Дьявольское пламя [18+]

Рикардо

К деду приехал этот Михель, мать его, Ферреро.
Отец заранее предупредил, чтобы я держал себя в руках и не устраивал сцен. Поэтому я стерпел. Просто ушёл в зимний сад и ждал, пока этот ублюдок свалит. Потому что если бы наши пути пересеклись лицом к лицу — я бы ему врезал. Без разговоров.
Он посмел прикоснуться к ней. К Изе.
Дед, похоже, всерьёз рассматривает его как кандидата.
По мне — никто не достоин её. Никто на этой чёртовой планете не дотягивает до Изы. И точка.
Прошло несколько недель. Деду стало заметно лучше.
Девид и Аманда сообщили нам что решили пожениться в Италии.
Новость была неожиданно тёплой.
Из-за угроз Россо они до сих пор не возвращались в Нью-Йорк, дедушка категорически запретил. Считал, что здесь, в этом укреплённом доме, нас гораздо легче защитить. И, чёрт возьми, он был прав.

***

— Волнуешься? — спросил я, поправляя его бабочку. Узел сидел идеально, но я всё равно тянул время, чтобы он не заметил, как у меня самого пальцы слегка дрожат.
Девид коротко выдохнул, почти рассмеялся, но смех вышел нервный, на грани.
— Чёрт, ты не поверишь... да пиздец как волнуюсь. — Он провёл рукой по волосам, хотя они и так были уложены волосок к волоску. — Блядь, сердце колотится, будто сейчас выскочит и побежит по пляжу впереди меня.
Я усмехнулся, хлопнул его по плечу.
— Ничего. Как только увидишь её в конце прохода — всё. Мгновенно отпустит. Там только она и останется в голове. Всё остальное — шум.
Он кивнул, но всё равно выглядел так, будто собирается бежать марафон без подготовки.
Взгляд Девида упал на мои манжеты.
— Зачётные запонки, кстати. Что за камень?
Я демонстративно поднял руки, давая ему лучше рассмотреть.
— Спасибо, брат. Три карата каждый. Чистейшие.
Девид замер, потом медленно повернул голову ко мне, как будто не верил своим ушам.
— Ты больной. Ты реально угрохал шестьдесят штук на запонки?
Я только шире улыбнулся, поиграл запястьями, ловя свет.
— Не шестьдесят. Больше. — Я сделал паузу, наслаждаясь его ошарашенным лицом. — Но они того стоят. Посмотри: идеальный бриллиант, безупречная огранка.
Девид закатил глаза, но в уголках губ всё-таки пробилась улыбка.
— Ты ненормальный. Абсолютно. Но... выглядит действительно охуенно.
— Вот и правильно. Сегодня всё должно быть на максимуме. — Я опустил руки, стал серьёзнее. — Слушай. Ты готов? Потому что через пятнадцать минут мы выходим. И назад дороги уже не будет.
Он глубоко вдохнул, выпрямился, посмотрел мне прямо в глаза.
— Готов. Чёрт возьми, я готов.
Я крепко обнял его — коротко, по-мужски, но сильно.
— Тогда пошли. Твоя итальянская сказка ждёт.
Девид кивнул, уже спокойнее.
— Пошли.

