Глава 8.
(Спойлер: в главе будет 18+, и нет, не у Ромки с Анжеликой)
—Мама учила, что надо делиться. Для тебя не жалко,— улыбнулась она.—Тем более, тебе очень идет. Как корона.
—Мама? А как твою маму зовут?
В его руках медленно сжимается лезвие ножа.
—Александра... папа ее Сашенькой называет.
—А мою Оксана...
—Красив... ах!— маленькая девочка зажмурилась и схватилась за бок. Пока она ныла от горящего лезвия, Рома уже его вытащил и убежал, шепнув:
—Прости.
Кинул венок и ушел, оставив одну на пустой поляне.
Ангелова открыла глаза, посмотрела на него и сглотнула. Она засмеялась, заплакала, снова засмеялась, Рома молчал.
—Не правда... это не правда..— но рука Пятифана уже ползет под ее одеждой к этому шраму.
—Прости...— он целует ее в шею, в плечи, в ключицы, в грудь, где после прячется и бормочет то же самое,— Прости.
—Нет... нет... убери! Убери!— она отпрыгнула от него, с ужасом поправляя свою футболку,—Нет... нет... как я забыла? Как я могла забыть? Это же не правда. Я сплю. Я сплю... папа сказал, это я маленькая с кровати упала и об комод зацепились... нет...
Рома встает за ней, нависает, целует, держит ее лицо. Она же сходит с ума.
—Прости.
—Нет... не может быть... нет-нет!
—Прости,— он целует.
—Не может быть,— она отворачивается.
—Извини, чудо, прости,— сдерживая слезы, бормочет Рома.
—Не правда, не правда!— она закрывает уши.
—Лика,— его пальцы снова на ее шраме.
—Убери! Убери!— плачет Лика, пытаясь убрать его руки.
Анжелика мотает головой, спокойствие Пятифана не прерывается, но он с рычанием сжимает ее руки одной своей, а другой хватает ее за шею, не давая вертеться. Он целует ее, и она, пусть не отвечает, но отдается его поцелуям, продолжая рыдать. Затем снова брыкается, вырывается, пытается отстраниться. И Рома отстраняется, утыкается носом в ее макушку, целует в лоб, что-то шепчет, а она опускает голову все ниже и мотает ей без устали.
—Прости... прости,— он прижимает ее к себе, хватает таблетки.
Сначала он насильно целует ее, затем отстраняется и впихивает ей таблетки, заставляя проглотить, поднося стакан воды к ее дрожащим губам.
Вода проливается, стакан разбивается, Анжелика задыхается, падает на пол на колени, трясется. Он даже таблетки приготовил? Он знал! Он планировал! Но она не может злиться, а это разрывает ее на части.
Да, она успокаивается и уже не сопротивляется его ласкам, только тихо плачет после каждого поцелуя, обессилено сжимает вдруг заболевший бок, на котором был шрам, Рома убирает ее руку, целует ее ладошки как всегда, опускается ниже, поднимает ее футболку и расцеловывает ее живот, продолжая шептать ее имя. Затем он снова поднимается, целует ее губы и шепчет то же самое «прости, в последний раз». И встает. Анжелика хмурится, медленно встает и идет к двери, как ни в чем не бывало, хочет сбежать, но таблетки уже действовали. Пятифанов сам не хотел этого делать, — он плохой человек, но не чудовище, — но все-таки незаметно подходит и вводит иглу хрупкое плечо, следом — содержимое. Анжелика вздрогнула.
И так слабая, она пытается устоять на ногах. Рома крепко держит ее, затем хватает ее за узкую талию, когда ноги Ангеловой подкашиваются, а руки нервно пытаются схватиться за него, и она только успевает тихо пробормотать.
—Зачем?.. не хочу... Рома,— неразборчиво пролепетала расслабленным хриплым голосом Ангелова.
—Все будет хорошо,— Рома умиротворяет ее, подхватывает на руки и несет в спальню, укладывает на кровать.—Девочка моя..
Рома крепко обнимает ее и всхлипывает, гладя по волосам. Она ворчит во полудреме, пока не впадает в глубокий сон, а он рыдает.
