам и ждут чудо, не веря в него. Но а как оно произойдет, если нет ощущения сказки? Верно, его не будет. Мира, как такового, уже не существует, есть отдельные люди, личности, но нет совокупности. Мне больно смотреть на природу, которую губит своими загребущими руками человек. Больно дышать грязным воздухом. Больно слышать звуки пения птиц, которые с каждым днем все тише. Проблемы не внутри нас, а снаружи, и они доступны каждому, просто не все хотят их увидеть и понять всю суть.
Мое тихое дыхание отражается от стен, я дрожу, пульс зашкаливает, но стараюсь делать ровные и глубокие вдохи и вдохи, но получается из рук вон плохо. В доме тишина. Никого. Я тихо зову эльфа, и он с характерным хлопком появляется в комнате, кланяясь почти в пол. Онемевшими и пересохшими губами вяло прошу стакан воды, и когда домовик уже начинает аппарировать, будто невзначай интересуюсь, где все.
- Хозяева не говорили Нори куда ушли. Сказали только, что придут к вечеру. Миссис что-то нужно? Нори хочет служить хозяйке.
Я поспешно отмахиваюсь, и домовик послушно почти сразу же исчезает.
Далее утро проходит скучно и обыденно. Как и сотни других. Я на дрожащих ногах поднимаюсь с мягкой кровати, понимаю, что шелковые простыни прилипли к покрытому испариной телу, направляюсь в ванную комнату, затем минут пятнадцать стою под обжигающими струями воды. Мысли не смываются с водой, жаль. Как хочется очистить разум от всех наполняющих его мыслей. Тело-то уже красное, будто я стала вареным раком. Ну, знаете, они цвет меняют. Вот и я поменяла. В итоге, выключив воду, я скатилась по холодной кафельной стенке, которая обжигающе холодила спину, и тихо заплакала, прикрывая глаза ладонями. Одной рукой гладила живот, а другой судорожно сжимала в руке лезвие. Откуда оно у меня? Схватила с полки? Или оно было раньше? Не важно. Суть не в том.
Ледяное острое лезвие впивалось в руку, пока я пыталась показать себе, что мне не для кого жить и дышать. Что все, что есть в этом мире - это ложь, и не более того. Кто будет спорить, просто покажет свою глупость. Все мы одиноки, но даже в своем личном одиночестве мы не одиноки. Ведь всего одно то самое одиночество на всех людей, которые живут. Каждый страдает по-своему, но просто многие надевают на лицо маску и выглядят счастливыми. Ну, или почти.
Для кого жить? Ответьте мне на этот простой вопрос. Для мужа или еще не родившегося моего ребенка, который точно пойдет по стопам отца и станет кем-то для Темного Лорда. Я смирилась с ролью жены-наложницы Драко, но хочу ли я, чтобы еще одна детская и невинная душа пострадала в этом грязном мире разврата и денег? Мире, где все омывается кровью, где вся магия строится на Родовой? Где нет места таким, как я, грязнокровкам? Ответ только один, и он до жути прямолинеен и отрицателен. Нет, всего одно слово и сердце вновь начинает биться быстрее.
Дверь с тихим скрипом отворяется, и в комнату заглядывает мрак и холод. Это чем-то похоже на действие дементоров. Я слышу оглушающий крик Гарри: "Помоги мне!". А затем мое собственное "Помоги мне!", а потом и Рона. Они что-то шепчут, говорят. Лезвие входит в кожу, на кафель падают густые багровые капли. Звук похож на капель, и это заставляет меня улыбнуться. Весна. Будет и на нашей улице весна, кажется, так говорили. Так я жду и страдаю.
А потом раздается голос, больше похожий на скрежет:
- Правильно. Это самое лучшее решение. Хорошо, что твоя отвратительная кровь выливается. Это красиво. Жаль, что твой муж не видит, он бы порадовался смерти грязнокровной жены, которую даже не уважает.
Эти слова не лучше пощечин, хотя я понимаю, что это чистая правда. Голос не сказал ничего нового, что могло было бы удивить меня или кого-то другого, только факты, кем я являюсь и какой мое отношение в этом доме. Малфой-полукровка, не думаю, что кто-то мог додуматься, что так когда-нибудь вообще может быть. Ведь эта семья ярые приверженцы идеи о чистокровности мира, о том, что нужно избавить свет от жалких подобий людей – магглов. Разумеется, что я так не считаю, просто повторяю то, что мне вдолбили в голову и память. И мне пришлось запомнить. Навеки вбить это себе, чтобы в нужный момент ровным тоном и без запинки повторить своему ребенку, что его мать ничто, а отец все.
