Дьявольское пламя [18+]

Рикардо

Утром я проснулся раньше обычного — тело ещё помнило вчерашний адреналин, а голова была на удивление ясной. Спустившись в спортзал, я немного помолотил грушу, размялся, выгнал остатки вчерашнего виски через пот. Потом поднялся на завтрак.
Вся семья уже собралась за столом. Я вошёл, широко улыбнулся и наклонился к Изе:
— Моя любимая семья, — сказал я и поцеловал её в макушку, вдыхая запах её волос.
Она фыркнула, но глаза улыбнулись.
— Я удивлена, что ты вообще смог встать так рано, — съязвила она.
— Малышка, я приехал не так уж поздно, — отмахнулся я, садясь за стол.
Отец оторвался от планлета и посмотрел на меня поверх очков.
— Ты сам на мотоцикле приехал из клуба, Рикардо?
Когда он называл меня полным именем, это всегда значило, что дело дрянь.
— Да, пап. На мотоцикле. И все правила дорожного движения я соблюдал, — ответил я спокойно, наливая себе кофе.
— Выпившим? — его лицо было угрюмым, голос тяжёлым.
Я чуть не поперхнулся. Серьёзно? Этот человек, который не раз видел, как я разбираюсь с предателями и ублюдками, сейчас отчитывает меня за вождение в нетрезвом виде? Как будто я какой-то школьник.
— Пффф, нет, конечно, — отмахнулся я. — Мы с парнями просто посидели. Всё под контролем.
Дэвид, сидевший напротив, не выдержал и прыснул со смеху, едва не подавившись тостом.
Я медленно повернул голову и послал ему убийственный взгляд — тот самый, от которого у большинства людей начинали дрожать колени.
Он поднял руки в шутливом жесте «сдаюсь», но в глазах всё ещё плясали черти.
— Что? — тихо спросил он, еле сдерживая улыбку. — Просто... забавно слышать, как ты оправдываешься.
Иза наклонилась ко мне и прошептала:
— В следующий раз хотя бы такси возьми, герой.
Я усмехнулся и поцеловал её в висок.
— Обещаю. Может быть.
Отец отложил вилку, медленно поднял взгляд и посмотрел на меня так, будто уже знал всё до последней детали.
— Да? — сказал он стальным тоном. — Я разговаривал с окружным патрулём. Они мне подробно рассказали, как ты «соблюдал все правила». На какой скорости ехал, даже видео показали. Завязывай с мотоциклом. И с вождением в нетрезвом виде — навсегда.
Я развёл руками, стараясь выглядеть максимально расслабленным.
— Не волнуйся, пап. Как видишь — цел и невредим.
Дед, сидевший во главе стола, тяжело вздохнул и добавил тихо, но веско:
— Твой отец прав, Рикардо.
Блядь. Сейчас начнётся лекция на полчаса.
Я быстро проглотил последний кусок и вытер рот салфеткой.
— Я всё понял, — сказал я, вставая. — И кстати, Дэвид, нам пора.
Иза тут же повернула голову, глаза округлились.
— Вы куда?
Я подмигнул ей — той самой улыбкой, от которой она всегда краснела.
— Проведать одного хорошего друга.
— Приятного аппетита, — бросил я всей семье и вышел из столовой.

Дэвид встал следом, молча, но с лёгкой ухмылкой — он знал, что это значит.
Мы вышли во двор. Я сел за руль своего Audi — мощного, низкого, как хищник. Дэвид плюхнулся на пассажирское сиденье.
Двигатель взревел, я выжал газ, и мы сорвались с места — асфальт под колёсами исчез, а в зеркале заднего вида дом становился всё меньше.
Я глянул на Дэвида.
— Не думаешь, что они правы? — Дэвид повернулся ко мне, еле сдерживая ухмылку.
— Дэвид, не начинай. Лучше пристегнись, — я сверкнул глазами, крепче сжимая руль.
— Как скажешь, босс, — он театрально щёлкнул ремнём безопасности. — Просто... ты всегда останешься для них тем самым маленьким Риком, который писает на комнатные растения.
