Дьявольское пламя [18+]

Рикардо

— Рик! — только и крикнул Дэвид, и в следующую секунду они с Миком бросились ко мне.
Я слышал всё сквозь густой, ватный гул — как будто мир ушёл под воду.
— Рик! Рик! Чувак, ты меня слышишь?! Блядь! — голос Дэвида дрожал от ярости и страха. — Мик, звони доку! Быстро! Помоги мне перетащить его в машину!
Я хотел ответить — сказать хоть что-то, но губы не слушались. Тело стало чужим, тяжёлым, как мешок с мокрым песком. Они подхватили меня под руки и под колени, волокли по полу — я чувствовал, как ботинки скользят по лужам собственной крови.
— Держись, брат, держись... — шептал Дэвид, пока они укладывали меня на заднее сиденье моего Audi.
Чёрт... кожаный салон. Он весь будет в крови. Надо будет сдать в химчистку...
Странная мысль мелькнула в голове — глупая, неуместная, но именно она доказывала, что я ещё жив.

Я понял, что в меня выстрелили. Пуля вошла где-то в грудь — жгучая, раскалённая боль разливалась по рёбрам с каждым вдохом. Но почему я так быстро теряю сознание? Как какой-то слабак-дрыщ... Я же привык к боли. Привык держать удар. А тут... темнота накатывала волнами.
— Рик! Брат, слышишь меня? Держись, не смей умирать! Я рядом, слышишь?! — Дэвид кричал, почти рычал. Моя голова оказалась у него на коленях, он прижимал ладонь к моей ране, пытаясь остановить кровь. Пальцы его были горячими, липкими. — Мик, быстрее, твою мать! Ты позвонил доку?
Я лежал на заднем сиденье, чувствуя, как кровь пропитывает кожу и ткань сидений. Мир качался, как на волнах, но сквозь этот туман я слышал голос Дэвида — он кричал, ругался, умолял, чтобы я держался. И в его голосе было что-то, чего я никогда раньше не слышал. Он был в панике. Настоящей, животной панике.
Я не видел Девида никогда таким — этот холодный, расчётливый ублюдок, который мог убить без единой эмоции на лице, сейчас дрожал, как ребёнок. Его руки прижимали мою рану, голос ломался, когда он повторял: «Не смей умирать, слышишь? Не смей, чёрт тебя дери!»
Он и правда любил меня. Чёртов ублюдок. Он любил меня по-настоящему — как брата, как часть семьи, которую он наконец-то обрёл. И это было странно. Потому что меня любили все. Иза любила меня как воздух, которым дышит. Дед — как единственного, кто продолжит его дело. Мик — как брата по оружию. Даже отец, со всей своей суровостью, любил меня по-своему. Только вот ненавидели меня ещё больше. Гораздо больше.
Враги, предатели, те, кого я уничтожил, те, кто боялся меня до дрожи в коленях, — их ненависть была такой же огромной, как и любовь моих близких. И сейчас, пока кровь вытекала из меня, я подумал: «Может, это и есть моя судьба — быть любимым до слёз теми, кто рядом, и ненавидимым до смерти всеми остальными?» Дэвид наклонился ближе, его лицо было мокрым — то ли от пота, то ли от слёз, я уже не различал.
— Держись, брат... пожалуйста... — шептал он, голос срывался.
Я хотел сказать ему: «Я в порядке. Не ной». Но вместо этого только слабо сжал его руку.
Потому что в этот момент понял: Даже если я умру — он будет любить меня дальше. А это... это уже чего-то стоит.
— Уже едем! Док ждёт нас через десять минут! — голос Мика был резким, как хлыст. Машина рванула с места, шины взвизгнули по асфальту, и я почувствовал, как меня вдавливает в сиденье от ускорения.
Дэвид наклонился ближе, его лицо было совсем рядом — бледное, в поту, глаза дикие.
— Ты не умрёшь, слышишь? Не сегодня. Не из-за какого-то ублюдка. Я не позволю.
Я хотел кивнуть. Хотел сказать: «Я в порядке». Но вместо этого только хрипло выдохнул воздух, окрашенный кровью.
Тьма сгущалась.
Но я ещё слышал его голос — упрямый, злой, полный отчаяния.