Я уже вновь хочу уйти в другой мир, провалиться в пропасть, но слышу голос мамы, нежный и ласковый. Родной. Она просит, чтобы я жила. Ее молитва хрупка, как лед, призрачная, как дым. Но я держусь за нее и выныриваю.
В панике оглядываюсь, пусто, только дверь скрипит, медленно закрываясь. Поверхность подо мной вся красная, и торопливо зажимаю рану рукой. Всего один порез, плевать, что глубокий, а столько крови! Но ничего не важно, я ведь все еще тут. И мой ребенок тоже. А остальное не важно. Не сейчас.
В назначенное время, то бишь вечером Малфои не пришли, и я, признаться, начала волноваться. Кругами мерила комнату, вздыхала и, наконец, улеглась в кровать с книжкой.
Не пришли и к тому времени, когда часы пробили полночь. Сердце сжалось, а вдруг что случилось, а я и не знаю. Вдруг они все погибли, оставив меня одну. Да я не выживу без них. Зачем отрицать очевидное, сейчас я напрямую и полностью завишу от них и их решений.
Прошел еще час, читать я уже не могла, а потому нервно сидела на кровати, вглядываясь в полумрак. Свет не выключила. Ночной кошмар все еще оставался на задворках памяти, и стоило о нем только подумать, то сознание мгновенно начинало паниковать.
Когда я все-таки провалилась в беспокойный и чуткий сон, внизу послышались громкие шаги и чьи-то ругательства, разносящиеся на весь дом. Мимолетная мысль «Драко».
Да, разумеется, он. Больше просто не кому. Ни Нарцисса, ни Люциус такого себе не позволят, воспитание аристократии. А Драко, которому с детства все позволяли – может. Я, как и Гарри, наивно считала, что он просто мальчик, у которого сложная судьба и который не имеет право выбора. Да все он имел! Никто его насильно за ручку к Волдеморту на поклон не вел, не нужно лгать. Все это правда, причем горькая. Но такая, которая пробирает до самых костей и которая заставляет в гневе подгибаться колени.
Шаги приближаются к двери в комнату, и сердце пропускает удар. Снова. Я спокойно подымаюсь с кровати, оставляя ее не заправленной, и тихо подхожу к двери. Когда уже рука ложиться на дверную ручку, чтобы тихонько отворить, она сама распахивается. И в глаза бьет яркий свет, ведь в комнате до этого стоял легкий полумрак, которая щадил глаза, но читать или бездумно глядеть в потолок позволял.
Заходит Драко, и его вид подвергает меня в шок. Нет, не так. Это все тот же самоуверенный слизеринский принц, но мантия съехала на бок, волосы не прилизаны, а в руке бутылка спиртного, опустошенная на добрую половину. Я пячусь назад до тех пор, пока не упираюсь в кровать, муж лишь усмехается, подходит ближе. Подставляет к моему рту бутылку с огневиски, безмолвно приказывая выпить. И я пью. Думаю, что жидкость холодная, но горло обжигает так, будто в ней неизвестное зашкаливающее количество градусов. Я захожусь диким кашлем, пытаясь выхаркать жидкость, но не могу, так как уже проглотила ее.
- Мама. Моя мать мертва, грязнокровка, - он говорит очень тихо, почти не слышно. И я не могу точно сказать, что подвергло меня в больший шок. То, что прекрасной Нарциссы Малфой большей нет или то, что он назвал меня грязнокровкой. Как тогда, в Хогвартсе. Мерлин, как давно это было. Но сейчас вообще не об этом.
Я потрясенно моргаю, глупо глядя на Драко, видимо, надеясь, что он скажешь, что это всего-навсего глупая шутка. О чем думает муж? Вот бы мысли научиться читать – и никаких проблем. Так хочется одной небольшой внезапной радости, но остается только одной огромное разочарование. В себе, жизни.
