Глава 25
Ад какой-то... Нет, я серьезно.
Очень часто людям кажется, что со стороны виднее. Ну, мол, приехали родители, давно не видели, ну строгие, свои порядки любят. Не бьют же, не обзывают, так что теперь, не любить их после этого?
Не после этого. А после того как в мусорку полетел мой кофе, потому что «Кофеин это вредно!», на улице оказался разбросанным свежекупленный хлеб, с фразой «Птичкам нужнее, ты и так в штаны не влезаешь.», а любимое постельное белье с черно-белыми цветами окрасилось в розовый, ведь «Кто же знал что моя красная кофта линяет, скажи спасибо что только белье пострадало, ишь, умная какая!». И всё это в такой будничной манере, будто я дура сама виновата, сама ничему не научилась и не понимаю.
Но всё это будет позже, гораздо позже. Сегодня я ещё не сломлена, ещё могу терпеть и жить в привычной манере. Это позже скоро настанет, но я не хочу спешить...
Я люблю гостей. Когда Иверт приглашал своих друзей с их женами и девушками, я всегда находила с ними общий язык... Своих друзей у меня почти не было, только девочки с работы, но они никогда не приходили к нам домой. Иверт считал это «нецелесообразным», у нас же было достаточно времени наговориться... К его друзьям с работы это не относилось почему-то, но я не задавала вопросов.
Но любые гости в доме было праздником. Приготовить, убрать, помыть и почистить — все это не было проблемой, а видеть новые лица, знакомиться с новыми людьми — все это было чем-то увлекательным!
Наверное со стороны может показать, что я как Золушка пахала, но это не так, правда. Просто изначально у нас с бывшим была договоренность, мол, я хозяйничаю на кухне и по дому, он зарабатывает и оплачивает все, что нужно. Так и было, я работала и занималась бытом, а Иверт покупал в дом недостающую мебель, продукты, оплачивал счета. Нас это устраивало, никто не жаловался, я приходила домой раньше и занималась делами. Я бы не жила девять лет в адских условиях, просто видимо сейчас мне такой порядок дел не подходит, вот и звучит будто я умирала там...
Так о чем я... Гости, точно!
Я со всей душой, искренне и бережливо. Но этих людей я видеть больше не хочу. Вообще.
И знаете, через сколько сдалась? На следующий день, твою мать!
Утром собралась на работу, делала все буквально на цыпочках, чтобы никого не разбудить, но моя кофемашина видимо не поняла прикола с тишиной и заработала как обычно громко. Стены, конечно, в этом доме не из картона, но слышимость плохая. Ну, или достаточно плохая, чтобы нежные уши родных уловили звук работающего аппарата. И тут вскочила мама...
— Ты что, не видишь, мы спим! Ещё громче можно было?!
— Простите, я уже убегаю, только кофе попью и пойду на раб...
— Да какая к черту разница, куда ты идешь! Тише я тебе сказала, будь!
Развернулась и ушла. Я как застыла с кружкой в руках, так и стояла ещё минуты две, переваривала все это...
Ладно, вдохнула, выдохнула, собралась и пошла. Рабочий день, все хорошо, все будет супер.
Эту мантру как дура повторяю весь путь до университета, но только переступила порог аудитории и увидела привычные студенческие лица — напряжение стало потихоньку отступать...
Здесь мой мир — мир, где я что-то значу, где меня слушают, где я не обязана оправдываться за каждое свое движение. И я люблю это место, люблю тех, кто тут находится. Да, мне все равно придется вернуться домой, хотя я и не хочу, придется вновь слышать то, что совсем меня не радует. Но я потерплю, я справлюсь, да?...
Жаль, что я уже знаю, что нет...
Пары прошли как в тумане — я говорила, отвечала на вопросы, даже шутила вроде в своей привычной манере, но все это было как будто через толстое стекло. Мысли постоянно возвращались к дому, к той атмосфере, которая ждала меня вечером, и к тревоге за Грейна. Давящей тревоге...
Он не звонил, не писал, и эта тишина казалась куда сильнее, чем крики мамы...
Перерыв между парами я провела, уткнувшись в телефон в учительской. Больше не могла терпеть. Набрала его номер, сердце гудело где-то на уровне горла. Долгие гудки, а затем — блядская тишина... Позвонила еще раз. И еще. Он не отвечал...
Что-то случилось. Я знаю. Я чувствую...