— Блядь, он теряет слишком много крови! Я не могу остановить кровотечение! — голос Дэвида сорвался на крик, пальцы скользили по моей груди, пропитанные красным.
— Зажимай сильнее! — рявкнул Мик, не отрываясь от дороги. Машина летела по ночным улицам, фары резали темноту, как ножи.
Дэвид давил на рану обеими руками, изо всех сил, но кровь всё равно просачивалась между пальцами — горячая, липкая, неумолимая. Я чувствовал, как жизнь утекает вместе с ней.
Конечно, я должен был ещё многое сделать.
Отомстить.
Защитить Изу.
Просто... жить.
Но судьба, видимо, решила по-своему. Я лежал на заднем сиденье, голова на коленях у Дэвида, и мир вокруг медленно тускнел.
И вдруг — она.
Филиция.
Эта дрянь стояла прямо перед глазами — не галлюцинация, а настоящая, как в кошмаре. Та самая, которую я ненавидел больше всего на свете. Она улыбалась — той самой холодной, ядовитой улыбкой, от которой всегда хотелось ударить.
— Уходи... прочь... уйди... — прохрипел я, еле шевеля губами.
— Что он говорит? — резко спросил Мик, бросив взгляд в зеркало.
— Не знаю... бредит, наверное. Давай быстрее, твою мать!
Я закрыл глаза, пытаясь отогнать её образ. Но она не уходила.
Стояла и смотрела.
Как будто ждала, когда я наконец присоединюсь к ней в аду.
Мы наконец влетели во двор клиники. Двери распахнулись, меня вытащили из машины, переложили на каталку. Белые стены, яркий свет, голоса врачей — всё смешалось в один гул.
Меня сразу покатили в операционную.
Дэвид бежал рядом, не отпуская мою руку.
— Держись, брат... держись... — повторял он, голос дрожал.
Я хотел ответить.
Но сил уже не осталось.
Операция длилась четыре часа.
Четыре часа, в которых я балансировал на грани — между жизнью и той самой тьмой.
Твою мать... да чёрт побери, мне опять удалось выкарабкаться.
Опять.
Как грёбаная кошка с девятью жизнями. Сколько их уже потрачено? Пять? Шесть? Я уже сбился со счёта.
Открыл глаза — белая палата, запах антисептика и лекарств, слабый писк монитора. Всё тело ныло, как будто по мне проехался грузовик, а потом ещё и развернулся.
— Мне опять повезло... — прохрипел я, голос сел, горло саднило.
— Рик, ты нас напугал до смерти, — тихо сказал отец, стоя у окна. В его глазах было что-то новое — не просто злость или усталость, а настоящая тревога.
— Ну это же моя работа — пугать вас всех, — попытался я улыбнуться, но даже эта жалкая ухмылка отдалась острой болью в груди. — Блядь...
— Рик! — вскрикнула Иза и бросилась ко мне, обняла так крепко, что я невольно сморщился и зашипел сквозь зубы.
— Ой, извини... — она тут же отстранилась, глаза полные слёз и вины.
— Всё нормально, принцесса... — прохрипел я, пытаясь поднять руку, чтобы погладить её по голове. Не получилось. Рука была как чужая.
В палату вошёл док — спокойный, как всегда, с той самой усталой улыбкой.
— Ну как наш пациент? — спросил он, подходя ближе.
— Жить буду. Спасибо, док.
— Конечно будешь. Только не мне спасибо говори. Это они тебя вовремя притащили, — он кивнул в сторону Дэвида и Мика, которые стояли у стены, оба помятые, но живые.
— Вообще-то это Дэвид среагировал и замочил стрелявшего, — вставил Мик, скрестив руки.
Дэвид только коротко кивнул — без лишних слов, но в его глазах мелькнуло облегчение.
— Самое главное — ты жив, — тихо сказал он, глядя мне прямо в глаза.
Док подошёл ближе, проверил монитор.
— Пуля прошла мимо важных органов. Чисто. Через две недели будешь как новый.
— Что?! — я снова сморщился от боли. — Две недели? Док, давай перемотаем вперёд. У меня дела.
— Рикардо, я не шучу, — док стал серьёзным. — Если швы разойдутся — инфекция, и тогда уже не две недели, а два месяца. Или хуже.
Иза тут же выпрямилась, глаза сверкнули.
