Ты в моих венах

Мне звонил мой малыш и рассказал о том, как они с бабушкой ходили в парк, где есть пруд с маленькими лягушками, которые часто греют свои головки на солнышке. А еще они побывали там, где растут странные и необычные деревья. Сходили в кафе на набережной, купили огромную пиццу, которой хватило бы человек на пять, и съели ее, не оставив и крошки. Наверное, Нико проголодался с такой длительной и тяжелой прогулки, но самым интересным все равно остается то, что они каждый год ходят по этому маршруту, и малыш иногда вспоминает и говорит: «Бабушка, а я помню, как здесь мы с мамой кормили голубей хлебными крошками. Их было так много, что они клевали крошки прямо у моих ног! Представляешь»
Я так скучаю по нему, что не представляю, как смогу провести следующие две недели без него. Впереди у меня разборки с бывшим, подготовка к поездке и время на обдумывание собственных ошибок.
И Томас.
Я, блин, совсем не понимаю, что делать с ним. Фактически, я сделала все правильно и оставила его, чтобы избежать лишней огласки общества. Но с другой стороны я избавила себя от единственного развлечения, удовольствия и ощущения принадлежности кому-то в своей жизни. Я даже не представляю, что мне нужно сделать: Купить билет во Францию или позвонить Томасу и извиниться за испорченный вечер. Почему-то ради него я готова изменять своим принципам и гордости.
Да, я признала то, что он нравится мне, как человек, но уверена, что это никак не больше, чем «нравится». Это не может быть любовью и каким-то подобным чувством, потому что я не знаю Томаса, фактически. Мы знаешь наши тела, привычки и предпочтения в сексе, но не больше, поэтому я должна с легкостью отгонять его от себя, но....
....Не могу сделать это.
Я делаю это через себя, с огромной силой, потому что ощущаю привязанность. Такую огромную и невыносимую привязанность к человеку, чью душу знаю хуже, чем родинки на гладком животе.
Все. Решила.
Беру в руки телефон, нервно разгуливая по нашему пустому номеру, и покупаю через Интернет билет обратно в Париж на девять утра, чтобы не убивать здесь еще один несчастный день.
В номере так тихо, что слышно, как я нажимаю на клавиши сенсорной клавиатуры и постукиваю ногой по полу, стараясь не напутать ничего. Анна появиться только завтра, и вряд ли я увижу ее еще когда-нибудь в своей жизни.
Открываю чемодан и удивляюсь тому, как столько вещей могло поместиться в нем. Наверное, помог отцовский способ утрамбовывания огромного количества ненужных шмоток, чему он научил меня еще в далеком детстве. Наверное, смотря на то, что я все-таки женщина, он научил меня могущественному волшебству владения чемоданами и увеличения места внутри них.

***

В три часа ночи слышу стук в дверь и проклинаю то, что Анна вероятно забыла ключи от дома и решила, что я всегда к ее услугам. Постанывая и желая завалиться обратно в кровать, встаю и направляюсь к двери, шаркая тапочками и придумывая текст, которым буду отчитывать легкомысленную девушку на этот раз.
Открываю дверь и поднимаю сонные глаза на быстро поднимающуюся круглую грудь, розовые щеки и взъерошенные золотые волосы.
Томас.
Нет, нет, нет. Я только смирилась с тем фактом, что выгнала его из своей жизни, как он снова появляется у меня на пороге дома.
— Что тебе надо? — Слишком грубо говорю я, но это никак не повлияло на внешний вид парня. — Ты бежал?
— Да какая разница? — Передразнивает он мои слова, сказанные уже вчера вечером и повторенные за ним же.
Раскрываю дверь и встаю перед ним, скрестив руки на груди. Сон прошел так быстро, что теперь я готова отправиться на утреннюю пробежку, заняться готовкой и уборкой номера, а так же научиться играть на гитаре, чего не умела никогда.
— Хватит играть со мной, Томас. Зачем ты пришел?
— Я сказал, что не отпускаю тебя. Ты обещала не уходить. Может, впустишь меня в номер? — Он оглядывается по сторонам, а потом кивает кому-то в конце коридора, что я с чувством стыда впускаю его и закрываю за ним дверь, облокотившись на нее спиной.