Остаток рабочего дня превратился в пытку. Смотрела на часы каждые пять минут, отвечала студентам машинально, а в голове набатом крутился один и тот же вопрос: как он?...
Когда последний студент наконец вышел, я чуть ли не впервые не стала ничего складывать — просто схватила сумку и куртку и побежала к остановке.
Дорога до Грейна промелькнула в сплошном нервном тумане. Все казалось не так как надо, водитель медленно едет, повороты какие-то странные. Я набирала ещё, правда, даже несколько сообщений оставила — тишина, твою мать, просто тишина!
Я нервничаю, мне страшно. Знаю, я знаю, что так себя квалифицированные психологи не ведут, причин волноваться не так много, как может показаться, но срать я хотела на квалифицированных психологов! Я человек, я женщина, у которой где-то в квартире сидит любимый человек. Сидит и не берет трубку, не отвечает на сообщения...
Когда наконец остановилась перед его дверью — попыталась успокоиться. Тишина. Глухая такая, неприятная...
— Грейн! Грейн, котеночек, откроешь? Это я, Ривьера!
Тишина. А потом — глухой удар изнутри, будто что-то тяжелое на пол рухнуло. Или кто-то...
Мне хватило буквально секунды, чтобы начать шариться по сумке в поисках ключа. Сердце застучало так, что я почти не слышала, как тот проворачивается внутри замка. Только бы все было хорошо, может просто споткнулся, когда открывать пошел?...
Дверь распахнулась, и я застыла на пороге, не в силах сделать и шага...
Прихожая была освещена лишь тусклым светом от ночника, который я дарила, но и этого хватило, чтобы увидеть то, что случилось...
Пол был усыпан осколками чего-то, думаю, зеркала из ванной. Одна из полок в гардеробе сломана пополам, куртки и обувь валялись по всему периметру коридора. Но самое страшное было впереди — в дверном проеме в спальню я увидела перевернутую тумбочку, а рядом, на полу возле кровати, скорчившись в странной позе и обхватив голову руками, сидел Грейн.
Он не плакал. Он даже не шевелился. Он просто сидел там, в центре всего этого.
Это не было яростью, не было приступом гнева — это была тихая катастрофа. И, как только я вышла из этого чертового ступора и сделала пару шагов вперед — Грейн медленно поднял голову и посмотрел на меня.
Его взгляд был пустым и отрешенным, будто он смотрел сквозь меня, сквозь стены. Будто меня и вовсе не было... На руках и голых ступнях я заметила царапины, на одной ладони — темное пятно запекшейся крови. Он даже не попытался его стереть...
— Грейн... — Я осторожно переступила через осколки и продолжила направляться к парню. — Котенок, что случилось?...
Он не ответил. Только плечи дрогнули, будто от холода.
Я подошла ближе и опустилась на колени перед ним, стараясь не задеть разбросанные обломки тумбочки.
— Котеночек... — я протянула руку, но не коснулась его, замерла в паре сантиметров. — Я здесь. Я с тобой. Дыши, хорошо? Просто дыши.
Он закрыл глаза, на лице парня появилось выражение боли, но не физической, скорее такой, что сидит где-то глубоко внутри... Грейн попытался что-то сказать, но из горла вырвался сдавленный, хриплый звук, больше похожий на стон...
Он не просто сорвался... Он пытался бороться. С чем-то, что жило внутри и что сегодня вырвалось наружу с такой мощью, что не выдержала даже дурацкая мебель.
— Ничего... Все уже позади... Я здесь...
Не знаю, правда ли это. Не знаю, что именно здесь произошло. Но знаю, что не могу оставить его одного здесь, в холоде и темноте.
Медленно, очень медленно, обхватываю его плечи, притягивая к себе. Он сопротивлялся меньше секунды, тело напряглось, а затем он вновь расслабился, уткнулся лицом в мое плечо. По мне побежали мурашки, даже пальцы стали на пару градусов холоднее...
— Прости... Я... я не... не смог...
— Тише... Ничего страшного. Ничего. Мы все с тобой уберем. Главное, что ты цел. Главное, что ты здесь.
Мы сидели так, может, минуту, может, десять, не знаю. Его дыхание постепенно выравнивалось, тело согревалось. Я переставала дрожать, просто спокойно дышала рядом с ним, аккуратно перебирая волосы на макушке парня.