И тут он заржал — громко, от души, как конь, которому щекочут под хвостом.
Я почувствовал, как кровь прилила к лицу.
— Я убью Изабеллу, — процедил я сквозь зубы.
— Ой, да ладно тебе! — он продолжал хохотать, хлопая себя по колену. — Это же легенда семьи! Классика!
— Заткнись, чувак! — рявкнул я, но уголки губ сами поползли вверх.
— Хорошо, хорошо... молчу, — он поднял руки в шутливом жесте сдачи, но через секунду снова прыснул, пытаясь сдержаться. Не смог. И всю дорогу до самого места он ржал, как идиот, то и дело повторяя: «Писающий на фикусы... Боже, это гениально».
Я только качал головой, но злости не было.
Потому что с ним, чёрт возьми, даже такие подколы почему-то казались нормальными.
Мне было абсолютно всё равно, что Дэвид узнал мой маленький, грязный секретик из детства — про то, как я в три года поливал фикусы в гостиной. Он был семьёй. Настоящей. И это всё меняло.
Мы подъехали к месту. Теперь я выполнял грязную работу вместе с ним — и это стало почти рутиной. Мы устраняли тех, кто тыкал палкой в наши колёса: перекрывал товар, сливал информацию, убивал наших девочек в порыве пьяной страсти. Без лишних вопросов. Без сожалений.
Мы вышли из машины. Мик уже ждал нас у входа, кивнул коротко — и мы двинулись к небольшому заброшенному зданию.
Вдруг воздух разорвали выстрелы — один, второй, третий. Пули свистнули над головами, одна царапнула крыло Audi.
— Чёрт, засада! — рявкнул я, ныряя за машину.
Мы с Дэвидом мгновенно укрылись за капотом. Мик скатился рядом, уже с пистолетом в руке.
Я вытащил свой ствол — холодный, тяжёлый, привычный. Дэвид сделал то же самое, глаза горели холодным огнём.
— Ну держитесь, ублюдки, — прошипел я сквозь зубы, досылая патрон в патронник.
Мы переглянулись — коротко, без слов.
И открыли огонь.
Я выскочил из-за машины и открыл огонь на поражение — короткими очередями, точно, без промаха. Дэвид подстраховал меня слева, его ствол гремел в унисон с моим. Трое упали сразу — один рухнул на колени, второй просто осел, третий даже не успел поднять руку.
Мы рванули вперёд, не давая им опомниться. Перестрелка продолжалась внутри здания — эхо выстрелов отскакивало от бетонных стен, пули рикошетили, осколки летели во все стороны. Мы двигались как единый механизм: я впереди, он прикрывает спину. Каждый, кто попадался на пути, падал — без слов, без шанса.
Наконец мы добрались до заветной двери — тяжёлой, металлической, с кодовым замком. Я просто пнул её со всей дури — дверь с грохотом сорвалась с петель и влетела внутрь, как таран.
В комнате — ещё охрана. Четверо. Мы открыли огонь одновременно — они даже не успели толком прицелиться. Тела рухнули на пол, кровь растекалась по ковру.
И вот он — Бензолли. Сидел в своём огромном кожаном кресле за столом, бледный, как мел, глаза бегают, руки трясутся.
— Так-так, Бензолли... — я медленно улыбнулся, не опуская пистолет. — Как ты нас некрасиво встретил.
— Рр-рик?.. К-какой сюрпризз... — он заикался, голос дрожал, как у ребёнка, которого застукали за воровством.
Дэвид шагнул вперёд, рыча:
— Ты случайно не оборзел, ублюдок? Решил нас прихлопнуть?
— Я-я... н-нет... я н-не... — он начал пятиться в кресле, но деваться было некуда.
— Ш-ш-ш... тихо-тихо, Бензолли, тихо, — я подошёл ближе, медленно, как хищник к добыче. — Мы тебя не обидим...
Я схватил его за горло одной рукой — крепко, до хруста хрящей и сжал. Его лицо начало багроветь, глаза вылезли из орбит. — ...только самую малость, — закончил я тихо, почти ласково.