—Сука! Ну! Ну зачем ты мне свалилась?!— рычит он,— Ты же ничего еще не знаешь. Я же ублюдок, ну разве ты не видишь? Не видишь, что я таскаюсь с Полиной, что я с Бяшей разругался, что перед Антоном вытворяю?! Ты думаешь, ты мне нужна?
Он закрыл глаза. Нужна? А если правда нужна?
—А я даже не знаю, нужна или нет. Ну разве я тебя люблю? Это все обман! Это неправда! Именно это неправда, а не то, во что ты не веришь! Твой мир — неправда! Все, во что ты веришь — неправда! А правда то, что я тебя не люблю! Не люблю! Я даже не могу с твоими истериками справиться, ну как можно быть такой глупой сукой?!
Анжелика только вздрагивает и прижимается к нему крепче, а он отпрыгивает от нее с отвращением и отходит. Его взгляд уткнулся в старую скрипку своего отца — да, его отец пусть и был не интеллигентом, но на скрипке играть умел. А вот вчера ночью, часа в три, ее разглядывала Анжелика, а затем и вовсе сыграла долгожданную Ромой мелодию из бригады. Пятифанов прям почувствовал себя Сашей, даже на секунду понял, почему Белый так любил Олю.
Он схватил лежащую на столе скрипку, хотел положить ее в футляр и вдруг стук.
—Сука! Да кто там?!— горланит он, открывает дверь. Полина.
Она протолкнула Пятифана на кухню, но остановилась и заглянула в спальню. Анжелика умиротворенно спит в футболке Ромки, а шатен тем временем в одних шортах. Простыни смяты, вчерашние вещи валяются, на шее Анжелики недавние поцелуи уже покраснели на нежной коже, спутанные из-за истерики волосы разметались по подушке. Ну что она могла еще подумать?
Полина не может поверить, ну нет, не может быть такого — однако все сходится на том, о чем она думает. А когда она смотрит на Рому и видит царапины на его груди, красные следы ладошек Ангеловой на его прессе, его покусанные губы... в ее голове всплывает картина, как Анжелика так и сидит на нем, как ее ладошки упираются в его пресс, как она царапается, Полина даже представила, как та стонала. Вещи в спальне — Анжелика сидит на коленях Пятифана в одних трусиках, пока тот откидывает ее лифчик, который сейчас лежит на тумбочке, и затем притягивает, втягивая в поцелуй. Затем смотрит на простыни, представляет, как Анжелика, лежа на спине, выгибается под Ромой, как сжимает постельное белье, как он целует ее шею. Или как она лежит на животе с приподнятыми бедрами и согнутыми коленями, как утыкается в подушку и тянет на себя постельное белье.
А потом взгляд Полины падает на абсолютно пустой стол, вокруг которого валялись какие-то предметы, с мыслями «и там, что ли?». И, конечно, перед ее глазами уже всплыло изображение толкающегося в Ангелову Пятифана, пока та сидела на столе, прячась в его объятиях, и так и улыбаясь Роме в поцелуй, а потом... самой Полине. Злой ухмылкой. Фантазия исчезла с хриплым голосом парня.
—Эй! Алло? Полина, ты зачем пришла?— голос Ромы как из-под толщи воды, но она медленно его слышит.
Затем, как бешеная, кидается к Анжелике, хватается за ее футболку, сжимает шею девушки — на ней едва заметные еще следы его пальцев.
И тут снова фантазия Морозову не подводит — Анжелика с закатанными глазками и прогибающейся спиной держится двумя руками за руку Ромы, которая сжимает ее шею, пока тот вбивается в ее бедра и целует ее в губы, но не мягко, а грубо, кусая, оттягивая.
—Это моя футболка! Это моя должна была быть футболка!— кричит Полина, когда Рома закрывает ей рот ладонью и тащит ее из комнаты, закрывает дверь.
—Ты меня обманул! Вы трахались, да? Вы не расстались! Вы трахались!
Пятифан закатил глаза. Полина продолжала орать, обвиняла, уже почти ударила его, но он схватил ее руки и притянул к себе.
—Не расстался. Я не трогал ее. А вчера потащил только для того, чтобы позлить твоего Антона! Потому что вы, как я понял, не расстались!