Шептала ему что-то бессвязное — утешающие слова, пустые обещания, просто чтобы он слышал мой голос, чтобы знал, что не один. Про день на работе рассказывала... А потом, когда я почувствовала, что все более-менее утихло — осторожно отодвинулась, все еще держа его за плечи.
— Давай встанем?... Здесь холодно, а на кухне такой вкусный чай есть, с ягодками... Как тебе мысль?...
Грейн кивнул. Послушно так, будто я кукловод и управляю своей куклой... На ногах чуть пошатнулся, но я быстро подхватила его под руку. Парень оперся на меня, и мы медленно, осторожно переступая через осколки, пошли в сторону кухни — единственного места, которое казалось нетронутым и безопасным.
Усадила его на стул... Самое важное сейчас, когда котенок успокоился — обработать его раны...
— Давай немного подлечим твои ручки, хорошо? Дел на пять секунд, ты даже не заметишь!
Достаю с холодильника аптечку. За все это время я уже докупила туда недостающие лекарства, пополнила запасы истраченного. Обещала же...
Когда я обожгла его кожу перекисью — парень заморщился, но руку не одернул. Я старалась сделать всё как можно быстрее, но царапин было больше, чем я изначально заметила, а почти на каждой была запекшаяся кровь, которую требовалось убрать.
Когда этот ад любой медсестры закончился, я налила Грейну воды, которую парень пил с таким рвением, будто это последняя вода, которая осталась на земле. Допив, котенок пару раз тяжело выдохнул, а затем, взяв меня за руку, повел в спальню.
Не знаю, насколько он был измучен, но когда его голова коснулась подушки — я услышала такой тяжелый выдох, что даже испугалась, не закончился ли воздух в его лёгких...
Легла лицом к нему, но трогать не стала. Не хочу давить, хочу дать время решить, рассказывать мне произошедшее или нет самостоятельно...
Он долго молчал, смотрел в мои глаза почти не моргая. Это не было гнетущей тишиной, скорее болезненной, будто мы и без слов друг друга понимаем.
— Голоса... — Грейн начал говорить полушепотом, словно кто-то мог нас услышать. — Они... они не прекращались. Весь день. Говорили, что придут. Что... что я уже мёртв. Что тебя убьют из-за меня. Я пытался не слушать. Пытался... Потом начал кричать, чтобы они замолчали. Но они не замолчали. И тогда... я не помню, как это началось. Просто нужно было... остановить этот шум. Любой ценой...
Он говорил обрывисто, с паузами, настолько тяжело, что мне захотелось снова обнять его и никогда больше не отпускать.
— Это не ты, котеночек. Это не твои мысли, Грейн. Это последствия того, что с тобой сделала травма. Посттравматика. Это болезнь, а не ты сам, понимаешь меня?
— Но я сломал... все.
— Мебель. Просто вещи. Вещи можно починить или купить новые. Тебя — нет. И меня — нет. А ты не причинил никому вреда. Ты справился. Сам. Справился до моего прихода. Это огромная победа, да?
Казалось, он пытается в это поверить. Его взгляд скользнул по моему лицу, как будто в поисках подтверждения. И в этой тишине что-то на секунду изменилось...
Воздух в комнате стал плотнее, а мое сердце, до этого колотившееся от страха за парня, теперь забилось совсем иначе...
Он тоже почувствовал это изменение. Дыхание Грейна снова участилось. Он не отводил глаз от моих губ, напряжение, резко возникшее между нами, стало другим, совсем другим... Что происходит?...
Я медленно подняла руку и кончиками пальцев коснулась его щеки, провела по линии челюсти, по едва заметной царапине у виска. Он замер, мне даже на секунду показалось, что его глаза стали темнее...
— Рив... — голос парня был хриплым, будто он сам не понимал, просит о чем-то или же наоборот, просит этого «что-то» не делать...
— Я здесь, котеночек... Я рядом...
Этих слов было достаточно...
Парень аккуратно продвинулся вперед и вцепился своими губами в мои. Этот поцелуй не был похож ни на один из предыдущих. В нем не было ни нежности, ни страсти. В нем была жажда, всепоглощающая жажда, подтверждение того, что я жива, что мы здесь, вместе, что я никуда не уйду. В нем была боль, страх, облегчение, надежда — все смешалось в один коктейль...