- Ты понимаешь, Грейнджер, - моя старая фамилия из уст Малфоя сейчас звучит куда оскорбительней простой грязнокровки, - она умерла из-за тебя. Не понимаешь. Куда тебе! Таких, как ты. Ее убило это чертово сопротивление. Ну куда они прут!
И я впервые за все время замечаю, что по лицу Драко текут ледяные скупые слезы, такого же цвета, как и глаза. Такие же бесцветные, серые. Не нужные, будто искусственные.
Но даже это пробирает меня на чувства, и уже по моим щекам вновь струятся слезы. Они с чувствами. Боли и чего-то еще.
Несправедливости, что ли. Теперь я одна. Совсем одна. А раньше была еще она, именно она защищала меня, говорила, что я не настолько плоха. Но… теперь этого всего нет. Почему жизнь поступает так со мной? Я сделала что-то настолько ужасное, что должна так долго и мучительно расплачиваться? И снова он: вопрос без ответа.
А дальше происходи то, что никак не могло прийти ко мне в голову. Драко подходит почти вплотную, и я чувствую его горячее дыхание на щеке.
И бьет наотмашь по щеке.
Глаза потрясенно распахиваются, а рука прижимается к щеке. Больно. Но не могу сказать от чего больше. От того, что есть реальная боль или от того, что Драко ударил меня. Мать его ребенка, пусть и одну из самых ненавистных ему людей. Не хочу думать, почему он так поступает. Просто не хочу. А он орет, и слова его эхом повторяются в моей голове.
- ДА ЧТО ТЫ РЕВЕШЬ?! ОНА ТЕБЕ НИКТО! А МНЕ – МАТЬ! ПОЧЕМУ ТЫ ДУМАЕШЬ, ЧТО ЗНАЕШЬ ЭТО ЛУЧШЕ МЕНЯ? ТЫ – НИКТО!
И я киваю, глотая слезы.
Никто. Никто. Никто-о-о.
Да, так и есть. Я - никто. Пусть. Это не важно, есть только одна жизнь. И грех не воспользоваться шансом. Но тогда почему я отчаянно хочу умереть? Хочу уйти. Нет, знаю. Это дыра в душе. Не имейте склонность привязываться к людям, они ведь могут уйти, а вы останетесь с зияющей дырой в груди. Почему я поняла это только сейчас, когда все уже ушли?
Я получаю вторую пощечину, смело глядя мужу в глаза. И улыбаясь.
И тут я понимаю. Он просто мальчик, которого сбили с пути. Но… который сам выбрал этот неверный путь. И где-то в глубине души он это понимает, но не признает.
Драко резко втягивает воздух сквозь зубы, скалится, со всей силы запускает недопитую бутылку в стены и, развернувшись на каблуках, выходит, не забыв громко хлопнуть дверью.
А я вновь сажусь на подоконник, подобрав под себя ноги. Одной рукой поддерживаю живот, а другой лениво стираю с щек слезы. Но продолжаю почти беззвучно плакать.
Когда он возвращается в комнату вечером, то от него пахнет алкоголем. Я вскакиваю в подоконника и подхожу к нему.
- Портрет? Он есть?
Драко кивает, улыбается, но эта улыбка какая-то сумасшедшая.
- Где?
- В библиотеке. Ты ведь не пойдешь туда?
- Не пойду...
Но однако встаю и иду.
- И куда ты?
- Э... на кухню. Кушать захотелось.
- А, понятно. Ты... прос... не важно. Иди.
И я ушла. Так жаль, что он не сказал те простые слова, они так были нужны. Как воздух.
Нарцисса на портрете была прекрасна. В жемчужном платье, в дорогих украшениях. Гордая, красивая, изысканная. Мне такой никогда не стать.
- Здравствуйте.
- Здравствуй, Гермиона.
- Я хотела поговорить. Можно?
- Да.
Но пока я собиралась с мыслями, думала, как сказать, она продолжила:
- Но помни, что я не живой человек, - и замерла с такой ненастоящей улыбкой, будто злое напоминание.
- Я помню. Я не знаю, как сказать. В последнее время... На меня нападают какие-то.. духи, что ли.
- Да, я помню. Они так встречают каждую новую жительницу. Они успокоятся.
- Как?
- Убийство, - пожала она плечами.
- Убийство?
- Да.
Я хотела заорать, как это возможно, но она уже ушла с портрета.