—Мстишь мне, значит?— тихо бормочет Морозова и вдруг улыбается, утягивая ее к себе в поцелуй.
Рома закрыл глаза. Вот, вот то, что ему нужно — потрахушки с Полиной. Он подхватил ее на руки, усадил на стол, начал раздевать, пока та целовала его шею.
Анжелика ворочается, тихо скулит.
—Она же проснется..— бормочет Полина.
—Не проснется, можешь орать,— усмехнулся Пятифан, опуская трусики Полины с ее бедер к коленам.
—Не проснется? Почему?— раздвигая ноги, спрашивает Полина.
—Тебя ебет?— сжимая шею Полины и тяжело дыша, спрашивает Пятифанов.—Не проснется. Полина, не еби мозги...
Проходит только минут семь, Полина уже кричит на всю квартиру, а Рома... он не понимает, что с ним. Он вбивается в ее бедра, ее стоны режут ухо: громкие, некрасивые, противные.
Пятифан зажмурился. Двигался он просто механически, а сам пытался отвлечься хоть на что-то от этих стонов — зря сказал, что она может орать. Но сквозь эти стоны он услышал...
Анжелика морщится во сне, тихонько мычит, стягивает постельное. И Пятифанов слышит это, и стоны Полины уходят на второй план. Он останавливается, поворачивает голову, но Морозова поворачивает его обратно и почти втягивает в поцелуй, двигая бедрами навстречу. Ромка отмер, схватил Полину за бедра и продолжил : быстрее, грубее, сильнее, жестче.
Полина поплыла, и в этот момент зазвонил телефон. Пятифан старался двигаться, но глаза затуманились, голова заболело, в груди что-то сжималось. И эти чувства было сильнее того, что сейчас он был на самом пике, находясь в такой же возбужденной Морозовой, но чувствовал не ее, а скулящую и трясущуюся во сне Анжелику.
Полина и не обращает внимание на телефон, Ромка подхватывает ее, ставит на ноги спиной к себе, она хватается за стол и прижимается к нему, наклоняется, а Рома сразу же словмл ее и снова погрузился, оставляя шлепок на ягодице брюнетки.
—Сука!— ругается он,— Возьми этот телефон!!
Темноволосая напуганно тянется к телефону дрожащими руками, поднимает трубку.
—Алло, Полина. Давай поговорим?— спокойно и тихо спрашивает Антон.
—Мх,— едва слышно простонала девушка, закатив глаза и падая прямо на стол корпусом.—Прямо сейчас?
—Нет... через час сможешь? Полин, мы же...
—Угу..— сглатывает она, получая очередной шлепок от Пятифанова,— Да-да-да!
—Ну... поговорим, значит?
—У..угу!
—Полина, все нормально?
—Да н..норм..
Шатен вырвал телефон, сбросил трубку, зажмурился, сделал последний толчок и зарычал, а Полина же сжала плотнее стол, готовясь к своему оргазму. Ромка нехотя делает последние толчки, оставляя Морозову дрожать, сводя ножки и прижимаясь ко всему, что можно только прижать.
—Уходи,— грубо произносит он.
—Т..ты из-за Тоши так?— собирая вещи с пола, спрашивает Полина.
—Уходи, Полина. Не в настроении,— завязывая пакет, в который он только что скинул презерватив, бормочет Пятифанов, тяжело дышит — но не от того, что было пару минут назад. От чего-то другого, из-за кого-то другого, кто сейчас стянул все постельное белье и запутался в одеяле, свернувшись калачиком, кто сейчас отчаянно пытался выбраться из кошмарного сна, но не мог.
—Мог бы и на видном месте повесить, твоя святоша не поняла бы,— фыркнула Морозова.
—Полина, уходи!— он начал кричать, скинул посуду.— Полина, слышишь? Забудь! Этого больше никогда не будет. Ты снова убедила меня в том, что обычная шлюха!
Рома засунул руку в карман натянутых штанов, холодно глянул на одевающуюся девушку и ушел в комнату, закрыв дверь. Он сел на пол, смотря в окно, затем схватился за шею, пытаясь содрать ногтями поцелуи Полины, схватился за голову. И вот, на него находит просветление, он только смотрит в сторону «своего ангела», который будто светился. Ему хотелось в душ, но больше хотелось смотреть за тем, как она успокаивалась. она перестала всхлипывать, его дыхание схватило, он сорвался и пошел на кухню.