Томас проходит и садится на подлокотник дивана, нервно постукивая пальцами по коленям и смотря на меня. Мы смотрим, не отрываясь, ожидая, пока кто-нибудь из нас скажет хоть слово, потому что каждому есть, что сказать. Я чувствую, как меня тянет к нему, к такому странному, взъерошенному, как воробей зимой, прекрасному и светлому, как лучик первого весеннего солнца, прорывающийся во мрак холодной комнаты, где сплю я.
— Может, ты уже скажешь, зачем пришел сюда посреди ночи? — Не терплю я, наблюдая за ним. За тем, какой он сосредоточенный и спокойный остается даже тогда, когда устает...ночью...иногда со мной. — Зачем ты бежал? Зачем пришел?
Так трудно находится с ним в одной комнате и не рваться в кровать. Трудно говорить с ним или пробовать делать это, когда в воздухе витает недосказанность, которая губит всегда простой и легкий подход к тому, что мы хотели сказать. Что это? Что происходит сейчас и почему оно происходит? Почему я чувствую это горькое и неприятное ощущение, пожирающее меня изнутри?
— Я не могу отпустить тебя, — Томас поднимает голову и встречается со мной таким грустным и печальным взглядом, словно чувствует невыносимую боль внутри. — Я не могу лишаться каждого важного для меня человека. Сначала Белла, потом Двейн, затем ты. Нет, хоть что-то я в силах сдержать рядом с собой и не могу отпустить. Не должен.
Я только сейчас замечаю, что его глаза почти прозрачны, а синяки под ними подчеркивают горесть в его голосе. Мне становится жалко его, что я открываю свою защиту и иду к Томасу, чтобы скрыть его в ней вместе со мной.
— Что случилось, Томас? — Тихо спрашиваю, присаживаясь перед ним на корточки и мягко гладя его холодные заледеневшие руки, кажется, потерявшие свой яркий и теплый оттенок солнышка.
Он не смотрит на меня, а куда-то в пустоту рядом со мной. Нервно прикусывает губу, и я замечаю, как бешено трясется все его дело.
— Господи, я принесу одеяло, — Взволнованно говорю, вставая и уходя в свою комнату, где нахожу в шкафу теплое одеяло, представленное отелем, и возвращаюсь к Томасу, укрывая его и закутывая, как маленького и несчастного мальчика. Как после этого я могу бросить и выгнать его? Я просто не могу этого сделать, потому что мое материнское сердце не позволит этого, не говоря уж о человеке во мне, которому нравится Томас и его причастие к моей жизни. — Может, ты мне все-таки расскажешь, что с тобой произошло?
— Если ты сядешь под одеяло вместе со мной.
Он поднимает свой взгляд на меня, умоляя сделать то, что он просит, словно от этого зависит все, и я просто не могу не повиноваться этому милому и беспощадно печальному взгляду его карих, наполненных болью, глаз. Киваю и мы перемещаемся на диван, где я сажусь рядом с Томасом, и он обнимает меня одной рукой за плечи, натягивая на нас одеяло.
Так странно просто сидеть с ним, прижавшись к нему и сложив голову на плечо, укутанной им и его заботой. Как мне оставить его? Как уйти от такого человека, который ворвался в мою жизнь бешеным тараном и оставит огромную вмятину на стенах моего сердца, если исчезнет оттуда.
— Ты помнишь, как мы встречали рассвет позавчера?
Его голос такой тихий и немощный, каким никогда не был. Мне хочется вылечить его, хочется избавить от этой боли в его голосе. Но я ничего не могу сделать с тем, что неизбежно. Ведь мы когда-то должны были прийти к этому? Да? Или все могло повернуться по-другому? Без боли и слез?
— Я смотрел в окно, обнимая тебя со спины, и в тот момент, когда твои волосы слились с солнечными лучами, я подумал, что не может быть ничего прекраснее, чем этот момент.
— Томас....
Он пришел сюда для того, чтобы растопить мое сердце, а потом безжалостно бросить его на произвол судьбы? Потому что я не могу просто так слушать все, что он говорит с такой интонацией, словно это правда, словно боль, которую он чувствует, настоящая.