***

Аманда была совершенством — вся в белом, лёгкая, невинная, как ангел, спустившийся на землю специально для этого дня, специаьно для моего брата. Платье струилось вокруг неё, будто облако, и даже солнце казалось мягче, когда падало на её фату.
А Иза... Иза была в золотом. Платье обнимало её фигуру, как вторая кожа — яркое, царственное, роскошное. Этот цвет придумали Боги именно для неё: он зажигал её кожу, подчёркивал изгибы, делал её похожей на королеву, которая правит одним взглядом. В золотом часе заката она сияла так, что больно было смотреть.
Мне всегда не нравилось, когда она выглядела слишком красиво. В её изумрудно-зелёных глазах иногда вспыхивал тот же огонь, что и во мне — дикий, неукротимый. Только у меня он всегда был смешан с чем-то дьявольским, с той тьмой, что заставляла людей отводить взгляд в страхе. Это наследство досталось нам от Филиции, чёрт бы ее побрал. У нее были точно такие же глаза — яркие, завораживающие, но за ними пряталась пустота и предательство. Она была хреновой матерью. Мягко говоря. Иза — никогда не станет такой. Она другая. Чистая. Светлая. Даже когда злится — в ней нет той ядовитой горечи.
Я поймал взгляд этого ублюдка Ферреро. Он стоял в стороне, среди гостей, и пожирал Изу глазами. Прожигал в ней дыру. Руки сжимались в кулаки сами собой. Все вокруг смеялись, танцевали, поднимали бокалы — идиллия, мать её. Ничто не предвещало беды.
А потом — выстрел.
Один. Резкий. Как треск ломающейся кости.
За ним — второй, третий. Целая очередь.
Всё взорвалось хаосом. Люди закричали, столы переворачивались, бокалы разлетались осколками. Гости разбегались, как муравьи из развороченного гнезда — кто в кусты, кто под столы, кто просто падал на землю, закрывая голову руками. Белое платье Аманды мелькнуло где-то слева — Девид уже тащил её за руку к укрытию.
Я выхватил ствол мгновенно. Пальцы сами легли на спуск. Выстрелил в сторону вспышек — раз, два, три. Тёмные силуэты в кустах, в тени оливковых деревьев. Наши люди уже реагировали: кто-то кричал приказы, кто-то выводил детей и женщин к заднему выходу виллы.
Глаза метались по толпе.
Иза. Где, блядь, Иза?!
Сердце колотилось в горле. Золотое платье — оно должно было сиять даже в этом аду. Но её нигде не было. Ни у алтаря, ни среди танцующих, ни у фонтана. Только крики, дым от выстрелов, запах пороха и крови.
Девид вынырнул из толпы через минуту — лицо бледное, но глаза жёсткие. Он уже был в режиме войны.
— Ты увёл Аманду? — рявкнул я, перезаряжая ствол на бегу. Пули ещё свистели где-то слева, но вспышки уже реже.
Девид кивнул, лицо в поту и копоти, глаза дикие.
— Да, она в подвале с нашими. А Иза? Я её ни хрена не вижу!
— Блядь, я тоже... — Голос сорвался. — Как думаешь, кто этот покойник, что всё это устроил? Россо? Или кто-то новенький?
Я выстрелил дважды — в тени у оливковых деревьев мелькнули силуэты. Оба рухнули. Один ещё дёргался, но я не стал добивать. Времени не было.
— Не знаю, — прорычал Девид, стреляя в ответ. — Но он заплатит. Дорого. Кровью.
Однозначно. Мы двинулись вперёд плечом к плечу, отстреливая всё, что двигалось в кустах и за перевернутыми столами. Тела падали — наши люди, чужие, не разберёшь уже. Запах пороха, крови и разлитого вина смешивался в тошнотворный коктейль.

Мы прорвались к вилле. Я вломился в первую попавшуюся комнату — туалет для гостей. Пусто. Вторая — комната отдыха, диваны в крови, разбитые зеркала. Пусто. Третья — гардеробная, платья на вешалках, как призраки. Ни следа.
Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди и бежать искать само. Каждые десять секунд — новая волна паники: а если её уже... а если забрали... а если...
На пути попались ещё двое. В чёрном, с автоматами. Я даже не подумал. Злость ударила в голову красной волной. Выстрел в лоб первому — мозги разлетелись по стене. Второму — то же самое. Они осели мешками, даже не пикнув. Мог бы взять живьём, допросить, узнать, где она. Но в тот момент мне было похуй. Только ярость и страх за неё.

