Узнай меня, если сможешь

- Чан, догоняй! - детский смех Чонина разлетался по горной поляне, с которой открывался панорамный вид на Сеул.

Кристофер нежился в обжигающих лучах солнца и наблюдал за Яном, что непоседливо игрался с солнечными зайчиками и, делая передышку каждые пять минут, продолжал бегать по свежей траве и щекотать свои босые ноги. Теперь он ни о чём не беспокоится: ни о брошенном университете, ни об обруганном парне, которого явно нужно передавать в руки других профессионалов, ни о своей завершённой карьере преподавателя - в его голове жила лишь одна мысль, и это - Чонин. Старший смотрел на его блестящие от счастья глаза и не мог не восхищаться прекрасным личиком, сердце стучало от одного вида его искренней, но такой наивной улыбки, он любил не просто смотреть на парня, а любоваться им, словно тот - известная картина музея Прадо.
Банчан крутил в руках панаму Чонина, которая несколько минут назад была сбита с макушки дуновением ветра, и с покоем на душе рассматривал вышитую разноцветными нитками надпись "Dreams come true" на плотной ткани убора.

- Солнце, - звал младшего Чан и махал букетом ромашек, собранный Яном, - надевай панамку, сегодня печёт ещё сильнее!

Но Чонин, который удачно вошёл в роль счастливого ребёнка на пикнике, не слышал его, вернее, усердно делал такой вид: голова его была забита песнями One Direction, в мыслях он перебирал полки воспоминаний, забитые образом Криса, он впервые отдался тёплому чувству, которое, покоряя поверхность кожи, проникает в молодой организм и доходит до самого сердца. Он бежал по тёплой поверхности земли, изредка сталкиваясь с пролетающими мимо бабочками, и, оборачиваясь, улыбался Чану. Будто не он стал причиной, по которой Ян узнал про любовь, будто не было той разлуки, выжавшей все слёзы, будто никогда не было уродливой чёрной маски, из-за которой Бан не сразу узнал Чонина и не отгородил от беды, будто всегда всё было хорошо! Но в какое-то мгновение сердце начало терять прежний темп и ускорять биение в арифметической прогрессии, дыхание сбилось, словно грудную клетку сдавили клешнями, а ноги потеряли прежнюю силу, отчего младший рухнул на траву и, не посмев бороться с солнечным ударом, попал на границу между чем-то живым и чем-то неживым.

- Чонин! - последним, что он услышал, был молящий о помощи голос Банчана.

- Чонин! - голос продолжал звать, но Ян, находящийся в оковах бессилия, откликнуться не мог.

- Чонин! - младший всё слышит, но сил хватает лишь на дрожащее дыхание и учащённый пульс.

- Чонин, очнись! - стонущий голос Чана успокаивает и убаюкивает, отчего душа требует прийти в сознание.

- Чонин, - слышутся тихие всхлипы и шмыганье носом, - я жду тебя...

- Чан, - кричит ему в ответ Чонин, - я боюсь! - перед глазами младшего начинают мелькать яркие вспышки света, словно он находился на фотосъёмке.

Ещё несколько минут сводящая с ума тишина звенит в ушах Яна...

... силы, как и душа, покидают слабое тело...

... лишь чей-то голос зовёт его, и он не смеет противиться...

... и вот, как по взмаху волшебной палочки, вокруг Чонина образуется тёплая сфера...

... и ушедшее вникуда тело вновь чувствует ноющую боль, а уши улавливают неприятный писк.