— Не волнуйтесь, доктор. Я не выпущу его из комнаты ровно две недели. Буду связывать его, если понадобится.
Я невольно хмыкнул — даже это отдалось болью.
— Ладно... только не оставайтесь долго. Ему нужен покой, — сказал док и вышел.
Все молчали секунду.
Потом Иза снова подошла, осторожно взяла мою руку.
— Ты меня больше так не пугай, ладно? — прошептала она.
Я сжал её пальцы — слабо, но крепко.
— Обещаю.
Почти.
Потому что мы оба знали: пока я жив — я буду лезть в самое пекло.
Через полчаса палата постепенно опустела.
Отец ушёл первым — молча кивнул мне, сжал плечо Дэвиду и вышел, не сказав ни слова. Мик хлопнул меня по здоровому плечу, пробормотал: «Выздоравливай, брат», и тоже исчез. Док заглянул ещё раз, проверил капельницу и напомнил: «Покой. Полный покой». Потом и он ушёл.
Осталась только Иза.
Она сидела на краю кровати, крепко держала мою руку и упрямо качала головой.
— Я остаюсь с тобой на ночь, — заявила она, глаза блестели. — И точка.
Я слабо улыбнулся — даже это движение отдалось болью в груди.
— Малышка, иди домой. Я в порядке.
— Нет, Рик. Я не уйду.
Она упрямо сжала губы — точь-в-точь как я в детстве, когда не хотел ничего слушать.
Дэвид, стоявший у окна, тихо кашлянул и шагнул ближе.
— Иза, не волнуйся. Я здесь останусь, — сказал он спокойно, но твёрдо. — Пригляжу за ним. Обещаю.
Она посмотрела на него долгим взглядом — сначала недоверчиво, потом чуть смягчилась. Дэвид улыбнулся — той самой редкой, тёплой улыбкой, от которой даже она не могла устоять.
— Ладно... — вздохнула она наконец. — Но если что-то будет не так — звони мне сразу. В любое время ночи.
— Обещаю, — кивнул он.
Иза наклонилась ко мне, осторожно поцеловала в лоб — так нежно, что я даже не почувствовал боли.
— Спи, ладно? И не вздумай вставать.
— Не буду, — прошептал я.
Она ещё раз посмотрела на Дэвида — как будто передавала ему самую дорогую вещь в мире, — и только потом медленно вышла из палаты, тихо прикрыв за собой дверь.
В палате стало тихо.
Только писк монитора и далёкий шум больницы за стеной.
Дэвид подвинул стул ближе к кровати и сел.
— Ну что, брат... — тихо сказал он. — Теперь мы вдвоём.
Я слабо кивнул.
— Спасибо... что остался.
Он только пожал плечами.
— Куда я денусь. Ты же знаешь.
И в этот момент я понял: он не уйдёт. Ни сегодня. Ни завтра. Ни через две недели. Потому что мы теперь — одна семья. И он будет сидеть здесь всю ночь, пока я не усну. А потом — ещё одну. И ещё.

ххх

Ночью я спал плохо — несмотря на обезболивающие, которые док впихнул в меня через капельницу. Боль пульсировала в груди, как барабан, а мысли кружили в голове, не давая отключиться. Тьма то накатывала, то отступала, и в этой полудрёме снова пришла она — Филиция. Её лицо, её улыбка, её яд, который до сих пор отравлял мне жизнь.
— Уйди... Ненавижу тебя... — прошептал я сквозь зубы, чувствуя, как губы шевелятся сами.
— Рик! — чей-то голос прорвался сквозь туман.
— Нет... Не произноси... моё... имя... — прохрипел я, отмахиваясь от призрака.
— Рик! Это Дэвид!
Я резко распахнул глаза — мир качнулся, лампочка на потолке ослепила, как прожектор. Сердце колотилось, пот стекал по вискам. Дэвид сидел рядом, его лицо в полумраке выглядело встревоженным — глаза широко открыты, рука на моём плече.
— Ты как? — тихо спросил он. — Ты бредил.
Я моргнул, пытаясь прийти в себя. Кошмар всё ещё цеплялся за края сознания, как дым от сигареты.
— Кошмар... Не бери в голову, — прохрипел я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Уверен? Если хочешь поговорить...