Ровно через час всё стихло. Последние выстрелы отгремели где-то у ворот. Наши добивали остатки. Тишина была хуже криков — в ней каждый шорох казался предсмертным хрипом.
Я стоял посреди лужайки, весь в чужой крови, ствол дымился в руке. Голоса вокруг приглушённые, растерянные. Аманда плакала где-то вдалеке. Девид подошёл, тяжело дыша.
— Где Иза, чёрт возьми?! — заорал я, срывая голос. Горло горело. — Иза! Иза!!
Крик эхом разнёсся по вилле, по садам, по пляжу внизу. Люди замерли, оглядывались.
— Иза! — подхватил Девид, голос хриплый. — Иза, отзовись!
Мы бегали, как сумасшедшие: заглядывали под столы, в кусты, за фонтан. Я перевернул перевёрнутый столик — ничего. Я пнул дверь в подвал — там только Аманда, ее семья и дети, все целы, но без Изы.
Внутри всё рвалось. Если с ней что-то случилось... если этот ублюдок Ферреро или кто-то другой... Я не выдержу. Не смогу жить дальше.
Девид схватил меня за плечо, заставил остановиться.
— Рик. Дыши. Мы найдём. Она умная. Она спряталась.
Я только мотнул головой. Слёзы жгли глаза, но я не дал им вырваться. Не сейчас.
— Иза! — крикнул ещё раз, уже тише, надломленно. — Пожалуйста...
Тишина. Только ветер в оливах и далёкий шум моря.

***

— Блядь, её нигде нет... — прошептал я, оглядывая разгромленную лужайку. Тела лежали повсюду, кровь смешивалась с разлитым шампанским, воздух вонял порохом и смертью. Золотое платье — нигде. Ни вспышки, ни следа.
Вдруг я заметил его. Михель Ферреро стоял у разрушенного фонтана, весь в саже, но целёхонький. Слишком спокойный для того, кто только что пережил бойню. Глаза его метались по толпе — искал? Или проверял?
Я рванул к нему, ствол в руке дрожал от ярости.
— Ах ты, ублюдок! Это ты её похитил?! — заорал я, всаживая дуло ему в грудь.
Он вскинул руки, но не отступил. В глазах — смесь удивления и злости.
— Ты в своём уме, Рикардо? Зачем мне это? Я с вами искал её, мать твою! — прорычал он в ответ, не отводя взгляда.
Девид шагнул ближе, его пистолет тоже нацелен на Ферреро.
— Если хоть один волос упадёт с её головы — ты труп, Ферреро. Медленный и болезненный, — процедил он сквозь зубы.
Михель оскалился, лицо исказилось.
— Она практически моя невеста! Зачем мне её трогать? Я бы скорее сам сдох, чем позволил кому-то её задеть!
— Чёртова ложь. Ты её не получишь. Никогда, — я поднял ствол выше, целясь в лоб. Палец лёг на спуск. — Конец тебе, сука.
В этот момент раздался громкий голос — как удар хлыста:
— Рикардо! Довольно!
Дедушка вышел из тени виллы — седой, но прямой, как сталь. За ним двое наших. Он смотрел на меня тяжело, но твёрдо.
— Опусти оружие. Сейчас же.
Я стиснул челюсти, но послушался. Ствол опустился — медленно, нехотя.
В этот момент вошел Габриэль Ферреро — отец Михеля, старый лис в дорогом костюме, который чудом уцелел в этой мясорубке. От него веяло той же холодной уверенностью, что и от сына.
— Дон Педро, мои почтения, — склонил он голову. — Мне очень жаль, что так вышло. Мои люди в вашем полном распоряжении.
— Не нужны нам ваши гребанные люди! — взорвался я, шагнув вперёд.
— Мальчик, прояви уважение, — сказал он тихо, но с угрозой. — Мы здесь не враги.
— Рик, успокойся, — вмешался дедушка, голос усталый, но властный. — Он прав. Нам нужны люди. Все, кто может помочь. Иза пропала. Время не на нашей стороне.