Он не не понимал. Сейчас у него был пик — Анжелика или Полина. Или поверить в святую Любовь или продолжить быть гнойным человеком. Но самое главное — Антон. Нет-Нет, Полина не должна бежать к нему по одному звонку, пусть повозится. И если ради этого надо снова заставить Анжелику биться в кошмарах, истратить еще один презерватив из сумочки Полины — ну и пусть. Как раз разберется в своем выборе, точнее, кого выбрать. Предпочтение он отдавал не Анжелике.
Не найдя там Полину, он схватил ромашку Лики, кинулся в подъезд, босиком выскочил и из-за спины поднял Морозову на руки, занося обратно, унес ее в другую комнату.
—Ты чего?—обиженно скрипит зубами темноволосая.— Пусти! Мне к Антону надо!
—А мне не насрать на твоего Антошку?— спуская Морозову на пол, фыркает Пятифан.— Мне интересно, и с какими целями ты с собой презики таскаешь? Что, твой Тошечка тебя не устраивает?
Пустая. В углу стоит только одна кровать, шифоньер напротив — и всё. Черные занавески, не пропускающие восемьдесят процентов света. Не пропускали лучей солнышка...
Пятифанов уложил Полину на кровать, всунул ромашку ей в волосы, что Морозова восприняла как извинение и улыбнулась, откинула голову назад и кинулась снимать свою одежду.
Но ничего не произошло. Пятифан собрал ее одежду, раздеваться не стал, закрыл Полину в комнате со словами «Шлюхи платят дважды», пошел в душ. Там-то он и принял решение. Пусть лучше Анжелика.
Прошло часа полтора, Рома все-таки выпустил девушку, когда Антон позвонил той ровно 75 раз. Полина выбегает из квартиры, разговаривая с Петровым по телефону, хочет ударить Пятифана по щеке, но тот закрывает дверь перед ее носом:
—Я же сказал, что это был последний раз. Пока.
Пятифанов провернул замок, сразу кинулся к Анжелике. Она запуталась в одеяле, рыдала в подушку, что-то бормотала, звала его, просила что-то и терлась лбом об локоть. Рома хмурится, затягивает шнур штанов, вытирает руки салфеткой и медленно садится рядом. Сперва он гладит ее по волосам, затем вдруг вытирает губы и целует ее в лоб.
—Ты же... мы же не будем вместе по-настоящему, так ведь? Ты же...— он усмехнулся.— Дочка полковника, а я сын преступника. Ты будущая ментовка, а я? Нет, не будем. Поэтому и про это тебе знать необязательно.
—Рома,— хнычет она, пытаясь найти его.— Рома...
Пятифан чертыхается, снова целует ее в лоб три раза подряд, убирает мокрые волосы с ее лица, идет на кухню. Долго рыщет, но не находит ни таблеток, ни градусник. А этому он не готовился. Шатен хватает телефон, обеспокоенно падает на колени перед кроватью, пытаясь разбудить ее, но никак. Спать из-за препарата она будет еще часиков 5 как минимум.
—Алло? Киров, ты в городе? Слушай, срочно надо, дуй на хату!— его голос дрожит,— Лика... Лика, проснись! Проснись... Леха, она горячая, как печка! У меня градусника даже нет!
—Кто горячий? Не просыпается? А сколько уже не просыпается?
—Леха, приезжай, пожалуйста, я все объясню. Пожалуйста, Леха!— он сбросил трубку, откинул телефон и поднял Анжелику на руки.
—Прости. Прости, прости,— он уже укладывает ее в ванную, гладит по волосам, включает холодную воду и пытается тем самым сбить ее температуру.
Леха Киров, студент мединститута, уже через полчаса был в доме Пятифанова. Он сидел возле трясущейся Анжелики, все продолжал ее будить, расцеловывал ее лицо, извинялся.
—Эй, Айболит, кыш отсюда,— улыбается Киров, усаживаясь возле Ангеловой.— Печка, говори... ебаный в рот. Ты чего скорую не вызвал? Почему не просыпается?