Прошло чуть больше двух недель, как Чонина доставили в реанимационное отделение районной больницы в крайне тяжёлом состоянии: тело было покрыто бесконечными синяками и ссадинами, обломки гипсовой фигуры, прорезавшиеся сквозь ткань одежды, глубоко впились в спину, дыхание было осложнено из-за переломов нескольких рёбер, а лучевую кость правой руки, которой парень создавал свои шедевры, хирурги собирали заново, будто сложный пазл. Врачи ставили неутешительные прогнозы, но давали надежду на то, что парень придёт в себя в ближайшее время, если душа его захочет вернуться на этот свет. "Ваше появление спасло ему жизнь," - неоднократно повторял Банчану заведующий отделением, который не один раз слышал не только пересказ трагедии, но и тихие всхлипы мужчины, ночевавшего в коридоре несколько дней подряд. Крис чувствует вину за свои опоздания, злость на самого себя поедает изнутри, но всё, что он может сделать сейчас, - ждать Чонина так, как его всегда ждал этот мальчишка. Лучи солнца, которые нагло проникли в мрачный больничный коридор, послужили верным знаком в первый день ноября, когда на выходе из палаты Яна, застрахованной грозной табличкой "Вход посторонним запрещён", появился полный мужчина - главный врач - и объявил: "Вы можете пройти к нему".
Он звал его, каждый день молил Чонина услышать его, вернуться в сознание и вновь вдохнуть искусство, которому студент отдал всю свою жизнь, он часто засыпал у больничной койки и ждал тот самый сигнал электрокардиографа, который уведомит о живом биении сердца. Иногда Чан приходил в его палату, пропитанную неприятным запахом оборудования, с акварелью и, изучая осенний пейзаж за окном, оставлял на плотной бумаге яркие цвета природы. Каждый использованный под живопись лист оставался на краю кровати, на которой смиренно лежал Чонин, так и не пришедший в сознание.
В очередной раз Кристофер приходит к нему после работы в солнечный день, который был первым после недели проливных дождей. И опять он перешагивает порог больничной палаты с дрожью, что блуждала по всему телу, от неопределённости, от давящего писка приборов и повисшей в воздухе жизни младшего - сердце его билось, но, словно играя в русскую рулетку, младший в одиночку боролся за самого себя в крепком сне. Старший придвигает стул к больничной койке, неосторожно скрипя металлическими ножками, медленно садится и всматривается в спящее лицо Чонина. Руки его накрывают шершавую ладонь и бережно поглаживают кожу уцелевшей конечности. Он рассказывает ему о погоде, о свежих новостях города, страны и зарубежья, делится обновлениями в играх, которые когда-то свели их судьбы, но больше он говорит о живописи и новой постановке, вдохновением для которой стал Чонин. Ему есть, что сказать, но, утомлённый дорогой с другого конца города и опечаленный состоянием младшего, он лишь опускает свою голову на мятую простыню и закрывает глаза.

- Чан, - слышится неразборчивое бормотание, - я... я боюсь...

Будто ошпаренный кипятком, Банчан вскакивает на ноги, оставив дневной сон позади, и аккуратно обхватывает лицо Яна своими руками. Не зная, что делать, он хлопает глазами и испуганным взглядом ищет очередной импульс жизни.

- Чонин, - тараторит он, большими пальцами водит по щекам, игнорируя кислородную маску, и скрывает нарастающее волнение, - Чонин, я здесь! Ты слышишь меня?

В ответ доносится лишь тихое сопение, но старший не теряет надежды вытащить мальчишку из долгого сна и шепчет, обдавая теплом раскрашенную синяками кожу:

- Чонин, пожалуйста, - на его глазах проступают слёзы, и одна капля попадает на чистую ткань одеяла, - Это я... Банчан... Прости меня...

На мгновение палату окутывает глухая пелена беззвучия, отчего Чану хочется кричать в открытое окно, затем, как по щелчку пальца, меняется картина кардиографа - пульс, который ранее был чуть выше критической отметки, достигает семидесяти ударов в минуту, и Банчан, переставший разделять грани реального и фантазийного, медленно выдыхает тёплых воздух свободы. Он закрывает глаза, вновь приземляется на стул, а краем уха наконец-то улавливает бормотание Чонина, который молил только об одном: "Не уходи". Крис не сразу замечает врачей, которые ураганом врываются в помещение после уведомления на дежурном посте, и даже пытается бороться с ними, умоляя остаться в палате до момента, пока Чонин окончательно не прибудет в сознание, на что получает отказ и громкий хлопок дверью перед своим носом.
Сколько проходит времени, Банчан сам не знает. Может, полчаса, может, час или даже все три - время тянулось нещадно долго, мужчина находил тысячи шагов перед палатой Чонина и успел пару раз разозлить уборщицу, которая кричала на того за следы на мокром полу. Тяжёлый скрип разносится по тёмному коридору, слышится топот ног дежурных врачей, покидающих помещение, в которое они бесцеремонно ворвались какое-то время назад, а хриплый голос заведующего отделением зовёт Чана: "Он в полном сознании, это чудо, - разлетается весточка в голове старшего приятным звоном, - Вы можете зайти к нему, но не заставляйте его тревожится".
Набрав больше кислорода в лёгкие, Крис ватными ногами ступает на порог проветренной палаты и видит Чонина, который наконец-то избавился от оков сна и делает попытку улыбнуться старшему. Он вновь приземляется на стул, берет холодную руку Яна и водит большим пальцем по шершавой коже. Теперь он не отпустит его.

- Чонин... Ты... - Банчан вглядывается в глаза младшего, которые всегда наполнены блеском, и расплывается в улыбке, - я ждал тебя.

- Тогда почему ты позволил уйти мне? - хриплый голос распространяется по комнате и неприятно оседает в сознании Чана.

- Чон, тебе сейчас нельзя волноваться, - Крис кладёт свою руку на кудрявые волосы мальчишки и заботливо играется с тёмными локонами, - что тебе сказал врач? - попытка сменить тему разговора оказывается неудачной.

- Чан, - Ян стонет от боли в спине и улавливает на себе заботливый взгляд, - кажется, я тебя...