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Хотелось разбить всё вокруг — Ферреро, эту виллу, весь этот мир, который посмел забрать её.
В этот момент зазвонил телефон деда. Он поднёс его к уху.
— Слушаю... — ответил он тихо.
Все замерли. Даже ветер, казалось, затих.
Кто звонит? Россо? Похитители? Или... Иза?
Дедушка слушал молча. Потом медленно опустил телефон, посмотрел на нас — глаза его были тёмными, как бездна.
Девид кивнул мне, коротко, резко.
— На громкую связь, — прошептал он, нажимая кнопку.
Голос Россо ворвался в тишину комнаты, как нож в мясо. Грубый, довольный, с этим мерзким смешком, от которого хотелось разнести телефон в щепки.
— Дон Педро... ваша ненаглядная у меня. И скажу я вам она на много прекраснее чем на фотографиях в социальных сетях.
Урод засмеялся — коротко, хрипло, как будто уже праздновал победу.
Дедушка сжал челюсти так, что проступили желваки. Голос его был ледяным.
— Россо, чего ты хочешь, ублюдок?
— Шестьдесят процентов от следующей поставки. Всё просто. Отдадите и девочка вернётся целенькая. Не отдадите... ну, сами понимаете.
Мы все замерли. Шестьдесят процентов это была не просто доля. Но за жизнь Изы, это были просто бумаги.
Но не успел никто ответить — Михель Ферреро шагнул вперёд, голос его прозвучал спокойно, почти лениво, но с той стальной ноткой, от которой у всех внутри холодело.
— Ты получишь свои деньги, — сказал он, глядя прямо в телефон, будто видел Россо лицом к лицу.
Повисла пауза. Даже Россо на секунду осёкся.
— Ферреро? — в голосе похитителя мелькнуло что-то новое неуверенность, почти страх. — Ты... тоже там? Какими судьбами? Неужели она...она твоя?