Дэвид стоял рядом, ствол направлен в висок Бензолли, на губах — холодная улыбка.
Он начал хрипеть, кряхтеть, лицо наливалось багровым вены на шее вздулись, глаза полезли из орбит. Моя хватка была железной, пальцы впивались в горло, как тиски.
— И тебе придётся заплатить, — прошипел я, сжимая ещё сильнее.
Он вцепился в мои руки, пытался разжать пальцы, царапал кожу, но я даже не дрогнул. Его тело постепенно обмякало, ноги подгибались, глаза стекленели. Я смотрел ему прямо в зрачки — не отводя взгляда ни на секунду.
Как чёртов вампир, я питался этим последним взглядом. Мне нужно было увидеть, как жизнь уходит из них — капля за каплей, пока не останется ничего, кроме пустоты. Это было единственное, что ещё могло хоть немного утолить жажду внутри.
Через минуту я почувствовал — сердце остановилось. Последний рывок, последний вздох — и тишина. Полная, мёртвая тишина.
— Передай привет дьяволу, Бензолли, — тихо сказал я, отпуская его горло.
Тело осело в кресле, как тряпичная кукла. Голова запрокинулась в сторону, рот остался открытым в беззвучном крике.
Мы развернулись, чтобы выйти.
И тут раздался выстрел — резкий, оглушительный.
— Рик! — крикнул Дэвид.
Я даже не успел обернуться.
Вторая пуля вошла в грудь — как удар молотом. Горячая, жгучая боль разлилась мгновенно. Мир сузился до точки. Я почувствовал только резкий холод — будто кровь разом превратилась в лёд.
Ноги подкосились. Пол бросился навстречу.
Последнее, что я увидел — Дэвид, уже стреляющий в ответ. Его пуля вошла ублюдку прямо в лоб — тот рухнул, как подкошенный.
А потом — темнота.
Глубокая, бездонная бездна.
И тишина.


Адриана

С того самого дня, как я узнала о своей «помолвке» — точнее, о том, как отец удачно продал меня, словно скотину на рынке, — мне запретили даже переступать порог школы. Он держал меня дома, как редкую птицу в клетке, или, точнее, как животное в загоне. Я ненавидела их обоих: его — за жестокость и жадность, а её — за молчаливое предательство. Мама ничего не говорила. Ни слова против. Просто кивала, готовила, убирала и гладила его рубашки, будто ничего не происходит.
Я сидела в своей комнате целыми днями. Ничем не интересовалась. Всё потеряло смысл. Школа была единственным местом, где я хоть немного чувствовала себя живой — где учителя хвалили мою блестящую успеваемость, где я могла дышать свободно, хоть и ненадолго. Подруг у меня не было. Отец не разрешал ни гулять с кем-то, ни звать кого-то домой, ни даже просто разговаривать после уроков. Да я и сама не горела желанием — зачем привязываться к людям, которых всё равно отнимут?
Мне было всё равно.
Я потеряла интерес к жизни.
Но в глубине души я всё ещё цеплялась за крохотную надежду на чудо. Глупую, детскую, но живую.
Вечером Марио пришёл ко мне, сел на край кровати и тихо сказал:
— Адри, пойдём куда-нибудь. Развеяться. Хоть ненадолго.
Я долго отказывалась — сил не было даже спорить. Но он смотрел на меня так... так, будто если я не выйду сейчас, то никогда уже не выйду. И я сдалась.
Как ни странно, отец ничего не сказал. Просто промолчал. Может, решил, что раз помолвка уже назначена — какая разница.
Мы сели в маленькое уютное кафе на окраине. Здесь было тихо, тепло, пахло свежим кофе и выпечкой. Я почувствовала, как внутри что-то оттаяло. Впервые за долгое время мне было спокойно. Я была просто счастлива — глупо, по-детски счастлива. Хотела, чтобы время остановилось. Чтобы весь мир исчез — отец, мама, этот проклятый Карлос Санчес. Остались только мы с Марио.