- Чонин, - мужчина перебивает его, замирает и, спрятав руки в карманы пиджака, переводит взгляд на окно, - я схожу к твоему лечащему врачу и уточню даты реабилитации. Можешь ни о чём не беспокоится - я покрою счёт за твоё лечение и буду сопровождать тебя до прибытия домой, - Банчан выдыхает и, заглянув напоследок в бездомные глаза младшего, покидает палату.

***

В окружении своей комнаты, пусть и немного захламлённой, уютно. Чонин успел позабыть тепло стен родного дома, мягкость большой кровати и ванильный аромат, который витал в душном помещении. Прошло около двух недель, как его выписали с больницы, и молодой организм успел восстановить силы, а Чан, сдержавший обещание, занялся его временным попечением и окружил заботой, которой так не хватало Чонину со времён старшей школы. Но Ян, словно затаивший обиду на Криса, избегал длительных разговоров с ним, а на вопросы от старшего бросался локаничными ответами и ограничивался парочкой взглядов: когда Банчан врывался в квартиру после утомительного рабочего дня и когда мужчина покидал личное пространство Яна, оставив перед этим на кухне еду на следующий день - Крису было обидно и отчасти больно, а Чонин влюблялся ещё сильнее.
Своё обучение в универститете Ян продолжает удалённо. Раньше срока он сдаёт письменные работы, которыми заваливают его преподаватели, на "отлично" пишет проверочные работы по гуманитарным наукам, а рисунку и живописи он посвящает практически весь день, пока квартира не наполняется тёплой энергией Чана, который бабочкой порхал по дому и, пытаясь угодить неразговорчивому младшему, обрабатывал заживающие раны на лице. Как и сейчас.

- Ты красивый, - шепчет Крис, в очередной раз проводя смоченной ромашковым чаем ватой по заживающим ссадинам.

- Мне больно, - Чонин склоняет голову над подушкой и придвигается к изголовью кровати.

- Раствор слишком горячий?

- Чан, нет, - он поднимает тяжёлую голову и устремляет взгляд в шоколадные глаза мужчины напротив, - не в растворе дело и даже не в моих ранах, которые ужасно болят до сих пор, - он обратно придвигается к Крису, который сидел на деревянной табуретке возле кровати и аккуратно держал блюдце и вату, - а в тебе. Вся беда в тебе. В твоей заботе, в твоём внимании, в котором я тону каждый день, в твоей неоднозначности. А ещё в моей наивности, - Чонин делает глубокий вдох, помогает старшему освободиться от предметов и неуверенно берёт его за руку, - я не понимаю тебя. Ты оплатил моё лечение, каждый день тащишься из универа ко мне ради роли заботливой Золушки, но держишься от меня на расстоянии. Почему ты просто не уходишь, как в тот раз, и не продолжаешь играть свою роль преподавателя?

- Чонин, - Банчан освобождает руки и, опёршись локтями на свои ноги, скрещивает их, - на всё есть свои причины.

В комнате наступает тишина, которую нарушает лишь порывистый ветер за окном, парни продолжают смотреть друг на друга, и каждый пытается подобрать хоть одно слово, способное решить эту паузу. Дыхание Чонина сбивается от ощущения горячих выдохов Чана, которые проникают сквозь тонкую ткань пижамы, пульс учащается от совершенного портрета старшего, а нога нелепо дёргается от проступившего в кровь окситоцина. Он жалеет о сказанных ранее словах и боится, что Кристофер, подарив последний взгляд, навсегда покинет не только стены дома Чонина, но и его отшельническую жизнь. Но Чан улыбается ему, и эта улыбка кутает младшего в безопасное бархатное облако. Левая рука его ложится на свободную от гипса конечность и, как это было в больнице, успокаивающими движениями водит по шершавой коже Яна, правая прижимается к горящей щёке младшего, чуть касаясь большим пальцем нижней губы. Банчан наклоняется к хрупкому лицу, оставляет горящий поцелуй на скуле Чонина и медленно отстраняется. Нехотя он встаёт на ослабевшие ноги, поднимает чёрное пальто, которое неаккуратно лежало на полу, и покидает квартиру Чонина, оставив того наедине со своими мыслями.
На мгновение Ян немеет и забывает, как дышать, палитра чувств захлёстывает его и всё, что он может сделать сейчас - свернутся в клубок на холодной кровати и плакать. Порядка десяти минут он лежит, как мёртвое тело, и пытается захлебнуться в солёных слезах, но мелодия уведомления телефона заставляет его вернуться из просторов своих мыслей. Он не узнаёт номер отправителя, текст плывёт перед глазами из-за отступающих слёз, отчего он не сразу разбирает слова.

23:13
Неизвестный отправитель

Привет, мой дорогой интернет-друг. Совсем скоро состоится наша первая встреча. Я приглашаю тебя на наше первое свидание. Буду ждать тебя завтра у входа в парк Намсан. Время - 13:00.

Он знает, что это он. Всеми фибрами души чувствует, что это Банчан. Банчан, который позволил не только себе, но и Чонину начать всё с самого начала.