Последнее слово он выдавил с дрожью. Неужели этот кусок дерьма, Россо, который резал людей без раздумий, боялся Михеля? Блядь, что у Ферреро на него было?
Михель усмехнулся — холодно, без тени веселья.
— Это не твоё собачье дело. Если хоть один волос упадёт с её головы... если ты хоть посмотришь в её сторону не так, как надо... ты заплатишь. Ты знаешь, я не шучу. Вернёшь её сегодня. Целой. И без единой царапины.
Россо сглотнул — громко, отчётливо. Мы все это услышали. Дыхание у него участилось, стало прерывистым, как у загнанного зверя.
— Она... она ведь моя страховка, — попытался он выкрутиться, но голос уже трещал.
— Ты мне не доверяешь? — тихо, почти ласково спросил Михель. Но в этой ласке была смерть.
Россо молчал секунду. Две. Потом выдавил:
— Д-доверяю...
Неуверенно. Сдавленно. Как будто признавался в чём-то постыдном.
Михель не стал тянуть.
— Значит, к восьми часам. Старый завод на окраине. Один. Без твоих крыс. Привезёшь её — получишь свои шестьдесят процентов наличным . Попробуешь обмануть — и я лично найду тебя. Где бы ты ни прятался.
И он просто сбросил вызов. Нахально. Как будто это был его разговор с самого начала.
Комната взорвалась тишиной. Дед смотрел на Михеля тяжело, оценивающе. Девид — с подозрением. А я... я стоял и кипел. Руки тряслись. Хотелось врезать этому Ферреро прямо в челюсть за то, что он взял контроль, за то, что назвал Изу «своей» хоть и в мыслях, за то, что Россо его боится больше, чем нас.
— Что за херня у тебя с ним? — прорычал я, шагнув ближе. — Что ты на него имеешь?
Михель повернулся ко мне медленно. В глазах та же холодная уверенность.
— Не твоё дело, Рикардо. Главное — она вернётся. А остальное... потом разберёмся.
Я сорвался первым. Голос вырвался рыком, от которого задрожали стены.
— Ты, блядь, словом не охренел, ублюдок?! Да кто ты такой, чтобы вот так влезать и решать за всех?!
Михель даже не моргнул. Стоял спокойно, как будто я был ребёнком, который топает ногами. Это только сильнее взбесило.
Дедушка повернулся к нему медленно, глаза сузились в щёлки. Голос его был тихим, но от этой тишины хотелось спрятаться под стол.
— Какое ты имел право заключать с ним сделку без моего согласия? — Каждое слово падало, как удар молота. — Это моя внучка. Моя кровь. Ты забыл, где находишься, Ферреро?
Михель склонил голову — не полностью, но достаточно, чтобы показать уважение. Хотя в глазах его не было ни капли раскаяния.
— Мне очень жаль, если я проявил неуважение, дон Педро. Но я знаю этого ублюдка Россо лучше, чем кто-либо здесь. Он играет грязно, всегда держит козырь в рукаве. Если бы я не вмешался, он бы начал тянуть время, резать по кусочкам... или хуже. Я сделал то, что нужно было сделать, чтобы вернуть её быстро.
Дед молчал секунду, две. Взгляд его скользнул по мне, по Девиду, потом обратно на Михеля.
— Да, ты проявил неуважение. Большое. Но я прощаю тебя. Это дело теперь твоё. — Он сделал паузу, и в комнате повисла тяжесть. — Но с тобой поедут Девид и Рик. Приведи её целой и невредимой. Без единой царапины. И с одним условием... — Голос деда стал грозовым, низким, как гром перед бурей. — Россо должен остаться живым. Ты понял? Живым, Ферреро. Я сам с ним разберусь.
Михель кивнул — коротко, без лишних слов.
— Конечно, дон Педро. Как скажете.
— Но дед! — взорвался я одновременно с Дэвидом, это же...
— Вы поедете с ним! — рявкнул дедушка, и это был уже не голос — это был приказ, от которого не спорят. — И это не обсуждается! Я сказал — едете. Точка.
Я стиснул зубы так, что челюсть заныла. Хотелось заорать, разбить что-нибудь, врезать этому Ферреро прямо в морду за то, что он взял всё в свои руки. Но спорить — значит потерять время. А время у Изы заканчивалось.
Девид положил руку мне на плечо в немои жесте «Держись. Потом разберёмся».
Михель повернулся к нам, уголок рта чуть дёрнулся не улыбка, но что-то близкое.
— Тогда собирайтесь. У нас три часа до восьми. И без фокусов, Рикардо. Её жизнь важнее твоей злости.
Я только сплюнул в сторону.
— Заткнись и веди. Но если она пострадает... даже дед тебя не спасёт.
Дед кивнул — коротко, одобрительно. Как будто именно этого и ждал.
— Идите. И верните мою девочку.

Мы вышли из комнаты — трое, как приговорённые. Я шёл последним, чувствуя, как внутри всё кипит. Россо умрёт сегодня. Медленно. Но сначала — Иза. Только она имеет значение.

Адриана

Сегодня должна была быть свадьба сына покойной сеньоры Софии — Девид, кажется, его звали. Шептали, что он женился по любви на какой-то американке. Повезло же им. Настоящая сказка в нашем мире, где всё решают пули и сделки.
Но на свадьбе началась стрельба. И Изабеллу Сальваторе похитили. Бедняжка, наверное, до смерти перепугалась.
— Да ты права, Адри, — кивнул Марио, вытирая пот со лба. — Вот поэтому и надо уметь защищаться. Невнимательность — это смерть в нашем дерьме.
Он воспользовался моей секундной заминкой: быстрый бросок, как у пантеры, и я уже на спине, на холодном ковре его комнаты. Удар вышиб воздух из лёгких, позвоночник прострелила острая боль, будто нож вонзился между лопаток. Я зашипела, ноги дёрнулись рефлекторно, пытаясь вывернуться.
— Чёрт, Марио, твою мать! — вырвалось сквозь зубы, слёзы от боли защипали глаза.
Он рассмеялся — низко, хрипло, нависая надо мной, его сильные руки всё ещё прижимали мои запястья к полу. Тело его было горячим, тяжёлым, пахло потом и солью моря — единственный запах, который не тошнил меня в этой жизни.
— Эй, не выражайся, ты же леди, — подмигнул он, но не отпустил сразу.
— Иди к чёрту, — огрызнулась я.
—Думаю я уже там... — усмехнулся он, наконец поднимаясь и протягивая руку.