— Может, ты расскажешь мне, что произошло? — Предлагаю я, слыша, как Томас тяжело вздыхает.
— Помнишь, как на мой телефон звонил парень, когда я вышел покурить во вторник? — Начал Томас неуверенно. — Это мой лучший друг и его зовут Двейн. Тогда он звонил тебе с какой-то вечеринки и приглашал меня поучаствовать в его развлечении на ночь..., потому что считал, что моя сексуальная жизнь после ухода Беллы перестала как-либо вообще существовть.
— Почему «считал»? — Уточняю я.
— Потому что, когда я приехал домой, мне позвонили его родные и сообщили, что он умер, когда пришел в гости к своим родителям в последний раз. Блять, он был в чертовой ванне. Он просто зашел в нее и не вышел. Как так вообще можно? Он оставил меня одного. Сначала это сделал Белла, потом ты вместе с Двейном.
Я поворачиваюсь к нему и беру за руку, обнимая ее своими и приближая к губам, ощущая на них холодную безжизненную кожу.
— Томас, мне очень жаль.
— Да, тебе жаль, но ты все равно уходишь. Почему?
— Потому что я должна сделать это. У меня есть жизнь, Томас, за пределами кровати, которая тоже важна для меня, как времяпровождение с тобой.
Он поворачивается и становится ближе ко мне, что я чувствую, как наши колени касаются друг друга, как расплывается мое тепло по всему его телу.
— Я понимаю тебя, — Шепчет Томас еле слышно, виновато опустив голову. — Поэтому.... Ты можешь подарить мне последний раз?
— «Последний раз»? — Неуверенно повторяю я.
— Последний секс, — Поднимая голову и со стеснением смотря на меня, разъясняет он.
Удивленно расширив глаза, я отклоняюсь от него и встаю из-под одеяльных объятий, чувствуя, как внутри закипает злость и недопонимание. Не могу остановиться и хожу взад-вперед перед телевизором, укладывая все мысли в голове, а потом разворачиваюсь к нему и кричу:
— Я не шлюха, Томас, чтобы ты мог в любой момент прийти и сказать мне, что хочешь, блять, гребаный секс!
Он встает следом за мной.
— Я не это имел в виду, Мари. Я хотел... — Протирает ладонью лицо, выругавшись. — Я хотел, чтобы ты дала мне запомнить тебя перед тем, как уедешь, раз решила, что не останешься со мной. Ты была единственным, что дарило мне хоть какое-то разнообразие и вообще хорошее настроение за последние, блять, месяца два! Мне просто надо было.... Надо было запомнить это ощущение, потому что оно больше никогда не повторится. Мне нужно запомнить тебя, отложить в голове тебя, как что-то важное и незабываемое в моей жизни.
— Отложить в голове, какая моя вагина на ощущения?
— Блять, нет. Мари, ты не можешь не придираться к каждому слову, когда я пробую высказать тебе свои мысли? — Опять проводя по лицу рукой и зажимая носовую перегородку, жалуется парень.
— Тогда что ты от меня хочешь, Томас? — Не терплю, ожидая его ответа.
— Хочу заняться с тобой любовью, понимаешь? — Он трясется и злиться, что я заставила его откровенничать со мной. — Никакого животного секса. Только чувства и желания.
— Для этого нужны чувства, Томас, — Пререкаюсь я, указывая на то, что мне казалось абсурдным до этого момента. — Смысл заниматься любовью, если считаешь человека не тем, кто должен быть с тобой в такие моменты....
Томас смотрит на меня так, словно я сказала то, что было у него в голове, а потом его глаза расширяются, как будто в голову пришла гениальная идея. Лампочки над головой не хватало только....
— Мари, я нравлюсь тебе? — Неожиданно спрашивает он, и я успеваю поперхнуться.
— Что?
— Я нравлюсь тебе? — Повторяет он.
— А я тебе? — Неуверенно спрашиваю я, ощущая себя так, как я чувствую себя только с Томасом — на десять лет моложе. Замечаю, что затаиваю дыхание, ожидая его ответа, но слова срываются с губ не по моей воле. — Кто я для тебя?