Я почувствовал вспышку раздражения — не от него, а от собственной слабости. Он просто хотел помочь, но я не мог. Не сейчас. Не о ней.
— Дэвид... я признателен тебе, но я не хочу говорить, — ответил я слишком резко, голос вышел как удар кнута.
Он замолчал, только кивнул — медленно, без осуждения. В глазах мелькнуло что-то тёплое, почти братское.
Дэвид замолчал. Медленно откинулся на спинку стула, потом встал и сел на маленький диван у стены. Достал телефон и начал копаться в нём — без цели, просто чтобы занять руки.
Блядь. Я не хотел его обидеть.
Никогда не хотел.
Но каждый раз, когда кто-то лез ко мне с этим «давай поговорим», внутри всё сжималось, как пружина, и я огрызался, как зверь в клетке. Это было сильнее меня. Автоматическая реакция — защита, которую я не мог отключить.
Только в этот раз... я сдался. Может, из-за обезболивающих, которые туманили голову. Может, из-за того, что пуля всё-таки сделала своё дело и выжгла из меня часть брони. А может, потому что он — Дэвид — не был просто «кем-то». Он был братом.
Я тяжело выдохнул, глядя в потолок.
— Я видел её... Филицию, — выплюнул я это имя, как будто оно обжигало язык. Грязное, ядовитое, как плевок в лицо.
Дэвид медленно поднял взгляд. Брови сошлись на переносице.
— Твою маму?
— Не называй её так, — резко отрезал я. — Она не достойна этого слова. Жена отца. И только.
Он молчал секунду, потом кивнул — медленно, без осуждения.
— В машине ты тоже бредил. Тогда ты тоже её видел?
Я сжал челюсти так, что зубы скрипнули.
— Да. Она стояла там. Улыбалась. Как будто ждала, когда я наконец присоединюсь. Как будто знала, что я вот-вот сдохну.
Дэвид отложил телефон. Полностью повернулся ко мне. В палате было тихо — только писк монитора да далёкий шум больницы за стеной.
— Она раньше тебе являлась? — тихо спросил он.
Я посмотрел в сторону — в тёмное окно, где отражалось только моё бледное лицо.
— Да, — выдохнул я. — Она отстала от меня уже несколько лет. Благодаря таблеткам. Ты не знаешь, почему мы её ненавидим, да?
— Я замечал, что вам неприятно её вспоминать.
Я коротко, горько усмехнулся — даже это движение отдалось болью в груди.
— Да блядь неприятно. Кому было бы приятно вспоминать мать, которая бросила тебя ради... члена?
Дэвид замер. Его глаза расширились, но он не перебивал.
— Рик... я не знал.
— Знаю, — отрезал я. — Она и её любовник пытались сбежать. Отец их поймал. И застрелил. Обоих. Прямо на моих глазах. Я всё видел. Никто не знал, что я там стою и смотрю.
Я замолчал. В горле стоял ком — не от слёз, а от чего-то другого. От пустоты, которая осталась после того дня.
— Чёрт... чувак... — Дэвид провёл рукой по лицу. — И... что ты почувствовал?
Я медленно повернул голову к нему. Глаза встретились.
— Ничего.
Я не почувствовал ничего.
— Я был рад, что она получила по заслугам.
Он ничего не сказал. Просто смотрел на меня — долго, тяжело. В его взгляде не было осуждения. Только понимание. Или попытка понять.
Возможно, он и правда не поймёт.
Его детство не было раздавлено сукой-матерью.
Я смотрел на него в полумраке палаты — на его сжатые челюсти, на то, как он отводит взгляд, когда думает, что я не вижу.
— Теперь твоя очередь, — тихо сказал я. — Почему ты уже два года такой угрюмый? Как будто кто-то вырвал у тебя душу и забыл вернуть.
Дэвид коротко хмыкнул, попытался отшутиться.
— Тебе кажется. Перемены, переезды... всё такое.
— Дэвид, твою мать... — я покачал головой, но даже это движение отдалось тупой болью в груди.
Он резко поднял взгляд, глаза вспыхнули.
— Эй, не трожь мою мать. Она твоя тётя.
Я невольно засмеялся — коротко, хрипло, но тут же сморщился от боли, схватившись за грудь.
— Чёрт... — выдохнул я. — Из-за девушки?