Мы сделали перерыв и я направилась к себе в комнату. Села на край его кровати, тяжело дыша, и посмотрела на свои ноги: синяки от вчерашней тренировки, царапины, но сильные, мускулистые. Ноги, которые могли бы бежать далеко от всего этого — от отца, от Карлоса, от помолвки. Но бежать некуда. Пока.

Вдруг голос мамы застал меня врасплох — резкий, как пощёчина, из коридора:
Мама вошла без стука — как всегда, с этой своей фальшивой улыбкой, которая никогда не доходила до глаз. В руках у неё была коробка — большая, перевязанная лентой цвета запёкшейся крови.
— Дочка, смотри, что прислал твой жених, — сказала она почти ласково, протягивая мне эту гадость.
Я даже не пошевелилась. Просто уставилась на коробку, как на бомбу с тикающим таймером.
— Перестань называть его моим женихом, — отрезала я, голос низкий, злой.
Мама подняла бровь — привычная смесь укора и усталости.
— А как мне его тогда назвать?
Я не удержалась. Усмехнулась — резко, зло.
— Дядя Карлос, — выпалила я и прыснула от смеха. Настоящего, горького, почти истерического.
Смех вырвался неожиданно, как воздух из проколотого шарика. Редкий момент в моей жизни, когда я могла смеяться от души — без страха, что кто-то услышит и накажет. Мама нахмурилась, губы сжались в тонкую линию.
— Адриана...
Я вздохнула, взяла коробку нехотя, будто она была отравленной. Открыла крышку — и меня чуть не стошнило.
Платье. Если это вообще можно было так назвать. Ярко-фиолетовое, короткое, как ночная сорочка для дешёвых стриптизёрш. Не то платье, не то кофта — со шнурками спереди, которые больше походили на верёвки для связывания, и огромными дырками по бокам, будто кто-то вырезал куски ткани ножницами. Ткань блестела дешёво, как целлофан. Уродство в чистом виде.
Я скривила рот, не скрывая отвращения.
— Даже уважающая себя шлюха не наденет эту херню.
— Адриана! Что за манеры! — мама всплеснула руками, но голос дрогнул — она знала, что я права. — Там записка. Почитай.
Я вытащила карточку — толстый картон, запах дорогого одеколона, от которого у меня всегда першило в горле. Почерк Карлоса — аккуратный, уверенный, как у человека, который привык, что ему подчиняются.
«Давно не видел свою невесту. Сегодня, с позволения твоего отца, я поведу тебя на ужин. Надень мой подарок — я сам его выбирал.
Карлос»
Я прочитала вслух — медленно, с ядом в каждом слове. Потом смяла записку в кулаке, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь.
— Сам выбирал, значит, — прошипела я. — Ну конечно. Он же эксперт по тому, как унизить женщину одним взглядом.