Кучерявый начинает осматривать ее, пытается разбудить. Она была очень горячей, дрожала, мычала, плакала. Понимала, что во сне, отчаянно пыталась проснуться, но не могла.
—Ты че сделал? Вколол ей что-то?— осматривая след от укола на плече, спрашивает Леха.
В общем, Киров поставил ей укол, отдал какие-то таблетки и электронный градусник, дал советы, если вдруг что случится, и ушел, сбив температуру девушки.
20:26
—Рома? Ром?— испуганно подрывается Лика.
Рома подорвался вместе с ней, вытер глаза, схватил ее лицо в руки.
—Ты чего? Ангел мой, прости,— жалобно просит он, целуя ее в лоб.
Температура спадала, но Ангелова все еще была горячей. Красные глаза, распухшие и обкусанные губы, робкий взгляд, широкие зрачки. Пятифанов впивается в ее губы, извиняется в поцелуй, гладит ее по волосам, обнимает. За эти часы он как будто понял все то, чего не понимал столько времени.
—Т.. ты чего?— еще не вспомнив ничего, бормочет Ангелова, обнимая его в ответ.
—Лик, ты плакала. Что тебе снилось?— не прекращая покрывать лицо поцелуями, хрипит Рома.
Она зажмурилась. Что ей снилось? Сперва, спасибо Пятифанову, ей снилось, что происходило на самом деле, пока она спала, а стоны Полины сопровождали картинку во сне. Потом ужасные воспоминания, и только под конец ей уже начал сниться вчерашний день.
—Прости, ангелочек...
Ангелова вдруг отпрыгнула. Она отползла от него, замотала головой. Его слова, то, как он заталкивал ей в рот таблетки, как сжимал ее, удерживая, как из-за спины подошел и вколол ей что-то вроде снотворного — она так и не поняла, что это, ведь все наступило слишком быстро.
Шрам под ребром заколол, Рома притянул ее обратно. Он уложил Анжелику на кровать, рывком схватил ее запястья и сурово посмотрел, затем обнял. Снова. Снова. Снова.
Она зажмурилась, его пальцы поползли вниз под его же собственную одежду на ее теле. Анжелика только и смогла сжать крепкие плечи, пытаясь продохнуть.
—Не извиняйся. Это было лет 12 назад, я не злюсь,— выдавливает она, смотря в потолок.— Ты ведь маленьким был, да даже если бы ты сейчас это сделал... Пятифанов, я тебя люблю, разве ты не понял?
—Дура,— бормочет он.—Дура, дура ты.
—А где моя ромашка?— тихо пролепетала она, проводя рукой по своим волосам.
Шатен зажмурился. Ее ромашка сейчас в волосах Полины, хотя, зная Морозову, скорее всего эта ромашка валяется где-то на тротуаре.
—Тебя сейчас ромашка волнует? Я же чудовище, я тебя... а сегодня я тебя даже успокоить не мог, сперва таблетками напичкал, потом вообще как крыса,— Шатен замолчал, вглядываясь в ее взгляд. А Полина, пусть и дура, была права, когда говорила «Не от мира сего». Он, как минимум, никогда не видел такого взгляда, каков был у Анжелики, и это только один пункт из всех тех, что он готов был расписывать вечно.
— Я гад. Но я так волновался. И всё из-за меня, всё, Лика, понимаешь? Ты правда думаешь, что мы вместе должны быть?
—А ты не хочешь?— ласкаясь на его ладошке щекой, спрашивает Анжелика.— Это из-за папы?
—Из-за меня. Лика, из-за меня. Ты не понимаешь, мы не...
—Ты меня любишь?— перебила она.
—Люблю,— ответил Пятифан.
—И я. Какие еще проблемы?
—А разве ты их не видишь? Ты правда не видишь?
—Я вижу. Но мы будем сильнее, да? Мы же справимся?
—А если я не хочу?
—Не хочешь что? Быть со мной?
Рома опустил глаза.
—Анжелика,— впервые сказал он,— Ты не маленькая. Я устал с тобой возиться, возиться с тем, что ты постоянно меня обнимаешь, целуешь. Я как будто грязью покрываюсь...