Его руки поднялись, вцепились в мои плечи, притягивая ближе, я ответила тем же, обвивая шею парня, погружаясь в поцелуй, как в спасение. Грейн поднялся надо мной, я чувствовала, как дрожат его руки, его вес на мне был реальным, осязаемым — я чувствовала каждую линию его тела, каждый мускул, сердцебиение, которое теперь билось идентично с моим.
Его губы соскользнули с моих на шею, на ключицу, оставляя горячие, влажные следы. Руки, которые еще минуту назад казались мне израненными и слабыми от боли, теперь двигались по моим бокам, под моей футболкой, сжимая, исследуя каждый сантиметр моего тела, и от каждого прикосновения по коже бежали новые волны мурашек. Я вскрикнула, когда его зубы слегка задели чувствительную кожу возле мочки уха, и мои собственные пальцы вцепились в его волосы, в ткань его кофты.
— Грейн... — не знаю, о чем прошу, прошу ли остановиться или продолжить...
Он приподнялся, оперся на локти надо мной, его лицо было всего в сантиметре от моего. Дыхание до одури горячее, прерывистое, но в глазах видна не только страсть. Его глаза выражают... беспокойство?...
— Я... я не хочу тебя напугать...
— Ты не пугаешь меня... — выдыхаю, проведя ладонью по его щеке. — Но... мы не должны торопиться. Не сегодня. Не после всего этого...
Он замер, затем медленно кивнул, и в его взгляде появилась благодарность — за то, что я остановила то, к чему, возможно, ни он, ни я не были по-настоящему готовы...
Я мягко переворачиваю нас на бок, так что мы лежим лицом к лицу, все еще тесно сплетая руки и ноги. Его ладонь легла мне на талию, моя — продолжала ласкать его шею, проводить по виску.
— Мы можем просто... побыть рядом?...
— Просто побыть рядом...
Мы лежали так, на его кровати, прислушиваясь к дыханию друг друга. И постепенно оно выравнивалось, сердца успокаивались, но близость никуда не испарилась — она просто перешла на другой, новый уровень. Моя рука скользнула под его футболку, ладонью ощущая горячую кожу его спины, следы старых шрамов и напряженные мышцы. Он вздохнул, прижимаясь ко мне сильнее, и его пальцы осторожно, почти робко, начали приподнимать края моей футболки.
Это не было раздеванием в привычном смысле. Это было медленное, сосредоточенное исследование, каждый новый открытый участок кожи встречался вздохом, легким поцелуем, прикосновением. Когда я помогла снять с себя верх, а глаза Грейна упали на кружево моего лифчика — парень замер, даже дышать перестал...
— Ты так прекрасна... Господи, карамелька, ты так чертовски прекрасна...
Его пальцы задрожали, когда он потянулся к застежке на спине. Я помогла ему, слегка приподнявшись, и буквально через секунду кружевная ткань отодвинулась, открывая обзор на моё тело. Парень смотрел, не дыша, а потом медленно опустил голову и прижался губами к моей груди, к нежной коже над сердцем. Выгибаюсь навстречу, чувствуя, как по всему телу врассыпную разбегаются мурашки, и мои пальцы вновь вцепляются в его волосы...
Мы не пошли дальше. Не было спешки, не было той отчаянной страсти, которая могла бы родиться из этого вечера. Было что-то другое — глубокая, болезненная нежность, смешанная с таким же, до одури глубоким влечением. Мы целовались, касались друг друга, открывали и познавали через прикосновения, сняв все лишнее, но остановившись у самой черты. И в этой остановке было гораздо больше интимности и доверия, чем могло бы быть в самом страстном сексе...
Когда все закончилось, Грейн обвил меня сзади, прижав к своей груди. Его нос уткнулся мне в шею, губы касались кожи у плеча...
— Отдохни немного, котеночек...
— А если... если они вернутся?...
— Тогда разбуди меня. И мы справимся, вместе справимся... Я обещаю тебе...
Тело парня постепенно расслабилось, дыхание стало глубоким и ровным. Я лежала, прислушиваясь к этому звуку, к стуку его сердца у своей спины, смотрела в темноту...
Дома ждёт долгий разговор о моем опоздании, новая порция унижений, работа. Но здесь, сейчас, здесь так тихо и безопасно.
Меня саму стало клонить в сон... Поставила будильник, встану через пару часов. Так или иначе, домой мне все же придется уехать...
Я люблю его... И сделаю все возможное, чтобы он был счастлив...