Дэвид шумно выдохнул — как будто с него сняли тяжёлый груз, который он тащил два года.
— Да.
— Ты её любил?
Он помолчал секунду, потом тихо, почти шёпотом:
— Люблю.
Я приподнял бровь.
— А она?
— Она?.. — он опустил голову, пальцы сжались в кулаки на коленях. — Вот этого я не знаю. До сих пор.
— Изменила?
— Нет, — он покачал головой, резко. — Она не такая. Это моё прошлое... оно встало между нами. Она не поняла меня. Не смогла принять.
Я смотрел на него и видел: это не просто разрыв. Это рана, которая не заживает. Он не злится на неё — он злится на себя. На то, кем он был. На то, что не смог её удержать.
— Что именно она не смогла принять? — спросил я тихо, уже зная ответ.
Дэвид долго молчал. Потом поднял глаза — в них была та самая тьма, которую я видел в зеркале слишком часто.
— Всё. Меня. То, что я делал. То, кем я стал, чтобы выжить.
Я кивнул — медленно, понимая.
— Знаешь... иногда люди не могут принять тьму в других. Потому что боятся своей собственной.
Он слабо улыбнулся — криво, безрадостно.
— Может быть.
Мы замолчали.
В палате было тихо — только писк монитора и наше дыхание.
— Она всё ещё где-то там? — спросил я наконец.
— Да. Где-то там.
— И ты всё ещё любишь её.
— Да.
— Дело дрянь, — сказал я тихо, глядя в потолок. — Знаешь мой тебе совет? Если она не изменяла и ты её любишь — возьми и привези сюда. Если она тоже любит, она всё поймёт. Примет тебя таким, какой ты есть. Со всей твоей тьмой.
Дэвид резко повернулся ко мне, глаза расширились.
— Рик, ты с ума сошёл? Я не могу вот так взять и похитить её. Да и... может, она уже забыла меня. Я хочу, чтобы она была счастлива. Даже если без меня.
Я слабо улыбнулся — даже это отдалось болью в груди.
— Но если передумаешь... знай: я с тобой, брат. Я твой должник. По жизни.
Он долго смотрел на меня — в глазах мелькнуло что-то тёплое, почти уязвимое.
— Спасибо, брат. Я учту. Только лишь поэтому ты бы помог мне её похитить?
Я хмыкнул.
— Нет. Я полюбил тебя как только ты уложил меня на ковёр в первый раз, когда мы ещё боролись. Я сразу понял: ты Сальваторе. Ты семья. И к тому же — ты был первым, кому это удалось.
Дэвид сначала замер, потом тихо засмеялся — низко, хрипло, но искренне.
— Я Мерли, идиот.
— Отчасти, — усмехнулся я в ответ.
Он покачал головой, всё ещё улыбаясь.
— Чёрт, только не надо всей этой херни. Мне Изы хватает с её соплями.
Я невольно фыркнул, но тут же поморщился.
— Позвать медсестру для обезболивающего?
— Да. И скажи, чтобы для сна тоже что-то дала. Хочу вырубиться хотя бы на пару часов.
Дэвид встал, подошёл к кнопке вызова.
— Хорошо. Сейчас.
Он нажал кнопку и вернулся к стулу. Сел рядом, положил руку мне на здоровое плечо — крепко, по-братски.
— Спи спокойно, Рик. Я здесь.
Я кивнул — слабо, но благодарно.
— Знаю.
И в этот момент, несмотря на боль, несмотря на Филицию в голове и пулю в груди, я почувствовал:
У меня есть брат. Настоящий. И это уже больше, чем я когда-либо ожидал от жизни.


Адриана

Я сидела в своей комнате уже несколько дней — не выходила, почти не ела, только смотрела в одну точку на стене. Мысль о самоубийстве приходила часто — тихая, соблазнительная, как шепот: «Просто закончи всё. Пусть они останутся ни с чем». Но каждый раз я отталкивала её.
Нет.
Я не опущусь до такого.
Я буду бороться.
Пусть даже до последнего вздоха.
Им не удастся сломить меня. Не так просто.
Дверь открылась без стука. Вошёл отец — как всегда, в идеально выглаженной рубашке, с той самой фальшивой улыбкой, которую он надевал, когда хотел казаться «нормальным».