Томас подходит ко мне и берет за руки, медленно поглаживая большим пальцем кожу.
— Ты кажешься единственным человеком, который нравится мне в этом мире, — Шепчет он. — И это так странно. Я считал тебя ошибкой, но сейчас думаю, словно все это должно было произойти. И в конечном итоге мы бы все равно были здесь посреди ночи, без желания прощаться и разрывать нашу связь. Да, ты мне нравишься....
— Я чувствую себя тринадцатилетней девчонкой сейчас, — Признаюсь я.
Томас отпускает мои руки и обнимает пальцами мое лицо, приближаясь так близко, что останется совсем чуть-чуть и наши губы соприкоснуться. Мы и не подозревали, что это произойдет, но не можем попрощаться. Мы не можешь жить друг без друга, в разных домах, городах и странах. Ведь сама судьба связала нас железными оковами и спрятала ключ где-то во множестве карманов своего плаща, в которые складывает ключи связей всех людей в этом мире.
— Я никогда не чувствовал такого, что чувствую с тобой, солнышко. — Тихо говорит Томас, опускаясь и быстро бегая взволнованными глазами по моему лицу. — Ты подаришь мне эту ночь?
Долго сомневаться не приходится.
— Да...

***

Из его рта выходит вздох облегчения.
— Хорошо, — Шепчет Томас.
— Хорошо, — Повторяю я, когда мы оба робко и неуверенно стоим рядом друг с другом и решаем, что делать дальше.
Я чувствую жар его рук на своем лице, когда Томас пальцами пробегает по моим щекам и спускается к шее, словно гладя дорогой и бесценный музыкальный инструмент, который он любит так же, как и свою жизнь. Я смотрю на него и вижу, как он смотрит на меня так, словно запоминает каждый изгиб, каждую родинку, каждый лепесточек татуировки на моей груди, которую я сделала еще в юности.
— Ты умеешь играть на чем-нибудь? — Нервничая, спрашиваю я, чтобы заполнить тишину между нами, и слышу смешок Томаса от этого.
Он качает головой и поднимает на меня взгляд, словно не верит моим словам.
— Ты действительно не интересовалась моей жизнью до этого проекта? — Улыбается детской улыбкой Томас.
— А должна была? — Нахмурила брови я.
— Нет, — Продолжая улыбаться, трясет головой он, а потом проводит большим пальцем по моим бровям, разглаживая хмурую галочку. — Просто я не встречал еще людей, которые бы так мало знали обо мне. И, поверь, мне нравится это.
— О, я так рада, — Воодушевленно вздохнув и положив руку на грудь, словно светская дама, сказала я, пытаясь скрыть улыбку от улыбки Томаса, которая так и светилась для меня.
Он пришел сюда такой мрачный из-за смерти лучшего друга и считал последним, что не должен потерять, — меня. Не понимаю, радоваться или горевать по поводу того, что он просит от меня, но решаюсь дать ему это, чтобы хоть еще немного видеть эти блестящие резвыми огоньками глаза, которые совсем недавно были потухшими и серыми, как дождливое небо осенью.
— Так играешь? — Прикусив губу, спрашиваю я.
— На гитаре, — Подняв руки так, словно сейчас в его руках был этот музыкальный инструмент, отвечает Томас. — У моей мамы собственная группа, и я играю в ней на бас-гитаре. Знаешь, Мари... — Он трясет головой, опустив ее. — Я сказал тебе одно, но сейчас хочу провести с тобой ночь, просто разговаривая и рассказывая что-то о своей жизни, чего ты не знаешь.
— Как я уже говорила: я знаю только то, что кратко написано в Википедии.
Его слова... Все, что он говорит, медленно растапливает лед внутри меня. Я думала, что эти чувства скрыты от меня после тех жизненных историй, но сейчас они проявляются во всей красе. Мне хочется чувствовать Томаса, хочется обнять его, прижаться к нему. Мне хочется шептать его имя, хочется лелеять его, разговаривать с ним. Слушать его голос, как он напевает что-то, когда занят. Хочется трогать его, ощущать тепло его худого тела. Хочется ощущать его сильным в моих объятиях, хочется быть с ним, любить его, быть любимой.