Он сидел напротив и копался в телефоне, пока ждали заказ. Я смотрела в окно — на улицу, на проезжающие машины, на людей, которые шли куда-то по своим делам, не зная, как им повезло.
На светофоре остановился чёрный мотоцикл — низкий, хищный, отполированный до зеркального блеска. Водитель был огромным, почти сливающимся с машиной: широкие плечи, мощные руки в чёрных перчатках, массивный чёрный шлем, скрывающий лицо полностью. Он сидел неподвижно, как статуя из тьмы, и от одного вида его силуэта по спине пробежал холодок.
Вдруг он медленно повернул голову в мою сторону.
Стекло шлема поднялось.
Господи...
Глаза.
Зелёные, как яд, искрящиеся, будто внутри них горел адский огонь. Глубокие, опасные, пронизывающие насквозь — такие глаза могли убить одним взглядом. В них не было ничего человеческого. Только хищный блеск и что-то тёмное, притягательное и пугающее одновременно.
Он улыбнулся — медленно, криво, с лёгкой насмешкой.
И подмигнул мне.
Я замерла. Сердце ухнуло куда-то вниз, дыхание перехватило. Мне показалось, что я увидела самого дьявола — красивого, смертельно опасного и знающего, что он может забрать мою душу одним движением.
Я резко отвернулась, чувствуя, как щёки горят, а руки дрожат.
Секунда. Две. Три.
Когда я осторожно повернулась обратно — его уже не было.
Только пустая дорога, зелёный свет светофора и далёкий рёв мотора, уносящийся в ночь.
Я сидела, глядя в пустоту, и не могла понять: это было реально?
Или я только что встретила кошмар наяву?
Но одно я знала точно: эти глаза...
Как человек может быть настолько страшным и опасным?
В нашем мире все были опасны — даже Марио, даже отец, даже я сама иногда. Но то, что я увидела в глазах того парня на мотоцикле... это было нечто иное. Не просто угроза. Это был чистый, холодный, ядовитый огонь — взгляд, от которого хотелось бежать без оглядки, потому что он обещал не просто боль, а полное уничтожение. Словно дьявол на секунду приоткрыл дверь и подмигнул мне лично.
Я до сих пор чувствовала этот взгляд на своей коже, как прикосновение ледяного клинка.
— Куда ты смотришь? — спросил Марио, отрываясь от телефона. Он проследил за моим взглядом в окно, но там уже никого не было — только пустая дорога и мигающий зелёный свет.
— Да так... на машины... — пробормотала я, пытаясь отогнать видение зелёных глаз.
Марио долго смотрел на меня — внимательно, почти тревожно. Потом тихо сказал:
— Адри... давай сбежим.
Я замерла. Не могла поверить, что это сказал мой брат. Тот самый Марио, который всегда был верен нашему делу, нашему «обществу», их законам и кодексу. Он жил этим. Дышал этим. А теперь... сбежать?
— Нет! — резко вырвалось у меня, громче, чем я хотела.
— Но тогда ты должна будешь выйти за него замуж, — его голос стал ниже, тяжелее. — За этого Карлоса. За этого старого извращенца.
— У меня пока есть время, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Помолвка — это ещё не свадьба. Он не имеет права распускать руки. Я всё ещё недоступна для него.
Марио наклонился ближе через стол, глаза его горели.
— Я серьёзно, Адри. Я смогу нас обеспечить. У меня есть деньги, которые отец не знает. Есть связи. Мы уедем далеко — туда, где нас никто не найдёт. Мы начнём всё заново. Без него. Без этого дерьма.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сжимается. Он говорил это искренне. Он был готов бросить всё — ради меня.
Но я... я боялась. Боялась, что если мы сбежим, отец найдёт нас. И тогда Марио заплатит за это своей жизнью. А я — своей свободой.
— Марио... — я накрыла его руку своей, сжала пальцы так сильно, будто это могло удержать нас обоих от падения в пропасть. — Нас объявят предателями. Меня это не волнует. Я готова. Но ты... ты мужчина. Тебе нельзя. Они тебя просто убьют.