— Адриана, ты ещё не готова? — спросил он спокойно, будто мы обсуждали погоду.
— Для чего? — голос мой прозвучал глухо, как из-под воды.
— Сегодня на ужин придёт Карлос Санчес.
Я медленно подняла голову.
— Карлос Санчес?
— Твой жених— он подошёл ближе и растрепал мне волосы, тем самым жестом, которым раньше ласкал меня в детстве. Как будто он заботливый отец, а не человек, который продаёт собственную дочь, как вещь на рынке.
Я отшатнулась, будто меня обожгло.
— Но до помолвки ещё есть время...
— Сегодня он придёт на ужин. Ты должна хорошо выглядеть. Надень то голубое платье. И улыбайся.
Я почувствовала, как внутри всё закипает. Слова вырвались сами — острые, как нож:
— Я и так хорошо выгляжу для извращённого педофила, который предпочитает маленьких девочек.
Отец замер. Его лицо мгновенно потемнело. Рука взлетела — я инстинктивно вжалась в спинку стула, готовясь к удару.
Но он остановился.
Рука повисла в воздухе, потом медленно опустилась.
— Тебе повезло, — прорычал он, глаза горели злостью. — Я не хочу, чтобы на помолвке у тебя лицо было в синяках.
Я медленно подняла взгляд и посмотрела на него с таким презрением, будто он был не моим отцом, а грязью под ногами.
— Как мило с твоей стороны, — тихо, почти шёпотом сказала я, но каждое слово сочилось ядом. — Беречь товар перед показом, да?
Он сжал челюсти так, что желваки заходили. Рука снова дёрнулась — инстинктивно, как всегда, когда я переходила грань. Но он не ударил. Только выдохнул сквозь зубы.
— Следи за языком, Адриана. Иначе я передумаю насчёт синяков.
Я не отвела глаз. Только уголки губ чуть дрогнули в горькой, презрительной усмешке.
— Передумывай сколько угодно. Синяки на душе у меня уже есть. И их ты не спрячешь никаким голубым платьем.
Он замер на секунду. Потом развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что стекла задрожали.
А я осталась стоять посреди комнаты — прямая, как струна, с горящими глазами.
Пусть думает, что победил. Пусть думает, что я сломаюсь. Но я знала: синяки на лице заживут. А ненависть в моей душе — никогда.

Я надела первое, что попалось под руку, старые потёртые джинсы и чёрную водолазку. Никакого голубого платья. Никакой «причёски и макияжа». Отец придёт в бешенство.
Пофиг.
Спустившись вниз, я сразу увидела, что мой «жених» уже здесь. Отец встречал его как почётного гостя — широкая улыбка, рукопожатие, похлопывания по плечу. Всё как положено, когда продаёшь дочь.
— А вот и Адриана, — сказал отец, но как только увидел меня, улыбка с его лица исчезла мгновенно. Глаза потемнели от злости.
А этот... Карлос Санчес... он просто пожирал меня взглядом. Маленького роста, толстый, с поседевшей щетиной и редкими жирными волосами, зализанными назад. Глаза — тёмные, масляные, похотливые. От одного его взгляда по коже побежали мурашки.
— Карлос, пройдёмте за стол, — быстро сказал отец, пытаясь разрядить напряжение.
— Да, конечно... — протянул он, не отрывая от меня глаз. — Адриана, ты выглядишь... замечательно. Это мой скромный подарок.
Он протянул мне бархатную коробочку — маленькую, чёрную, с золотой надписью.
— Спасибо, — холодно сказала я, взяла коробку и сразу опустила руку.
— Ты не посмотришь? — отец нахмурился, голос стал стальным.
Я вздохнула, нехотя открыла крышку.
Внутри лежал безвкусный золотой браслет — тяжёлый, кричащий, с кучей подвесок в виде сердечек и цветочков. Золото, конечно, настоящее, но выглядело так, будто его выбирал человек, который никогда не видел, как выглядит нормальная девушка.
Ужасно. Просто ужасно.
— Спасибо, — выдавила я сквозь зубы, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Позволь, я помогу, — тут же подскочил Карлос, протягивая толстые пальцы к браслету. Его глаза блестели — масляно, жадно, как будто он уже представлял, как будет застёгивать на мне что-то гораздо более интимное.
Я инстинктивно отшатнулась, но не успела ничего сказать.