Мама молчала. Смотрела в пол, переминалась с ноги на ногу. Она всегда молчала, когда дело касалось Карлоса. Когда дело касалось отца. Когда дело касалось меня.
Я швырнула платье обратно в коробку, как мусор.
— Ага, оно и видно, что ты выбирал, — пробормотала я, глядя на эту фиолетовую тряпку в коробке, как на дохлую крысу. — Сам выбирал, значит... ну-ну.
Дверь скрипнула, и в комнату вошёл Марио — босиком, в одной футболке и шортах, с бутылкой воды в руке. Он сделал глоток, замер на пороге и уставился на лоскуты яркой ткани.
— Боже, что за ужас, Адриана? Ты из ума выжила? Ты это не наденешь. Раньше у тебя вкус был лучше, — сказал он спокойно, но в голосе уже сквозила злость.
Я повернулась к нему, подняв коробку повыше, как трофей.
— Ты тоже согласен, что оно уродливое? Это подарок моего женишка. И кстати, мы с ним сегодня идём на ужин. Он специально попросил надеть именно это. — Я произнесла последнее слово с таким сарказмом, что даже воздух вокруг заискрился.
Лицо Марио мгновенно изменилось. Улыбка исчезла, челюсть напряглась, пальцы сжали пластиковую бутылку так, что она хрустнула и вода брызнула между пальцами.
— Ага. Когда он увидит свои уши на тарелке тогда и наденешь это уродство. А пока... сожги его. К чёртовой матери.
Я почувствовала, как внутри разливается тёплая волна не от стыда, а от чего-то другого. От того, что кто-то наконец-то говорит то же, что думаю я.
— Слушаюсь, братец, — ответила я с дьявольской улыбкой, медленно проводя пальцем по шнуркам на платье, будто уже представляла, как оно горит в камине.
Мама попыталась вставить слово — тихо, почти шёпотом:
— Отцу это не понравится...
Но её уже никто не слушал. Давно не слушал.
Я взяла коробку и пошла к отцу — прямо в его кабинет. Он сидел за столом, просматривал какие-то бумаги, но когда я швырнула платье на стол перед ним, он поднял взгляд и я увидела то, чего не ожидала.
Он не просто нахмурился. Он взорвался.
Глаза налились кровью, кулаки сжались на столе так, что дерево скрипнуло. Он встал резко — стул отлетел назад.
— Он что, издевается?! — зарычал отец, голос низкий, как гром перед бурей.
В моём сердце зажглась крошечная, почти безумная надежда: вдруг отец сочтёт это оскорблением? Вдруг увидит в этом фиолетовом уродстве прямое унижение его дочери и расторгнет помолвку? Вдруг хоть раз встанет на мою сторону по-настоящему, а не по расчёту?
Но конечно же он этого не сделал.
Он просто смотрел на платье в углу кабинета, молчал, а потом коротко кивнул:
«Поедешь. Но в своём. Пусть увидит, что ты не кукла».
Когда Карлос заехал за мной, я надела своё самое закрытое платье — чёрное, до пола, с высоким воротом и длинными рукавами. Как доспехи. Как вызов. Спустилась по лестнице медленно, чувствуя, как сердце колотится в горле.
Он стоял в холле — в дорогом костюме, с этой своей самодовольной улыбкой. Взгляд сразу скользнул по мне, оценивающе, недовольно.
— Тебе не понравился мой подарок? Ты его не надела, — произнёс он тихо, но с явной обидой, будто я украла у него конфету.
Я посмотрела на отца — молча, вопросительно. Тот кашлянул, отвёл глаза.
— Карлос, оно для неё слишком... кхм... не... — Отец запнулся, подбирая слова, как будто язык не поворачивался сказать прямо. Да у него кишка тонка назвать это нарядом для стриптизёрши. Он же всегда выбирает «дипломатию».
Но Марио не стал ждать.
— Это платье для шлюхи, — отрезал он спокойно, выходя из тени коридора. Голос ровный, но в нём звенела сталь. — Называй вещи своими именами, отец. И Адриана его не наденет. Никогда.
Он повернулся к Карлосу и прищурился — тот самый взгляд, от которого у меня всегда холодело внутри. Я знала его слишком хорошо: это не предвещало ничего хорошего. Ни для кого.