— Томас, — Тихо зову его, встречаясь взглядом. — Я хочу тебя. Всего, полностью, только для меня, пока у нас есть на это время. Хочу помнить тебя всю жизнь, хочу сравнивать всех с тобой, хочу смотреть фильмы с твоим участием и вспоминать тебя. Хочу быть всегда рядом, не уезжать, остаться и провести здесь всю свою жизнь, потому что ты изменил ее, поменял все, ворвался в нее и не можешь покинуть без последствий. Но я должна уехать, потому что та жизнь, построена мною самой годами, не терпит того, чтобы я ее бросила просто так. Я не могу совместить тебя и ту жизнь, но хочу помнить, что когда-то ты подарил мне нечто другое и большее, чем я имела. Je t'aime (Я люблю тебя).
— Что ты сказала?
— Неважно.
Поднимаюсь на носочки и целую его, словно изголодалась по его поцелуям. Так, чтобы вкус и мягкость его губ запомнились на всю жизнь. Чтобы он помнил меня, я помнила его.
Тяну его в сторону своей комнаты, не отвлекаясь от его губ и расстегивая рубашку, обнажая золотистую гладкую грудь. Чувствую, как под моими пальцами бьется его сердце, каждый резкий удар. Он стонет, запуская пальцы в мои волосы и оттягивая их назад, чтобы покрыть поцелуями шею. Стягиваю с него рубашку, обнимая за плечи и прижимаясь сильнее, когда Томас крепко держит и опускает меня на кровать, продолжая и продолжая целовать, словно голодный, жадный и нуждающийся в них.
На мне только ночной легкий халат из шелка, на который мы не обращали внимания до этого момента. Томас тяжело и горячо дышит, когда развязывает пояса халата, словно бант у подарка. А под ним.... Ничего нет.
— Господи, — Выдыхает он, приподнимаясь надо мной и смотря в глаза. — Твое тело сводит меня с ума.
— Как и твое — меня, — Признаюсь я. — С самого начала мне нравилось твое тело, хотя я никогда не была любительницей рыбы.
— Рыбы? — С усмешкой переспрашивает он.
— Да, рыбы. Мне, честно говоря, нравится мясо, но сегодня я и от рыбы не откажусь.
— Ты слишком болтливая сейчас, — Накрыв указательным пальцем мой рот, шепчет Томас. — Хватит разговаривать.
Открываю рот, облизав подушечку его пальца языком, а потом слегка кусаю, что ему приходится убрать руку, и смеюсь.
— Тебе не нравится, когда я разговариваю? — Спрашиваю я, хитро смотря на него, когда парень проводит укушенным пальцем по моей груди и ниже, по животу, спускаясь к укромному местечку.
— Сейчас мне хочется слышать тебя немного по-другому.
Я чувствую, как его палец ласкает меня, проводит по бугорку клитора, немного давя на него, дразня меня и следя за моей реакцией. За тем, как я цепляюсь в его плечи от этих ощущений, как сжимаю его руки, выгибаю спину и двигаю бедрами в такт с ним. Сдерживаю стоны, пока не чувствую его палец внутри меня, как он чувствуется внутри, как я сжимаю его.
— Не молчи, солнышко, — Шепотом просит Томас, опуская голову и потирая своим лбом мой. — Я хочу слышать тебя. — И добавляет еще один палец, сгибая их и надавливая на внутренние стенки, заставляя меня скулить от удовольствия. — Мари.
Я стону, вцепившись в него, и слышу довольный освобождающий выдох Томаса. Тянусь к пряжке его ремня, расстегиваю ее и стягиваю штаны вместе с боксерами. Мы остаемся полностью обнаженными перед друг другом, в полном одиночестве, в волшебном пузыре, где мы можем отдаться друг другу в последний раз. Мне так хочется ощутить Томаса на себе, то, какой он сильный и властный. Какой он прекрасный и напряженный. Хочется видеть Томаса настоящим перед собой, ведь только в такие моменты он остается тем мальчиком, который так часто выглядывает из-под маски актера.