— Не стоит, сеньор Карлос, — спокойно, но твёрдо встрял Марио. — Я думаю, это будет неуместно. Она может сама застегнуть.
Карлос замер, рука повисла в воздухе. Он нехотя отступил, улыбка на его лице стала натянутой, но глаза всё равно пожирали меня.
Марио взял браслет из моей ладони — мягко, почти нежно и застегнул его на моём запястье. Холодный металл коснулся кожи, и я почувствовала, как по спине пробежал озноб.
— Мой спаситель, — тихо прошептала я, глядя только на него.
— Всегда, — ответил он одними губами, без звука, но я прочитала по движению.
Мы сели за стол.
Еда стояла передо мной — красивая, дорогая, но в горло не лез ни кусок. Я ковыряла вилкой в тарелке, делая вид, что ем, а на самом деле просто пыталась не смотреть на Карлоса. Он сидел напротив, время от времени бросал на меня взгляды — тяжёлые, липкие, как паутина. Отец что-то говорил о бизнесе, о будущем, о том, как «всё будет прекрасно». Я не слушала.
Только ждала, когда этот кошмар закончится.

***

Наконец Карлос встал, попрощался, с улыбкой, от которой хотелось вымыть руки. Дверь за ним закрылась.
Я свободно выдохнула, будто с плеч свалилась тонна.
Хотела встать и уйти в свою комнату, в мою «башню», где меня заперли, как в клетке, но отец окликнул:
— Адриана! — зарычал отец, голос его эхом отразился от стен столовой.
— Да, — ответила я тихо, не поднимая глаз.
— Что это ты на себя напялила? — он шагнул ближе, лицо побагровело от ярости. — Ты меня опозорить решила? Что подумает Карлос? Что Умберто Дельгадеса экономит на дочери и она выглядит как нищенка?
Я молчала. Просто стояла, глядя в пол, чувствуя, как внутри всё сжимается от ненависти.
Он не выдержал.
Со всей силы дал мне пощёчину открытой ладонью, но с такой силой, что голова мотнулась в сторону, а в ушах зазвенело.
— Нет! — закричал Марио, рванувшись вперёд, но было уже поздно.
Я коснулась пальцами губ, они сразу стали мокрыми и горячими. Кровь.
Губа треснула, кровь медленно стекала по подбородку.
Я ничего не сказала.
Ни слова.
Только стояла, глядя на отца — холодно, без слёз.
Мама в углу вскрикнула — коротко, испуганно и тут же закрыла рот рукой. Это было всё, на что она была способна. Как всегда.
Марио замер, кулаки сжаты так, что костяшки побелели. Его глаза горели — смесью ярости и боли. Он смотрел на отца так, будто готов был убить его прямо здесь.
— Убирайся с глаз моих, — прорычал отец, голос дрожал от ярости.
Марио шагнул вперёд, глаза горели ненавистью.
— Ты отвратительный отец, — процедил он сквозь зубы, глядя на мою разбитую губу. Кровь всё ещё медленно стекала по подбородку.
Отец даже не повернулся. Только коротко дёрнул плечом и молча вышел из столовой, как будто ничего не произошло.
Я не хотела провоцировать его дальше. Молча развернулась и пошла наверх — ноги казались ватными, в ушах всё ещё звенело от удара. Марио хотел пойти за мной, но я только покачала головой: «Не надо. Всё нормально».
В комнате я закрыла дверь на ключ и сразу прошла в ванную. Включила свет. Посмотрела в зеркало.
Губа была рассечена, кровь запеклась тёмной коркой по краю, щека уже начала наливаться синевой. Я осторожно коснулась раны пальцами — боль прострелила остро, но терпимо.
— Ничего... до свадьбы заживёт, — горько улыбнулась я своему отражению. Улыбка вышла кривой, кровавой, но в глазах не было слёз. Только холодная, твёрдая решимость.
Я умылась холодной водой, вытерла лицо полотенцем и посмотрела на себя ещё раз.
— Они думают, что сломали меня.
Но они только сделали меня сильнее.
И когда придёт время я покажу им, на что способна дочь, которую они продали.
Я вышла из ванной, легла на кровать и уставилась в потолок.
Губа ныла.
Но внутри горел огонь.
И он не погаснет.
Никогда.