4 глава
Обеденный зал фараона был наполнен мягким светом факелов, отражающимся в золотых кубках. Антон сидел на низком ложе справа от Арсения — место почётное, но не настолько близкое, чтобы вызвать открытый гнев придворных. И всё же достаточно значимое, чтобы сотни глаз впивались в его спину.
Он старался не смотреть по сторонам, сосредоточившись на блюдах: финики, запечённая утка в медовом соусе, лепёшки с тмином. Но еда казалась безвкусной — каждый его глоток сопровождался шёпотом из-за колонн.
"Чужеземец..."
"Говорят, фараон провёл с ним всю ночь в саду..."
"Жрецы не одобряют..."
Арсений, казалось, не замечал напряжения. Он спокойно отламывал кусок хлеба, иногда бросая Антону вопросы о греческих обычаях или математике. Его голос звучал ровно, но в синих глазах читалось что-то настороженное — будто он сознательно игнорировал окружающих, сосредоточившись только на их беседе.
— Ты не ешь, — вдруг заметил фараон, указывая ножом на нетронутую виноградную ветвь перед Антоном.
— Я... не голоден, повелитель.
— Арсений, — поправил он тихо. — Здесь, за этим столом, я для тебя Арсений.
Антон почувствовал, как по его спине пробежали мурашки.
В этот момент к ложу приблизился верховный жрец Аменхотеп — высокий, сухопарый мужчина с обритой головой и глазами, как у стервятника.
— О великий Ра в человеческом облике, — начал он, кланяясь, но голос его звучал сладко-ядовито. — Совет старейшин просит твоего присутствия после трапезы. Вопрос о предстоящем разливе Нила...
— Я знаю о своём расписании, — отрезал Арсений, даже не глядя на жреца.
— Но, повелитель, чужеземные предсказания могут...
Фараон медленно повернул голову.
— Ты учил звезды, Аменхотеп?
Жрец замер.
— Я... изучал священные тексты...
— Тогда ты знаешь, что Сотис восходит в одном цикле с Луной, — голос Арсения стал тише, но от этого только опаснее. — И если твои предсказания о разливе ошибочны снова, совету старейшин придётся искать нового главу.
Аменхотеп побледнел, но склонился ещё ниже.
— Как прикажешь, сын Ра.
Когда жрец отошёл, Арсений вдруг толкнул в сторону Антона свою золотую чашу с вином.
— Пей.
— Я... не могу...
— Ты можешь. Потому что если ты сейчас не сделаешь глоток, все решат, что я позволил жрецу тебя запугать.
Антон послушно взял чашу, коснувшись губами того места, где только что были губы фараона. Вино обожгло горло, но внутри разлилось тепло — не только от алкоголя.
Арсений наблюдал за ним, потом вдруг наклонился так близко, что его дыхание коснулось уха Антона:
— Сегодня ночью. В твоих покоях. Жди меня.
Он отстранился прежде, чем Антон успел хоть как-то отреагировать, и громко объявил:
— Теперь извини меня. Совет жрецов требует моего неотложного внимания.
Когда фараон вышел, зал взорвался шёпотом. Антон остался сидеть, сжимая золотую чашу в дрожащих пальцах, под прицелом сотен враждебных глаз.
Но всё, о чём он мог думать — это о том, что через несколько часов Арсений придёт к нему.
И на этот раз — не как правитель.