Отец грозно посмотрел на сына — мол, заткнись, не лезь. Но Марио даже не дрогнул. Стоял, скрестив руки, и смотрел на Карлоса так, будто уже прикидывал, куда бить первым.
Карлос тоже прищурился в ответ. Улыбка сползла с лица, сменилась холодной маской.
— Я не понял. Ты хотел оскорбить мой подарок? Или я с неуважением отношусь к твоей сестре?
Марио шагнул ближе — медленно, угрожающе.
— А ты попробуй отнестись к ней с неуважением, — сказал он тихо, почти шёпотом, но каждое слово падало как удар. — Попробуй. Посмотрим, сколько у тебя останется зубов после этого.
Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Начинала побаиваться за него по-настоящему. Карлос был не просто «женихом» — он был человеком отца, частью их грязных дел. А Марио... Марио был горячим, импульсивным, и если он сорвётся — отец его не простит. Никто не простит.
— Ах ты... — начал Карлос, делая шаг вперёд, кулаки сжаты, лицо покраснело.
Воздух в холле стал густым, как перед грозой. Отец напрягся, готовый вмешаться. Я стояла между ними, сердце стучало так, что казалось — все слышат.
Одно слово — и всё взорвётся.
Марио только усмехнулся — холодно, опасно.
— Давай, продолжай. Скажи это вслух. Посмотрим, кто из нас уйдёт отсюда на своих ногах.
Отец кашлянул — тяжело, как будто проглотил гвоздь.
— Кхм... думаю, вам пора, — сказал он, глядя только на меня. Ни на Карлоса, ни на Марио. Взгляд тяжёлый, усталый, но твёрдый.
Марио шагнул вперёд мгновенно, как будто его дёрнули за невидимую нить.
— Я пойду с ними, — отрезал он. Голос низкий, спокойный, но в нём звенела сталь. Он даже не смотрел на отца — только на Карлоса, и этот взгляд мог прожечь дырку в стене.
Карлос усмехнулся — медленно, самодовольно, как будто уже выиграл партию.
— Не в этот раз, Марио. Это всего лишь ужин. Она будет моей женой.
Марио прищурился ещё сильнее. Кулаки сжались так, что костяшки побелели.
— Ещё через целый год, — процедил он сквозь зубы. Каждое слово падало как удар. — Год. Не завтра. Не сегодня. И даже тогда — это ещё не значит, что ты её получишь.
Воздух в холле стал густым, электрическим. Я чувствовала, как сердце колотится в горле — страх за Марио, злость на Карлоса, бессилие перед отцом. Всё смешалось в одну тошнотворную волну.
Я шагнула вперёд, заставляя себя улыбнуться, фальшиво, натянуто.
— Марио, всё в порядке. Он прав. Это всего лишь ужин.
Голос дрогнул на последнем слове, но я выпрямилась. Не хотела, чтобы они видели, как мне страшно. Не хотела, чтобы Марио сорвался и всё пошло к чертям.
Марио повернулся ко мне — резко, глаза полыхнули. В них было всё: боль, ярость, обещание, что он не отступит. Он открыл рот — хотел сказать что-то, но я покачала головой. Едва заметно. «Не сейчас».
Он стиснул челюсти так, что мышцы на скулах заиграли. Но отступил. На полшага. Не потому что сдался — потому что знал: если сейчас взорвётся, отец его размажет. А потом будет хуже.
Я повернулась к Карлосу. Взгляд его был победным — холодным, собственническим.
— Пойдёмте, — сказала я тихо, но твёрдо. Протянула руку — не для того, чтобы он взял, а чтобы показать: я иду сама. Не ты меня ведёшь.
Карлос кивнул — коротко, с улыбкой, которая не дошла до глаз. Протянул мне локоть — галантно, как в старом кино. Я взяла. Пальцы его были холодными, как металл.
Мы вышли в дверь. Я не обернулась. Но чувствовала взгляд Марио на спине — жгучий, как клеймо. Он не сказал ни слова. Но я знала: это не конец. Это только начало.
Когда дверь за нами закрылась, я услышала, как внутри что-то упало — тяжёлое, глухое. Может, кулак Марио в стену. Может, бутылка. Не важно.
Я шла рядом с Карлосом, чувствуя, как платье липнет к телу от нервов.
Ужин. Всего лишь ужин.
Но внутри я уже считала секунды до того момента, когда смогу вернуться домой. К Марио. К тому, кто единственный смотрит на меня не как на трофей, а как на человека.