Он опустил голову, плечи тяжело поникли. Шумно, почти болезненно вздохнул — этот звук был страшнее любого крика.
— Я в тупике, Адри, — тихо сказал он, голос хриплый, надломленный. — Полный тупик. Я не вижу выхода.
Я молчала секунду, потом выдавила из себя улыбку — фальшивую, но старалась, чтобы она выглядела настоящей.
— Всё будет хорошо. Вот увидишь.
Но даже пока я произносила эти слова, внутри всё холодело.
Я сама не верила в них. Ни на грамм.
Это были просто слова — пустые, как обещания отца, как улыбка матери, когда она гладила его рубашки после очередной ночи, когда он бил её до полусмерти.
Мы сидели в тишине маленького кафе. За окном шёл дождь — мелкий, серый, бесконечный. Он стучал по стеклу, как напоминание: время уходит. Помолвка через неделю. А после неё — клетка, в которой меня запрут навсегда.
Марио поднял взгляд. В его глазах была такая боль, что мне захотелось закричать.
— Я не отдам тебя ему, — прошептал он. — Слышишь? Ни за что.
Я только кивнула, потому что горло сжалось, и сказать ничего не смогла.
Но мы оба знали правду:
Если мы не найдём выход — он погибнет.
А я... я просто перестану быть собой.
И это будет хуже смерти.
Мы просидели в кафе ещё почти час. Дождь за окном усилился — капли барабанили по стеклу, как пальцы нетерпеливого кредитора. Марио заказал нам ещё по чашке чая — горячего, с лимоном, чтобы хоть немного согреться от той ледяной пустоты, которая поселилась внутри.
Он не говорил больше о побеге. Просто сидел напротив, молча смотрел на меня и иногда улыбался — той самой тёплой, чуть грустной улыбкой, от которой у меня всегда щемило сердце.
Я пыталась думать о чём угодно, только не о помолвке. О том, как пахнет дождь. О том, как вкусно хрустит свежий круассан. О том, как Марио в детстве таскал меня на спине по двору, пока отец был на работе. О чём угодно, только не о Карлосе Санчесе. Не о том, что через неделю меня официально «обручат» с человеком, который старше меня на тридцать лет и смотрит на женщин, как на мебель.
Но мысли всё равно возвращались к нему. К тому, что через неделю на моей руке будет кольцо, которое я не захочу надевать. К тому, что отец будет улыбаться и хлопать по плечу «друга семьи». К тому, что мама... мама просто будет молчать и гладить скатерть.
— Адри, — тихо позвал Марио.
Я подняла взгляд.
— Если что... если станет совсем невыносимо... ты только скажи. Я сделаю всё. Всё, что угодно.
Я сглотнула ком в горле.
— Я знаю.
Он протянул руку через стол и сжал мою ладонь. Его пальцы были тёплыми, чуть шершавыми от тренировок и от тех ран, которые я зашивала ему не раз.
— Мы не сдадимся, — сказал он почти шёпотом. — Никогда.
Я кивнула, хотя внутри всё кричало: «А что, если уже поздно?»

Марио расплатился, и мы вышли под дождь. Он раскрыл надо мной зонт — старый, чёрный, с погнутым стержнем. Мы шли молча по мокрым улицам, плечом к плечу. Дождь стекал по нашим лицам, смешиваясь со слезами, которые я больше не могла сдерживать.
Но я не плакала в голос.
Я просто шла рядом с братом и думала:
«Если придётся бежать — я побегу.
Если придётся драться — я буду драться.
А если придётся умереть... то хотя бы не в клетке».
Мы дошли до дома. Марио открыл дверь, впустил меня первой.
В коридоре горел тусклый свет. Отец был в кабинете — оттуда доносились приглушённые голоса и запах сигар.
Мама стояла на кухне, мыла посуду — спина прямая, движения механические.
Я посмотрела на Марио.
Он кивнул — коротко, почти незаметно.
Мы оба знали: времени остаётся всё меньше.