Опускаю руку по его гладкому животу и чувствую легкое покалывание от коротких волос, пока не ощущаю ЕГО твердость, обхватываю и начинаю легко водить рукой по всей его длине, чтобы доставить Томасу такие же ощущения, какие он доставляет мне. Мне хочется показать ему то же, что он — мне, но уже ничего не смыслю в своих действиях. Лишь чувствую, как Томас поднимается надо мной, а его руки обхватывают меня в свой плен, когда его твердый и горячий член проникает в меня, и высвобождающий стон не выходит из моих губ одновременно со стоном Томаса, который закрыл свои прекрасные глаза, скрывая их свет от меня.
— Посмотри на меня, Томас — Пискливо прошу я, выгибаясь ему на встречу.
Он открывает глаза, увеличивая темп и глубину вхождения в меня. Его глаза... Они...они...
— Твои глаза невероятны, — Шепчу я сквозь стоны, но Томас не отвечает, целует меня, не прекращая дарящие наслаждение толчки. Каждый толчок придает силы, добавляет желание и страсть, которую я хочу показать Томасу, но еще больше я хочу показать ему свою любовь.
Все близится к концу, когда знакомое ощущение порождается в глубине меня, но я не спешу заканчивать, потому что у нас с Томасом есть на все ночь. Ночь на то, чтобы насладиться друг другом, любовью и последними ощущениями. Мне хочется подарить ему свое сердце, чтобы оно хранилось в его заботливых руках, но понимаю, что к этому он еще не готов.... или не готова я.

***

Мы занимались любовью всю ночь, и для меня мир терял весь свой смысл, потому что не может быть ничего важнее, чем любить его и любить быть с ним. Я чувствовала Томаса каждой частичкой своего тела и не понимала: реальный он или всего лишь выдумка моего разума, который решил наглумиться надо мной. Но не могла понять, как он мог создать такое одновременно прекрасное и несовершенное существо. Томас, как ребенок, когда просто смотрит на меня и обнимает, прижимая к своему теплому и мягкому телу. Он, как волшебное существо, когда нашептывает мне что-то, находясь на пике удовольствия. Мне кажется, словно в одно мгновение все может исчезнуть. Кажется, словно стоит мне закрыть глаза и он пропадет навсегда.
Но такого не случалось, и Томас был рядом со мной, потому что уйдет только тогда, когда я попрошу его об этом. Он сказал, что не покинет меня, пока этого не скажу я. Пока я не заставлю его уйти из моей жизни, не выгоню из нее. И это чертовски тяжело, но я знаю, как сделаю это, ведь единственным и важным, чего Томас не знает о моей жизни, является Нико.
Встаю с кровати, пока Томас спит и направляюсь в ванную, чтобы приготовиться к полету. Впереди много времени, чтобы обдумать то, что я обрела в Англии и потеряла во Франции. Например, я обрела Томаса и любовь к нему, которая появилась так стремительно быстро, а страх, что она развеется, кажется невыносимым. Но потеряла я намного меньше. Я потеряла себя, ту Мари, которая жила в Париже и мечтала покончить с работой, навестить семью и снова сказать соседу по лестничной площадке: «Да пошел ты». Обрела я больше, чем потеряла, ведь Томас показал мне, какая жизнь может быть с ним.
Хоть мое существование и было бы скрыто от общества еще долгое время, все равно я была бы с ним, но сказки бывают только в книжках, на деле же все намного жестче и имеет последствия. Я просто не могу отказаться от одного ради другого, потому что все — часть меня. Мой сын, моя семья, мой Томас — они никогда не будут связаны друг с другом. У меня нет другого выхода, только оставить одно и посвятить себя другому.
— Ты рано встала.
Испугавшись, поворачиваюсь к двери, стоя рядом с зеркалом в ванной.
— Господи, ты напугал меня, — Тяжело дыша от испуга, признаюсь я.
Томас улыбается и тихо подходит ко мне в одних боксерах, заботливо целует в лоб и остается рядом, не смотря в глаза, потому что понимает причину моего раннего пробуждения.
— Томас...Я...мне... — Неуверенно начинаю я, но он качает головой и прикрывает мне рот пальцем.
— Я понимаю. Все понимаю, Мари. — Успокаивает он. — Тебе нужно уехать, потому что там тебя ждет совсем другая жизнь, а здесь я — по сути, человек, которого ты знаешь всего ничего.
— Все дело не в этом, — Пробую подобрать слова. — Просто... Я.. — И наконец шепчу. — я, кажется, люблю тебя....Даже не представляю, как такое возможно в такое короткое время, но я нуждаюсь так сильно в тебе, как ни в ком не нуждалась. До этого я жила только для того, чтобы помогать близким, но сейчас понимаю, что могу жить для тебя. Чтобы быть с тобой.
Мое сердце бешено стучит, что уши закладывает. Я так боялась признаться ему в этом, в том, что я оказываюсь слабой и неуверенной рядом с ним, но в то время он кажется для меня всем: и Солнцем, и Луной.
Он смотрит на меня так, словно совсем не удивлен признанию, а потом запускает пальцы в мои волосы и опускается, чтобы поцеловать. Сегодня он такой нежный, заботливый и добрый со мной, каким не казался раньше. До этого он вел себя совсем иначе: брутальным и комичным парнем, который может каждому поднять настроение, но только сейчас Томас раскрывается по-другому. Он как божественный цветок, который ждал момента, чтобы раскрыться по-настоящему.
Томас он такой странный, такой... я никогда не встречала таких людей и не хочу потерять его, но придется. Мне хочется плакать, я плачу, слезы наворачиваются на глаза, потому что вот он: самый страшный и болезненный момент в любых отношениях. Горькая и желающая кричать слеза скатывается по щеке, и Томас отстраняется от моих губ, чтобы вытереть ее пальцем.
— Не плачь, солнышко. — Просит он. — Почему ты плачешь?
— Потому что я не хочу уезжать от тебя, — Говорю, опустив голову на его грудь. — Я не хочу оставлять тебя, хочу быть с тобой.
— Тогда останься, у нас будет еще время, чтобы решить все.
— Нет! — Резко отстраняюсь от него, смотря в печальные глаза. — Я не могу, Томас. Я должна быть там, потому что....
— Почему? — Спрашивает он, когда я неуверенно останавливаюсь.
— Потому что меня там ждет мой сын, — Останавливаюсь, чтобы отдышаться. — Ему четыре года, и я оставила его там, чтобы уехать сюда работать. Я не ожидала, что рабочая поездка обернется для меня подобным образом. Я думала, что просто заработаю денег для дальнейшего проживания в старой квартире моих родителей прямо в центре Парижа. Но ты изменил совершенно все! Я... я думала, что, раз это произошло, то все продолжится так же просто, как и началось....
Кажется, Томас только что потерял дар речи, потому что раскрыв рот смотрит на меня.
— Ты же шутишь, правда? — Спрашивает неуверенно он, ожидая положительного ответа, но я уже трясу головой.
— Нет, Томас, нет, — Тяжело вздыхаю, пытаясь разобраться в куче ответов, что я могла бы ему дать. — Ему четыре года и его зовут Николя в честь моего отца. Это ребенок от Питера, но он бросил нас, еще когда я забеременела. Я пробовала начать с мужчинами какие-либо отношения все эти четыре года, но как только они узнавали о Нико, все исчезали так же быстро, как и появлялись в моей жизни. Поначалу было тяжело смириться с тем, что мне, возможно, придется прожить всю жизнь в одиночку, но потом все стало куда проще, и я просто забыла о том, что существует любовь.... До этого проекта.
— Черт.
Томас отходит и разворачивается ко мне спиной, запустив пальцы в волосы, словно обращаясь к Богу. У него такая восхитительная спина, шея, волосы... Господи, я сейчас могла испортить наши отношения, но продолжаю восхищаться им.
— Томас, прости, я должна была... — Начинаю я, но он перебивает меня, резко повернувшись и глядя холодными глазами.
— Ты должна была предупредить меня, — Сердито говорит Томас. — Я столько времени пробовал уговорить тебя остаться, чтобы быть с тобой, но все было не так просто. Тебя держит в Париже ребенок, поэтому ты не остаешься со мной. Блять, я считаю себя последним подонком из-за того, что заставил тебя разрываться между твоим сыном и собой. Господи, теперь я понимаю, почему все было так сложно с тобой.
— Ты не подонок, Томас, — Останавливаю его я. — Мне надо было с самого начала рассказать все..., но я не хотела...потому что... все так запутано, а ты был единственным, кто первым подал мне какой-либо знак, что хочешь того же, что и я.
— Блять. Мари.
Томас разворачивается и уходит в комнату, я спешу за ним. Он собирает свои вещи с пола, и одевается.
— Что ты делаешь? — Слишком тихо спрашиваю я, но парень хорошо слышит мой писк в этой комнате, наполненной нашими общими стонами последней ночи.
— Я ухожу, Мари, — Отвечает он, надевая джинсы и застегивая ремень. — Ты ушла без моего разрешения — теперь я ухожу. Мы квиты.
— Ты опять играешь со мной, Томас? Это жизнь, а не игры!
— Не игры? — Он разгневанно смотрит на меня, ища рубашку и вспоминая, что я сняла ее еще в зале. Томас идет туда, и я следую за ним, продолжая ожидать дальнейших слов. Набрасывает ее на плечи и застегивает пуговицы, терпеливо закатывая рукава.
— Да ты скажешь уже что-нибудь?! — Восклицаю я, когда мое терпение кончается.
— Что мне тебе сказать? — Так же отвечает он мне. — Что это жизнь? Да какая может быть жизнь, если я теряю людей друг за другом, а потом оказываюсь тем, кто отрывает мать от ребенка? Все это игра, Мари! Иначе был бы жив Двейн, жила бы со мной Белла, а ты никуда не уезжала бы, потому что не имела такого балласта, как ребенок!
И тут я уже не могла сдержать своего гнева и раздражения, накопленного за последние дни. Мне хотелось кричать, бить стены, реветь и молить Господа о прощении, и сейчас, боюсь, это рвется на свободу.
— Ты назвал моего сына балластом? — Повторяю я за ним, сузив глаза.
— Я не это имел в виду, — Более спокойным голосом отвечает Томас, видимо понимая, что это было сказано очень даже зря. — Ты знаешь это.
— Но ты это сказал, — Продолжаю я. — А тебе известно, что это был единственный мужчина, который, блять, любил и не бросал меня в эти годы. Ты знал, что я была готова умереть ради него, когда мы лежали в больнице с подозрениями на рак. Была готова отдать ему все, что понадобится. А он лишь говорил мне перед сном, что любит меня, и этого мне хватало, чтобы прожить хотя бы еще один день! Ты не знаешь, через что прошла я, чтобы сейчас разговаривать с тобой! Если ты не принимаешь моего ребенка, то ты и не принимаешь меня, Томас. Знаешь, тебе даже не надо делать выбор, потому что его сделала за тебя я: ты уходишь отсюда, а я улетаю через три часа. Все решено, все прекрасно. Теперь уходи. Навсегда из моей жизни.

***

Самолет.
Если бы кто-то однажды сказал мне, что я буду бояться полета в самолете, то услышали бы лишь смех в ответ. Но сейчас мне действительно страшно, пока я жду объявления о скорой посадке на самолет.
Я не спала всю ночь и вряд ли высплюсь в ближайшие дни. В моей голове лишь мысль о том, что теперь каждая ночь будет одинокой и тоскливой, а боль, проснувшаяся после того, как он закрыл за собой дверь, никогда не утихнет. Но все-таки я сама виновата в том, что совершила такую глупую ошибку и позволила себе полюбить его.
Звучит объявление, и я встаю, чтобы пройти на самолет. Мысли уже где-то далеко отсюда. Там, где нет ни Томаса, ни проблем, ни любви, которая заставляет дрожать и смеяться, радоваться и плакать, страдать и наслаждаться. И хочется, чтобы они так и оставались до конца полета, а дальше... дальше я забуду все, что было здесь, потому что этот город не терпит, чтобы его покидали мысли и люди, таящие их.
Скоро я буду дома, и это позволит мне восстановиться. Я забуду Томаса, забуду его и свою любовь к нему. Заживу старой жизнью и больше никогда не приеду в Лондон, потому что этот город по ночам совсем другой, чем днем, и люди в нем такие же.